Битва цивилизаций: секрет победы

По мнению М.Н. Тихомирова[87], новый почерк — полуустав, сформировавшийся в скрипториях московских монастырей XIV века, позволял быстрее переписывать тексты — но, опять-таки, не в десять же раз!

Нет ли тут другой причины?

На мой взгляд, такая причина есть. Это все — последствия победы русских на Куликовом поле и последующего свержения татарского ига.

Дело не в том, что с XI по XII вв. русское книжное производство совершило-де ни с того ни с сего резкий рывок, а с XIV по XV — еще один. А дело в том, что только в XV веке перестали систематически уничтожаться татарами книжные сокровища в ареале исконного русского проживания и книгоделания[88].

Перестали уничтожаться в столь чудовищно массовом количестве и сами русские читатели. Как полагает историк С.А. Ершов, суммарные людские потери русских от врагов-иноземцев с 1237 по 1500 гг. — 6518,5 тыс. человек[89], из них абсолютное и относительное большинство приходится на период, заканчивающийся взятием Москвы в 1382 году Тохтамышем (включительно).

Иначе объяснить, почему от XV века при всех прочих равных условиях сохранилось рукописей на порядок больше, чем от XIV, — невозможно.

О том, как это бывало, малое представление дает Лаврентьевская летопись, которая под 1237 годом сообщает, что из разоренного Владимира-на-Клязьме воины Батыя в качестве трофеев вывезли книги. Зачем они понадобились монголам — неизвестно. Но из культурного оборота наших предков они были вырваны навсегда. И так было c 1230-х гг. до примерно середины XV века повсеместно, кроме северных и крайних юго-западных территорий Киевской Руси.

Впоследствии татарские экспедиции, в том числе карательные, еще не раз наносили нам существенный урон. К примеру, повесть «О московском взятии от царя Тохтамыша и о пленении земли Русской» в таких словах повествует о разорении Москвы 26 августа 1382 г.: «И книг множество снесено со всего града и с сел, в соборных церквях множество наметано, охранения ради спроважено, то все безвестно створиша»[90]. То же повторилось при нашествии Девлет-Гирея в 1571 г. и т. п. (Характерно, что русские люди, чтобы защитить любимые книги от врага, сносили их под защиту церковных стен, но это не могло спасти драгоценные рукописи, и они горели, подожженные татарами, вместе с церковными стенами.)

* * *

Итак, не только место, но и время наибольшей сохранности древнерусских книг ясно и однозначно указывают: книги лучше всего сохранялись там и тогда, где и когда их не могла коснуться рука татаро-монгольского захватчика. В годы татарского ига уничтожение русских книгохранилищ на доступных татарам землях было регулярным и последовательным.

Но дело не только в непосредственном уничтожении уникальных носителей информации, также порой уникальной. Дело еще и в том, что татаро-монгольская оккупация, обернувшаяся тяжелым бременем дани и постоянным уводом в Орду и на невольничьи рынки русских людей, в том числе наиболее искусных ремесленников, систематически лишала нас экономических ресурсов развития, в том числе информационного.

Поиск «точки бифуркации», исторической развилки, пройдя которую, Русь вступила на путь вечно догоняющего Европу развития, ведет нас именно туда, в роковые 1230-1240-е годы.

Сказанное позволяет полностью поддержать вывод, сделанный Сапуновым: «Ни с чем не сравнимые потери понесла русская культура в страшные годы нашествия орд Батыя. Монголы не только нанесли нашей цивилизации непоправимый урон, они на столетия затормозили поступательное движение русского народа»[91].

Подчеркну: четверть тысячелетия длившаяся безжалостная и хищническая власть врага-инородца — не единственная, но главная причина нашего цивилизационного отставания. Сегодня делаются попытки, глядя в прошлое сквозь мутные очки толерантности и политкорректности, выдавать эту власть чуть ли не за обоюдно полезный симбиоз поработителя и порабощенного[92]. Но в подобных спекуляциях нет ни грана правды.

