Битва цивилизаций: секрет победы

На Руси свиткам тоже порой отдавалось предпочтение до весьма поздних веков; так, Соборное Уложение 1649 года, хранящееся в Московской Оружейной палате, представляет собой свиток толщиной от 22 до 26 сантиметров, свитый из ленты, склеенной из 959 листов пергамента общей длиной в 30 метров. Конечно, читать кодекс, листая страницы, чтобы найти нужное место, было проще, чем разворачивать такой рулон, но традиция есть традиция.

Искусство рукописной книги (манускрипта) развивалось в Европе с глубокой дрености, не прерываясь. Но на Русь книга, изготовленная в виде кодекса на пергаменте, массово попадает лишь с Х-ХI веков, чем знаменуется совершенно новая эпоха в истории нашего народа. Кратко и точно высказался о сути произошедшего Б.В. Сапунов:

«В XI в. произошел качественный скачок в развитии русской культуры. За весьма короткий в исторических масштабах отрезок времени, равный жизни двух-трех поколений, Русь вышла, как бы сказали теперь, на уровень европейских стандартов в области культуры. Этот скачок мог произойти только тогда, когда общество получило в свое распоряжение достаточное количество средств хранения и передачи информации во времени и пространстве. Таким средством была древнерусская книга»[43].

Информационный расцвет на Руси в XI–XII веках

Итак, грамотность и письменность на Руси существовали издавна и ко времени, интересующему нас, были распространены довольно широко в городской среде.

Другое дело книжность, сотворившая среди наших предков грандиозную информационную революцию. Приходится признать, что усиленное распространение книжной культуры и грамотности пошло только с утверждением христианства и при явной гегемонии Византии, возобладавшей над более ранними влияниями западных и дунайских славян. Только в XVI веке наше национальное русское нутро вырвется, наконец, из-под гнета византийского канона и обретет самобытную неповторимость в искусстве, распустится экзотическим (с точки зрения человека нерусского) «вертоградом многоцветным». Чтобы через столетие подвергнуться жесточайшей контратаке на Соборе 1666 года, а еще через столетие попасть под новое духовное иго, на этот раз уже западного происхождения. И уйти в тень вплоть до эпохи историзма 1880-х годов, навсегда оставив незабываемый праздничный и фантастический след, источник вечного вдохновения в душе русского эстета и художника.

После массовой адаптации кириллической азбуки в Х веке, книжный поток разнообразного содержания на славянских языках хлынул на Русь отовсюду, в первую очередь из Византии и Болгарии. Под влиянием этих образцов начинают работать и собственно русские переписчики, в первую очередь великокняжеские, а там и монастырские. Лаврентьевская летопись рассказывает о главном из русских скрипториев раннего периода:

«И бе Ярослав книгам прилежа и почитая е часто в нощи и в дне; и собра писце многы и прекладаше от грек на словеньское письмо, и списаша книгы многы и сниска, ими же поучашеся вернии людье… насея книжными словесы сердца верных людей… Ярослав же се, якоже рекохом, любим бе книгам, многы написав положи в церкви святой Софьи, юже созда сам»[44].

Историк русской церкви Е.Е. Голубинский считал, что у Ярослава Мудрого могло работать не более 20 переписчиков книг. Так ли это, знать нельзя, но ясно, что этот скрипторий уже не был ни первым, ни единственным на Руси [45], иначе откуда бы он собрал «писцов многих»?

По общепринятому мнению, книги писались и переписывались именно при княжеских дворах, монастырях и церквах. Занимались этим, если можно так выразиться, канцелярские служащие, но преимуществено священнослужители и монахи. Последним это вменялось в обязанность: сохранился церковный Устав князя Всеволода Мстиславича начала XII в., в котором сказано, что если «поповский сын грамоте не умеет», то он превращается в изгоя[46], то есть выбывает, изгоняется из своего сословия.

Когда была написана первая русская книга-кодекс на пергаменте? Мы точно этого не знаем. Сегодня самыми ранними (рубеж Х-XI вв.) из сохранившихся кодексов принято считать Киевский миссал (листки, написанные глаголицей, перевод латинского миссала, т. е. чинопоследования обедни), а также кириллическую рукопись краткого Евангелия апракос (т. н. Савина книга, названная по имени упомянутого в ней попа). Но утверждать, что нет и не было ничего более древнего в этом роде, нельзя.