Во всем сказанном есть основания для некоторого сдержанного оптимизма. Невзирая на общий процесс деградации белой расы, коснувшийся едва ли не более Западного мира, чем нас, русский биологический потенциал по-прежнему вполне сопоставим с европейским и позволяет надеяться на выравнивание наших достижений по образцу домонгольского периода. Надо лишь правильно определять приоритеты развития, сосредоточившись на технологиях информации и связи.

ГЛАВА 3. СКОЛЬКО НУЖНО УМНЫХ ЛЮДЕЙ ДЛЯ СЧАСТЬЯ СТРАНЫ?

Перед нами прошло в предыдущем тексте несколько примеров, позволяющих говорить об огромной роли печатной книги в судьбе как малых, так и больших народов и даже в судьбах целых мегацивилизаций. Лицо мира, судьбы всей антропосферы изменялись в зависимости от взаимоотношений этих цивилизаций, а едва ли не главным фактором этих перемен, как выясняется, была печатная книга.

Одно из наиболее важных обстоятельств истории книгоделания вообще и книгопечатания в частности состоит в его взаимной связи с процессом становления и развития интеллигенции как особого сословия (впоследствии класса). Данная тема достойна монографического исследования, превышающего мои возможности, поэтому ограничусь здесь постановкой проблемы и кратким очерком ее.

Книга — предмет вполне бесполезный для неумеющего читать, вдвойне бесполезный — для нежелающего уметь читать.

Потребность в чтении, в книге надо заслужить, а то и выстрадать. Она не дается от рождения каждому.

Для того, чтобы книга стала главным фактором прогресса и даже мирового господства, должна была вначале возникнуть среда, книгу потребляющая, в книге нуждающаяся, книгу создающая и осваивающая.

Но и этого мало. Бывают читатели и читатели. От того, что Полиграф Шариков прочел переписку Энгельса с Каутским, в судьбах мира не дрогнуло ничего. А от того, что Володя Ульянов прочел Чернышевского и Маркса, перевернулся весь мир. Это значит, что для того, чтобы книга проявила всю свою силу, должна быть не просто читающая среда, но особая категория людей, претворяющая знания и идеи в жизнь. Должны быть профессиональные, специально обученные работники умственного труда (таково наиболее общее определение интеллигенции).

Отношения интеллигенции с книгой (и с другими носителями информации, конечно) это и есть главный фактор прогресса, двигатель истории, залог грядущих перемен в жизни всей антропосферы[93].

Отношения эти сводятся к тому, что интеллигенция вызвала книгу к жизни, создала ее, но затем попала от книги в зависимость, после чего алгоритм уже взаимных отношений установился простой: рост численности и качества интеллигенции влечет за собой рост тиражей и репертуара книг, что, в свою очередь, расширяет круг интеллигенции, вовлекая в него путем чтения все новые слои. Таким образом, общественное влияние книги и интеллигенции неуклонно возрастает в постоянном взаимодействии, являя собой некое подобие двойной спирали, устремленной в бесконечность.

Так процесс должен протекать в норме. Сбой в одной из его составляющих, будь то производство интеллигенции или производство книг, подрывает возможности цивилизационного развития, прогресса, приводит к застою.

Некоторые моменты истории этого важного процесса я хотел бы осветить.

Кстати, о благе эксплуатации

Несомненно, специалисты умственного труда появляются еще на стадии дописьменной. Это жрецы, музыканты и сказители, врачи, художники и т. д. Развитие этих профессий ставило проблему передачи специальных познаний, чему на первых порах соответствовала устная традиция.

Важно осознать факт: появление первобытной интеллигенции (если угодно, протоинтеллигенции) формировало потребность в передаче информации, а не наоборот. Спрос предшествовал предложению, выражаясь политэкономически.

Результатом явилось возникновение школы и письменности: таким было ответное предложение, адекватное спросу.

Революционные достижения в этих сферах, давшие старт гонке цивилизаций, связаны с переходом к рабовладению, в защиту которого необходимо сказать несколько слов.

Трезвомыслящему историку крайне обидно сознавать, что рабовладение как таковое оклеветано в тысячелетиях, притом по соображениям безобразно иррациональным[94]. В то время как на самом деле мы обязаны именно рабовладению всем, что любим и чем гордимся в человеческой истории: наукой и культурой. Все лучшее, что создано хомо сапиенсом, что хоть как-то вообще оправдывает его существование на Земле, создано только благодаря тому, что в некий момент у неких людей появилась возможность содержать раба, который, делая физическую работу, обеспечивал досуг своим хозяевам, а они могли использовать этот досуг для умственного труда.

Стоит задуматься над фактом: если история европеоида насчитывает, по современным данным, около 50 тысяч лет, а история науки и культуры, по большому счету, — всего около 7 тысяч лет (совпадая с возникновением рабовладельческих обществ), это означает лишь одно: не знавшее рабовладения общество 43 тысячелетия топталось примерно на одном месте, не способное к дальнейшему развитию. Ученые отмечают даже, что на протяжении многих тысячелетий имел место не прогресс, а регресс кроманьонца, поскольку древние стоянки, как ни странно, уступают древнейшим по ассортименту и качеству изготовления изделий из камня, рога, кости и дерева. Хотя потом снова наблюдается технологический подъем.

Так, в безнадежно отсталом, почти застойном существовании протекло шесть седьмых истории белого человечества (а многие небелые народы вообще не вышли из этого состояния: австралийцы, тасманийцы, новозеландцы, папуасы, племена бассейна Амазонки, Центральной Африки и мн. др.). Медленно-медленно накапливались хозяйственные технологии, повышающие производительность труда и позволяющие сохранять запасы. Но в один прекрасный день человек научился производить и сохранять больше, чем мог потребить сам со своей семьей. И тогда включился механизм эксплуатации человека человеком, после чего всего лишь за одну седьмую своего существованья сообщества европеоидов и монголоидов взлетели до звезд в прямом и переносном смысле, попутно создав вообще все, что мы ценим в антропогенной сфере жизни. Досуг — и отделение умственного труда от физического: вот наиболее драгоценное детище рабовладения.

Рабовладение со временем сменится феодализмом, потом капитализмом и т. д. — но суть останется навечно: эксплуатация человека человеком как основа разделения труда.

Какое отношение имеет это к школе и книге? Самое прямое.

Как известно, само слово «школа» происходит от греческого термина, означающего досуг, свободу от физических занятий[95]. И это так знаменательно!

Здесь мы должны вернуться к нашей теме и раскрыть связь школы и книгоделания.

Для этого мы вновь обратимся все к тем же трем великим, вечно соперничающим, цивилизациям, более всего близким нам по времени и месту своего развития. А значит, более доступным для исследования.

Китай

Если верить древним письменным источникам, первые школы в Китае появились в 3-м тысячелетии до н. э.

Это были двоякого рода училища: «сюй» и «сян». В школах сюй учили военному делу, в частности стрельбе из лука и т. п. А школы сян были замечательным социальным изобретением, позволявшим решить одновременно проблему двух непростых возрастов: юности и старости. Сян располагались в своего рода домах для престарелых, которым поручалось обучать и наставлять молодежь. Таким образом, знания и жизненный опыт передавались новым поколениям, жизнь стариков обретала смысл, а их пропитание становилось заслуженным.

Но были ли то школы в полном смысле слова? Пожалуй, нет: в них не было ни системы, ни обязательного набора предметов, ни учебных программ. Грань между воспитанием и обучением еще не была четко проложена, и устная передача опыта и знаний вполне могла удовлетворять процессу такого научения.

Настоящая школа появляется в эпоху Шан-Инь (XVI–XI вв. до н. э.); для ее обозначения использовалось слово «сюэ» (учить, учиться). Тогда в Китае процветало рабовладение, а сословно-классовые границы были очень жестки; в сюэ могли учиться лишь дети свободных и состоятельных людей, которым надлежало знать шесть искусств: мораль, письмо, счет, музыка, стрельба из лука, управление лошадью.

На смену эпохе Шан-Инь пришла эпоха Чжоу (XI–III вв до н. э.), но и в этот период в школах обучались лишь дети из высокопоставленных слоев — в столице (го-сюэ), и менее родовитой знати — в провинции (сан-сюэ).