Существует древнейший общепризнанный шедевр русского книжного искусства: «Остромирово Евангелие», написанное в 1056–1057 гг. на пергаменте дьяконом Григорием для новгородского посадника Остромира, приближенного князя Изяслава[47]. Но нигде и никогда традиция рукописной книги не начиналась сразу с образцов такого уровня. Этому должны были предшествовать научение, опыт, практика, вызревание мастерства. Есть многие доказательства, что этот опыт начал накапливаться задолго до того.

Так, известна маргиналия новгородского священника Упыря Лихого, гласящая, что он в 1047 г. переписал глаголическую рукопись. Кроме того, в Реймсском Евангелии (национальная французская реликвия, на которой присягали французские короли) содержится часть, написанная кириллицей и представляющая собой Евангелие, привезенное во Францию той самой киевской княжной Анной, что вышла замуж в 1051 году за французского короля. Естественно, текст был написан до этой славной даты. Летописные сведения о скриптории отца Анны, Ярослава Мудрого (а он умер в 1054 году), подтверждают и без того ясное умозаключение.

Скрипторий Ярослава был в первую очередь ориентирован на формирование княжеской библиотеки, которая, возможно, располагалась непосредственно в храме св. Софии и насчитывала, по предположению историков, до 500 книг[48].

Надо полагать, ни высокая стоимость книжного делания, ни сложности организации этого процесса — от изготовления пергамента и чернил до создания подчас драгоценных переплетов с золотыми, серебряными окладами, усыпанными самоцветами, — не останавливали высокородных и богатых книголюбов. Книга еще воспринималась как штучное высокохудожественное и высокоинтеллектуальное изделие, требующее от изготовителей таланта и ума. Средневековое отношение художника к своему творчеству распространялось, несомненно, и на книгу. А именно: художник творил как бы перед Богом, исполняя высший долг, не считаясь с расходом времени и труда, не экономя на материалах[49], не рассуждая об «экономической целесообразности» духовного подвига и не собираясь наживаться на своем произведении. Обретаемая им заслуга имела гораздо более высокий, сакральный ранг.

Однако к началу XII в. спрос на книги растет, возникает книжный рынок, книга, все же, становится товаром. Появляется особая профессия книжного переписчика, духовный подвиг делателя книги преобразуется в ремесло, в дальнейшем появляются корпорации переписчиков, использующих разделение труда (так, Рязанская кормчая 1284 г. была написана 5 писцами). Книги начинают воровать, как представляющий ценность предмет[50]. Происходит заметное упрощение технологий как следствие перехода к изготовлению массовой продукции, к постановке книгоделания «на поток»[51]. По сравнению с массовой «берестяной» грамотностью низов это означало переход на более высокий качественный уровень.

К концу XII — началу XIII века книга все шире проникает в народ. Поразительные и наводящие на неожиданные выводы находки дали раскопки Старой Рязани, погибшей от нашествия Батыя. А.А. Монгайт по результатам многолетних трудов на месте испепеленного в декабре 1237 г. города отметил важный факт: «В Старой Рязани в рядовых жилищах часто находят медные застежки книжных переплетов — единственная хорошо сохранившаяся в земле деталь от древних рукописных книг. Книги были не только у богачей — книжные застежки найдены также в жилищах ремесленников, в полуземлянках бедноты»[52].

Теперь уже не только грамотность, но и книжность становится массовой. Однако в отличие от берестяных грамот, обслуживавших почти исключительно светскую сторону жизни русского люда, важнейшей особенностью русской книжности изначально была ее сугубая клерикальность. Подробнее об этом сказано ниже.

Тут надо сделать оговорку: судить книговедам о русских манускриптах XI–XIII веков приходится по единичным сохранившимся в наличии экземплярам. По предположению исследователя В.Б. Сапунова, до наших дней дошло менее одного процента былых книжных богатств Древней Руси раннего периода[53]. Так что абсолютно достоверно охарактеризовать их мы не можем. Как не можем и обрисовать горизонты востребованности книги в русской публике. Если широкая, почти всенародная грамотность русских, засвидетельствованная берестой, является очевидным их отличием от европейцев, то сравнивать отечественный круг читателей книг с западным трудно, ибо недостаточно данных.