В плане истории информатики это был период относительно широкого освоения иероглифического письма. Ибо ко времени возникновения первых школ им владели лишь т. н. «пишущие жрецы» — весьма малочисленные грамотеи, передававшие свое священное знание только по наследству, оберегая от профанов. Школы сюэ пробили важную брешь в стене жреческой замкнутости, и письменность стала обязательной принадлежностью высших сословий.

Как мы помним, поначалу иероглифы вырезались на черепашьих панцирях и костях различных животных. В VIII в до н. э. для письма стали использовать бамбуковые пластины, на которых писали преимущественно соком лакового дерева с помощью заостренной бамбуковой палочки, а также шелковую ткань и тушь.

Такова была материальная основа обучения в древнейшем Китае. Ее ограниченность во многом соответствовала ограниченному контингенту обучаемых. Но вскоре изменение границ массовой образованности повлекло за собой большие перемены и в технологии письма.

Все это было связано с личностью Конфуция (551–479 до н. э.) и его концепцией образования, по которой Китай живет уже две с половиной тысячи лет. Недаром гениальный мудрец считается божественным покровителем науки и образования.

Конфуций, если можно так выразиться, пришел вовремя. Дело в том, что Китай как общественная система значительно, на многие столетия, обогнал весь мир. В то время, как наиболее передовые народы на Земле строили великие рабовладельческие цивилизации, в Китае уже во второй половине 1-го тысячелетия до н. э. начался активный переход от рабовладельческого (а местами и общинного) строя к феодальному. Появились феодалы-землевладельцы, но появились и огромные массы лично свободных крестьян. Те и другие нуждались в воспитании.

Конфуций создал свою, соответствующую времени, школу, где, по преданию, прошли обучение до 3 тыс. учеников. Его теории и практики заложили основу всеобщего среднего образования в Китае.

Педагогические взгляды Конфуция дошли до нас в трактате «Лунь Юй» («Беседы и суждения»), запечатлевшем беседы философа с учениками. В главе «Об учении» излагаются задачи и программа девятилетнего образования и воспитания. Последователи Конфуция за четыре столетия составили трактат «Книга обрядов» (IV–I вв до н. э), где школьное образование признается необходимым для любого человека: «Думай о том, чтобы постоянно пребывать в учении».

В недолго длившийся, но исторически очень значительный период династии Цинь (221–207 до н. э.) в Китае сложилось централизованное государство на базе окончательно утвердившегося феодального землевладения. Это повлекло за собой изменение системы образования: впервые она стала централизованной. Оттоле и вплоть до начала ХХ века эта система состояла из двух основных типов школ — казенных школ Гуань сюэ и частных школ Сы сюэ. Начальное образование китайцев стало более-менее стандартным и массовым. Тогда же было впервые осуществлено упрощение и унификация иероглифической письменности, что также способствовало расширению круга грамотных.

Ко II в. н. э. конфуцианство во всем Китае стало незыблемой основой педагогики. Для того, чтобы воплотить завет Конфуция «государь должен быть государем, сановник — сановником, отец — отцом, сын — сыном», необходимо было всем и каждому дать соответствующее его будущему жизненному пути воспитание и образование.

Торжество заветов мудреца выразилось, в первую очередь, в том, что школа превратилась в важную отрасль государственной политики, а образованность получила широкое распространение. Именно тогда в китайском народе — сверху донизу — сложился культ знаний и учения, а престиж ученого поднялся как нигде высоко. Даже на эротических рисунках и гравюрах, всегда в изобилии создававшихся в сексуально раскрепощенном Китае, часто «присутствуют атрибуты интеллектуальности — книги, свитки, тушечница, перья или кисти»[96]. Стало невозможно сделать карьеру, получить самомалейший пост, не сдав соответствующего экзамена, а это было доступно только человеку, имеющему хотя бы школьное образование. Такой системы не было нигде в мире. (Напомню попутно, что сравнительно недавно, в начале XIX века М.М. Сперанский попытался убедить Александра Первого в необходимости ввести экзамен на все чиновные вакансии, и это стало одной из причин его опалы и ссылки в Нижний Новгород.)