Впрочем, как всякая технологическая новинка, пергаментная книга на Руси должна была вначале стоить безумно дорого (вспомним, какие цены платили богатые люди за первые персональные компьютеры еще недавно!). Вплоть до XIII века пергамент был привозным, импортным, что не позволяло снижать цену на готовую книгу. Ее сравнительную стоимость легко понять, зная, что князь Владимиро-Волынского княжества Владимир Василькович в 1288 году купил у вдовы протопопа «Требник», заплатив за эту не самую большую из книг 8 гривен кун. В то же самое время целое село он же купил за 50 гривен кун[54]. Соотношение, во многом объясняющее и позднее появление у нас манускриптов, и их медленное распространение в народе, вне княжьих, монастырских и редких купеческих библиотек.

Впрочем, главные вопросы, встающие перед исследователем русской книжности, имеют отнюдь не экономический уклон.

Нас, в первую очередь, интересуют три вещи: какую по содержанию книгу предпочитали делать и читать на Руси в домонгольские времена; сколько было книг в обращении у публики той эпохи; что случилось с этим книжным массивом. Начнем по порядку.

Репертуар

Уже в середине XI в. на Руси было довольно людей, «…преизлиху насытившихся учения книжного» (к ним обратился митрополит Иларион в своем «Слове о законе и благодати»). Чем же именно они насыщали свой духовный голод?

В этом отношении у всех историков книги царит более-менее единое мнение: «Переписывались практически только священные и богослужебные книги, святоотческая и богословская литература и т. п. А вот богатая светская литература Византии, продолжавшая традиции античной, за немногими исключениями не дошла до восточных славян, что характерно»[55].

Еще в конце XIX в. среди 708 русских, сербских и болгарских пергаментных рукописей XI–XIV вв., выявленных Н.А. Волковым, проявилась четкая закономерность. Больше всего по количеству — 470, но немного по наименованиям богослужебных книг (апостолы, евангелия, псалтири, минеи, триоди, стихирари, ирмологии, кондакари и некоторые другие). На втором месте книги четьи, т. е. входящие в круг обязательного христианского просвещения[56] (минеи, торжественники, соборники, прологи, златоустники, златоструи, земные раи, пятидесятницы, патерики, агиографические сочинения, творения отцов церкви и толкования на них и т. д.), — 218. Меньше всего книг, не связанных с религиозными потребностями, мирских (изборники, палеи, хронографы, летописи, измарагды, юридические сочинения вроде «Русской Правды», памятники светской литературы, такие как «Слово о полку Игореве», «Моление Даниила Заточника», княжеские родословцы), — таких всего-навсего 20[57]. Примерно такое же соотношение дает список Археографической комиссии.

Б.В. Сапунов признавал по этому поводу: «Имеются основания полагать, что соотношение сохранившихся богослужебных и четьих книг домонгольского времени (24:11) в какой-то степени отражает их действительное соотношение в XI–XIII вв.». Однако дальше он необоснованно предполагал: «Но отношение первых двух групп к третьей (24:11:1), выведенное по уцелевшим рукописям, не может отражать действительную картину, имевшую место во времена Древней Руси. Вероятно, и абсолютное, и относительное число книг светского содержания было более значительным[58]». Аргументов в пользу своего предположения он не привел.

Излишне оптимистичным представляется и такое его мнение: «Русь в исторически короткий срок смогла получить из Византии и других стран огромную сумму информации по самым различным областям знаний раннего средневековья — богословию, философии, искусству, истории, литературе, юриспруденции, географии, астрономии, зоологии и т. д. и т. п.»[59]. Если бы это все было действительно так, то пропорции светской и духовной древнерусской книги явно были бы иными. Да и репертуар светской книги был бы несравненно более обширным.

Все, напротив, свидетельствует о том, что ранняя русская книга в основном предназначалась именно для покрытия церковных и околоцерковных потребностей, служб и треб в первую очередь. Не случайно от домонгольского времени одних только евангелий дошло 45: эта книга, основополагающая для христиан, — явный и абсолютный чемпион среди переписанных русскими руками древних книг.