В эпоху Хань (206 г. до н. э — 220 г. н. э.) в Китае стала формироваться трехступенчатая система образования, состоявшая из начальных, средних и высших учебных заведений. В системе государственных школ появились первые высшие школы, как специально для знати — Школа сынов государства (Го Цзы Сюэ), так и общегосударственная императорская высшая школа Тай сюэ, заслуживающая имени университета того времени. Они создавались центральными властями для обучения детей из богатых семей. В каждой такой высшей школе могло обучаться до 300 человек. Высшие школы процветали, их количество стало расти.

Учили, разумеется, только мальчиков (с восьми лет), но независимо от происхождения. Обязательным минимумом было обучение чтению, письму и счету. Дополнительные программы зависели от состоятельности родителей: кто мог — оплачивал учителя, обычно из студентов, а кто не мог — отдавал ребенка в бесплатное городское или сельское малое училище. Там одних учили ухаживать за грядками и полем, а других — этикету, приему гостей, верховой езде и стрельбе из лука. По китайским установлениям, на государственные нужды нельзя было у людей отбирать ничего, составляющего жизненную необходимость человека. Государство не мешало, а помогало людям жить, и за обучение детей из народа плата не взималась.

В 14 лет детей правителей, сановников, ученых и врачей, а также выделившихся блестящими способностями детей простонародья, направляли в Высшие училища, где учили постигать начала вещей, очищать свои желания, исправлять и совершенствовать себя и управлять людьми.

Понятно, что потребность в письменных принадлежностях и в обучающей литературе возросла настолько, что прежние технологии не могли ее удовлетворить.

Надо ли удивляться, что именно в период династии Хань появилась и сразу широко распространилась бумага и первые деревянные печати, что позволило осуществить подлинную революцию в средствах обучения и открыло прямую дорогу к созданию китайских рукописных, а там и печатных книг.

В дальнейшем, в течение III–X вв., система просвещения в Китае благоприятно развивалась и регламентировалась: был расписан учебный год, порядок учебы, каникул, экзаменов. С 606 г. к государственным экзаменам допускались все, независимо от происхождения. Спрос на талант и ученость рос в государстве непрерывно.

Как известно, конфуцианство — не религия, скорее свод нравственных и житейских правил. Поэтому было бы неправильно делить китайскую ученость на светскую и церковную. Знание канонических конфуцианских книг осталось главным требованием к экзаменующимся, но оно вовсе не превращало студента в оторванного от жизни богослова. А кроме того — наряду с этим требовалось знать арифметику, историю, географию и юриспруденцию, владеть искусством каллиграфии, уметь вести беседу и сочинять в рифмованном виде литературные произведения!

В период правления династии Суй (581–617) сеть государственных учебных заведений, особенно высших, заметно расширилась. А следующая династия — Тан (618–907) и вовсе считается золотым веком китайской интеллигенции, веком расцвета литературы и искусства.

Завоевание Китая монголами не внесло никаких роковых изменений в систему образования, напротив, только разнообразило ее. В конце XIII — середине XIV в. при монгольской династии Юань (1279–1368) действовала обширная сеть учебных заведений (ок. 25 тыс. в 1289 г.), добавилось множество монгольских школ и даже специальная академия для монгольской аристократии. Возникли специализированные математические, медицинские, астрономические и др. школы.

В правление династии Мин (1368–1644) значительное увеличение сети элементарных учебных заведений сделало грамотность почти всеобщей. В Пекине и Нанкине были созданы новые высшие учебные заведения специально для подготовки кадров высшей администрации. Особая высшая школа, где предлагалась программа из 30 курсов, была учреждена для обучения детей императорской фамилии.

Благоприятнейшие для просвещения времена привели китайское книгопечатание к небывалому расцвету. Как мы помним, именно в эпоху Мин опытный печатник уже изготавливал в день до 1500 двухстраничных листов, и к XVI в. полностью сложился классический вид китайской печатной книги.

Вместе с тем, как это бывает в истории, в ту же эпоху величайшего процветания и культурного подъема в китайском обществе наметились признаки стагнации и надлома. Система производства интеллигенции впала в затяжной кризис, о причинах которого я здесь не сужу (возможно, к ним относится т. н. «кризис перепроизводства интеллигенции» — опасное явление, не раз отмеченное в истории).

Проявления кризиса были таковы. Излишняя мелочная регламентация засушила и формализовала живой процесс познания и совершенствования. От экзаменующихся больше не требовалось знания важнейших наук (арифметики, истории, географии) и т. д., экзамены требовали лишь пустой зубрежки. Появилась поговорка: «Чтобы выдержать экзамен, нужно обладать резвостью скакуна, упрямством осла, неразборчивостью вши, выносливостью верблюда».

Видный публицист Ванг Шу Ен (1472–1528) писал о недоверии, которое стала вызывать традиционная школа, лишившаяся творческого начала: «Учителя наших детей не делают ничего иного, как учат повторять громким голосом фразы и письменно воспроизводить учебник. Они… выказывают свою неспособность вести детей по пути добродетели… Сами же дети смотрят на школу как тюрьму, куда отказываются войти. Они видят в своих учителях злодеев и врагов и не желают с ними встречаться».

Последовавшее за сим завоевание Китая манчьжурами окончательно ввергло китайское общество в застой, продлившийся вплоть до начала ХХ века. Вопросами национальной модернизации в отсутствие национальной элиты некому стало озаботиться. (В противоположность Японии, закалившей свой национальный характер в ходе трехсотлетней самоизоляции и с честью вышедшей потом на путь модернизации под водительством своих природных лидеров.) Это коснулось и системы образования, так и не дождавшейся чаемых перемен. Страна все больше погружалась в ложную самодостаточность, отказываясь адаптировать достижения мировой мысли.

Как мы помним, этому периоду соответствует застой и в книжном деле Китая.

Зависимость книгоделания от состояния системы образования, таким образом, на примере Китая вполне очевидна. Стагнация второй привела к стагнации первого.

Страны ислама

В отличие от Китая, в арабском мире все начальное образование было подчинено религиозным задачам. Главный предмет был — изучение арабской грамоты ради того, чтобы читать и учить Коран. А дабы ученик мог не только читать, но и писать, проводились диктанты. Ни в городах, ни в селениях не было школ, кроме частных религиозных (китаб), которые до XII в. даже не имели особых помещений; занятия проходили в мечетях, реже — в доме или лавке. При этом местные духовные и светские власти держали под строгим контролем все содержание обучения на предмет соблюдения канонов ислама.

Обучение было платным, но о плате (как правило, невысокой) учитель договаривался непосредственно с родителями ученика. Это свидетельствует, с одной стороны, о понимании населением необходимости образования, а с другой — о том, что халифат (в отличие от имперского Китая) не воспринимал эту задачу как свой долг и пустил дело просвещения на самотек, отдав обществу всю инициативу в данном вопросе.

Научившись читать и писать, юноша (а в некоторых странах и девушка) мог претендовать на второй (высший) уровень образования в просветительских кружках — фикхах и каламах. Но и тут занятия обычно проходили в мечетях и были платными. Учитель сидел на застланном коврами полу в центре, а по кругу рассаживались ученики. Таких кругов в огромных мечетях столичных городов могло одновременно рассаживаться несколько десятков.

Второй уровень образования подразумевал постижение, кроме богословских дисциплин (изучение преданий о жизни пророка Мухаммеда, мусульманское право, арабская филология, риторика и собственно богословие), также и светских наук. Таковыми считались: этикет, каллиграфия, логика, математика, астрономия, медицина и другие естественные науки. Основным авторитетом в этой области наук для мусульман служил Аристотель, чьими идеями пронизывалось все обучение.

Особо стоит отметить мусульманскую Испанию, где в Х веке народное просвещение было поставлено на широкую ногу при Абдурахмане III (912–961) и Галеме II (961–976). В одной лишь Кордове насчитывалось около 80 учебных заведений, в том числе несколько высших школ, но школы и библиотеки открывались также и по всей стране. Причем ученики многих китабов получали одежду и еду, а занятия изящной словесностью дозволялось посещать и женщинам. Высшие школы, помимо Кордовы, славились в Толедо, Саламанке, Севилье.