О том, что соотношение церковной и светской книги в раннем периоде русской книжности соответствовало списку Волкова и Археографической комиссии, говорит и тот факт, что оно почти не изменилось ни в послемонгольском XV веке, ни в эпоху русских первопечатных книг, ни даже в куда более обмирщенном XVII столетии. Следует полагать, что такова была постоянная основа русского духовного интереса, его характерный вектор, национальная особенность.

Эта особенность бьет в глаза при сравнении репертуара русских и западных инкунабул. В последнем случае научная, познавательная литература занимает гораздо большее место: свыше 30 % наименований против 2,7 %, разница более чем десятикратная.

Сам Сапунов признает: «Книги церковного обихода переписывались сотни и тысячи раз, памятники церковной литературы — десятки и сотни, а “Изборники” изготовлялись в одном-единственном экземпляре по вкусу заказчика»[60]. Между тем, именно «Изборники» — средневековые энциклопедии — содержали в себе, наряду с богословскими рассуждениями, упомянутую Сапуновым «огромную сумму информации»: сведения по астрономии и астрологии, математике и физике, зоологии и ботанике, истории и философии, грамматике, этике и логике. Но эти знания, большей частью переводные, оставались безвыходно в кругу немногих избранных русских читателей. К их числу относились, в первую очередь, некоторые князья, например, Иван Калита, в отличие от своих детей.

Приведу яркий пример. Благодаря трудам акад. А.А. Шахматова и знатока древнерусского летописания М.Д. Приселкова известно, что в 1037–1039 гг. при Софийском соборе был составлен древнейший летописный свод, при составлении которого использовались книги исторического содержания, греческие хронографы, русский актовый материал и т. д.[61] Большая часть этих материалов была переводной; при Ярославе шел активный книгообмен с разными странами, им было не только организовано книжное производство, но и создан штат русских переводчиков. Ими или их коллегами были переведены «Хроника» Георгия Синкелла и Георгия Амартола, византийский эпос «Девгениево деяние», «История Иудейской войны» Иосифа Флавия, «Христианская топография» Козьмы Индикоплова, «Повесть об Александре Македонском» («Александрия»), о гордом царе Адариане, переведенная с арабского древнейшая ассиро-вавилонская «Повесть об Акире Премудром» и даже христианизированное житие Будды («Повесть о Варлааме и Иосафе»).

Среди уцелевших до наших дней книг — славная «Пчела», переведенная до 1119 г., которая знакомила в отрывках с текстами Аристотеля, Платона, Гомера, Плутарха, Пифагора, Ксенофонта, Демокрита, Эврипида, Геродота, Демосфена, Сократа, Эпикура, Зенона и др. (образ медособирающей труженицы прозрачен). На Гомера ссылается также Ипатьевская летопись под 1232 г. («яко же Омир…»), но, по правде сказать, оная ссылка в тексте Гомера не найдена.

Кто, кроме княжеской семьи, имел постоянный доступ к этим сокровищам? Точно не известно, но вряд ли многие.

При всем этом основной поток в XI–XII вв. составляла, все же, житийная и богословская литература, переведенная с греческого языка, поступающая из Византии и Болгарии[62]. Лишь в виде исключений имелись переводы с латинского, древнееврейского[63]. А между тем, международным языком науки к этому времени уже прочно стала латынь, которая с раннего средневековья была основной основ школьного образования во всех странах Запада[64]. Однако именно переводы с латыни на православную Русь не шли. Огромный пласт знаний отсекался от русского читателя по соображениям религиозной гигиены.

Некоторые ученые находят положительный смысл в том, что русская средневековая письменность «основывалась на родном русском языке, а не на латыни, чуждой многим народам Запада (германским, кельтским, славянским). Русскому человеку достаточно было знать азбуку, чтобы приобщиться к культуре, а англичане, немцы, поляки, для того, чтобы стать грамотными, должны были изучать чуждую им латынь»[65]. Я же полагаю, что здесь мы сталкиваемся с очень характерным и очень отрицательным проявлением русского национального менталитета вкупе с огорчительными его результатами. Непонимание самоценности умственного труда (в данном случае — самостоятельного и добровольного изучения латыни как первой ступени к просвещению), следование путем наименьшего сопротивления в овладении знаниями вели к определенной атрофии ума. Главное же последствие сего ограничения в том, что через русскую азбуку наши предки могли приобщиться не к культуре, а лишь к ее небольшому и далеко не самому ценному сегменту.