Учебный процесс состоял по большей части в том, что ученик читал заранее подготовленный преподавателем текст, а тот комментировал его по ходу чтения или читал лекцию, тематически связанную с прочитанным. Прочие студенты конспектировали то и другое.

Такой метод преподавания требовал большого расхода бумаги для записей и конспектов (с бумагой в арабском мире уже с IX века проблем не было), но зато позволял обходиться малым количеством источников (книг), поскольку одному чтецу внимали многие слушатели одновременно. Как мы помним, каллиграфия была развита в мире ислама необычайно, а потому для средневековой системы образования книг, в общем-то, хватало.

Что касается университетов на Востоке, то правильнее было бы говорить о высших школах и заведениях университетского типа, которыми становились отдельные, наиболее выдающиеся медресе (по-арабски: «место, где изучают»), а также так называемые «дома мудрости». Эти дома, первый из которых появился в Багдаде при халифе Мамуне (786–833), предназначались для встреч и дискуссий наиболее выдающихся местных интеллектуалов. Сюда приходили обменяться мнениями известные ученые, здесь накапливались богатые собрания рукописей, вырастали целые библиотеки, действовали лекционные залы.

Багдадский Дом Мудрости сравнивали с платоновской Академией, сюда были собраны выдающиеся ученые со всего халифата, в том числе из Средней Азии и Ирана. При Доме Мудрости существовала библиотека «Хизанат ал-Хикма». Помимо философских и богословских задач, перед учеными ставилась задача перевода на арабский язык индийских и древнегреческих трудов по астрономии, математике, медицине, алхимии, философии и т. д. Глава переводчиков Дома Мудрости Хунайн-ибн-Исхак ал-Ибади, владевший четырьмя языками, перевел на арабский на только Платона и Аристотеля, но и труды знаменитых основоположников греческой медицины.

Мусульманские университеты появились намного позже китайских, но заметно раньше европейских и служили для тех образцами. Самое первое медресе было открыто в Марокко в 859 году. В Багдаде первое медресе была создано в 1055 г, но самым знаменитым стало багдадское медресе Низамейи, основанное в 1067 г. политическим деятелем аль-Мульком. К XIII веку многие медресе уже работали во всех исламских странах, в том числе в Бухаре, Самарканде, Среднем Поволжье, Башкирии и др.

Характерно, что в отличие от Китая, эти исламские университеты изначально открывались и существовали на средства богатых меценатов (в том числе на личные средства правителей) и имели статус частных учебных заведений.

Правда, со временем халифат стал брать многие расходы на себя, обеспечивая студентов жильем, продовольствием, небольшим денежным пособием, выплачивая жалованье преподавателям. Иногда власти полностью финансировали медресе, как это было в Басре, Исфагани, Герате, Мерве и других городах. Но в общем и целом это были негосударственные заведения.

Учебники для них зачастую создавались крупными учеными. Так, Бируни создал пособие для обучения математике, астрономии и географии под названием «Вразумление началам звездочетства». Медицину изучали по энциклопедии, составленной ибн Рушдом, по трактатам Авиценны. И т. д.

Как видим, развитие образования на мусульманском Востоке выглядит как естественная потребность самого общества, а не осознанная цель государства. Оно взращивало потребность в чтении, в книге не меньшую, если не большую, чем в Европе.

Конечно, огромное количество переписчиков и каллиграфов отчасти удовлетворяли своими трудами этот спрос, но не могли обеспечить сохранность знаний и преемственность традиций в должной мере. К примеру, упомянутый выше Дом Мудрости в Багдаде был разрушен 12 февраля 1258 года взявшими город войсками монгольского хана Хулагу, а все сберегавшиеся в нем книги оказались попросту выброшены в реку Тигр[97]. Поскольку среди рукописей было немало уников, потеря оказалась невосполнимой.

Тем более жестоким выглядит противоречие между этой высокой потребностью и запретом на книгопечатание, веденным Селимом Грозным в 1517 году. В результате спрос исламской интеллигенции на печатную книгу так и не был удовлетворен вплоть до ХХ века, что привело к недоразвитию и дефективности самой интеллигенции и как следствие — к деформации всей надстроечной сферы Оттоманской империи и ее наследников.

Мусульманское общество создало многочисленную интеллигенцию с большими интеллектуальными и духовными запросами, но государственная машина Османов воспрепятствовала удовлетворению этих запросов. Напрашивается сравнение с непропорционально крохотными ножками-копытцами китайских аристократок, бесчеловечно изуродованными жестким бинтованием с самого рождения и лишенными нормального развития. Такими ножками интересно любоваться, вот только стоять и ходить на них слишком трудно: опора мала.

Приведенные сведения лишь добавляют новые печальные подробности к истории захирения исламской цивилизации, проливают дополнительный свет на естественные причины этой глобальной трагедии. А сам факт захирения позволяет вновь подчеркнуть мысль о необходимости соответствия процесса книгоделания — процессу формирования интеллигенции.

Европа

Итак, в Китае сбой (ошибки) в системе государственного воспроизводства интеллигенции повлек за собой торможение в развитии книгоделания. А в странах ислама, наоборот, запрет на книгопечатание трагически отразился на процессе негосударственного воспроизводства интеллигенции, снизив ее творческий потенциал. То и другое роковым образом сказалось на результатах гонки цивилизаций.

Европа счастливо избежала обеих опасностей и выбилась в лидеры.

Как школа, так и традиции письменности всем европейским народам достались в наследство от Римской империи, точнее даже — от того, не имеющего твердых границ исторического и духовного явления, которое мы называем Pax Romana. Но и то, и другое постепенно менялось. Причем первоначальные изменения испытывала школа, а они влекли за собой изменения в письменной традиции. В паре «школа — книга» первая всегда была ведущей, а вторая — ведомой.

В раннесредневековой Европе к концу III — началу IV века на смену античной школе устанавливаются три типа новой, христианской начальной школы: приходская, епископская и монастырская. Они различались как уровнем образования, так и степенью светскости, их количество неуклонно росло с ростом городов и монастырей.

Базой для обучения были, естественно, книги, скриптории, библиотеки. Но они появляются не враз, обвально, и даже не синхронно с указанным разделением школы. В те времена изготовление текстов еще не было поставлено на поток и было делом одиночек. Однако значительные сдвиги в книгоделании все же происходят уже в IV столетии: пергамент, изобретенный во II веке н. э., начинает вытеснять папирус из сферы книгоделания, и одновременно происходит связанная с этим важнейшая реформа книжной технологии: книга-свиток заменяется книгой-кодексом.

По мере увеличения числа грамотных кадров, спрос на книгу возрастает.

Ответом на этот спрос явились специальные мастерские — скриптории, начиная с самого первого, созданного Кассиодором (487–575) недалеко от г. Сцилаце на берегу Тарентского залива. О масштабах его деятельности легко судить по тому, что некоторые изготовленные там рукописи, сохранились до наших дней. Следующий крупный центр книгоделания — Луксейский монастырь, основанный в Бургундии в 590 г. ирландским монахом Колумбаном (550–615). Данный скрипторий прославился в Европе настолько, что в начале VII в. королева Батильда учредила монастырь в Корби близ Амьена и пригласила туда знаменитого Колумбана и луксейских монахов-переписчиков. В результате образовался новый крупный скрипторий, где были созданы сотни рукописных книг. Тот же Колумбан, великий просветитель своего времени, в 613 г. отправился в Италию, где успел основать еще один монастырь со скрипторием — Боббио. Впоследствии библиотека при этом монастыре стала знаменитейшей во всей средневековой Европе. В VIII–IX вв. ирландские монахи, продолжатели дела Колумбана, создали иные монастыри по берегам рек Маас и Рейн, а к концу XI в. и в Регенсбурге, Бамберге, Нюрнберге. При монастырях неизменно возникали скриптории. Эта традиция без особых изменений дожила до Гутенберга.

Работы монахам-переписчикам хватало. К примеру, при Карле Великом (747–814) во всей Франкской империи был установлен принудительный характер школы для всего населения. Правда, при его преемниках он был благоразумно отменен. Однако расплодившиеся в большом количестве монастырские школы, как внутренние, для клириков, так и внешние, для населения, остались и продолжали действовать.