В этой связи сочувствие вызывают, скорее, не европейцы, которым, бедняжкам, приходилось учить латынь, чтобы приобщиться к культуре, а русские, которых заботливые благодетели и наставники избавили от этой необходимости.

Показательно, что ранняя оригинальная русская литература XI–XII вв., если не считать юридических, дипломатических актов и летописей (ту же «Повесть временных лет» и т. д.), также носит вся в целом характер религиозного христианского назидания: церковные уставы, «Слово о законе и благодати» и другие проповеди митрополита Илариона, поучения и проповеди епископов Леонтия Ростовского, Серапиона Владимирского, Луки Жидяты Новгородского, Кирилла Туровского, митрополитов Данилы и Иоанна, а также целый ряд других «слов», поучений, житий святых (в том числе русских) богословских сочинений. Если даже византийская светская литература не привилась в круге русского чтения, что же говорить о западной или своей, домашней! Таким образом, как привнесенная извне, так и отечественная книга и литература на Руси представляют в духовном и культурном плане нечто единое, цельное.

Все вышесказанное позволяет подчеркнуть особый характер русской книжности, который в целом можно характеризовать как баснословный, далекий от позитивного знания (включать ли в эту характеристику весь массив религиозной литературы — дело вкуса читателя).

Таков был репертуар домонгольской русской книги.

Цензура

Насколько естественным, органичным был вышеозначенный выбор русского читателя в Древней Руси? Насколько он соответствовал внутренней духовной потребности?

Источник русской книжности не забил сам собой на отечественной почве, не процвел сам по себе, как некое растение, независимо прозябающее в родимом вертограде.

Книга шла на Древнюю Русь из христианских центров не самотеком, а через княжеские дворы и монастыри, служившие, в силу этого, не только центрами книгоделания, но и своеобразными фильтрами, отцеживающими литературу, предназначенную к пропагандированию в публике, — от литературы, к тому не предназначенной.

С самого начала русской книжности ее направляющей и ограничивающей силой была светская и духовная власть. Когда мы удивляемся, насколько жесткому идейно-тематическому отбору подвергался книжный импорт и какое соотношение церковной и светской книги установилось в конце концов, мы не должны сбрасывать со счета фактор цензуры (назовем вещи своими именами), возникший у самой колыбели русской книги.

Переписка книг считалась богоугодным делом. Иногда сей подвиг совершался так, как это рассказано Пахомием Логофетом о житии св. Кирилла Белозерского, в бытность того в Симонове монастыре: «Помысли архимандрит некую книгу писати и сего ради блаженному Кирилу повелевает от поварни изыти в келию и тамо книгу писати, якоже услыша Кирил, отиде в келию… и тамо… подвизашеся в писаниих…». Такой подход налагал на переписчика (как и переводчика) серьезные ограничения. Какие же именно?

В Печерском монастыре, а вслед за ним и во всех русских монастырях, был принят т. н. Студийский Устав, в котором специальный раздел определял порядок работы скриптория. Переписчик, нарушивший правила, подвергался определенному наказанию, своему за каждое особое нарушение. Известен как перечень нарушений («аще не храня добре, держить тетрадь», «аще особе от писанных книг припишет», «иже вяще писанных от книг чтет», «иже с гневом сломает трость», «иже не пребывает в повелении старейшины калиграфа», «иже возьмет чужую тетрадь»), так и перечень наказаний («сухо да ясти», «да поклонитеся… раз» и даже — «да отлучится»)[66].

Но нарушения могли быть куда страшнее дисциплинарных. И о них попечители древнерусского общества также были отлично осведомлены. Ибо еще «Изборник» Святослава 1073 г. содержал три основополагающих произведения православно-христианской цензуры: «От апостольских уставов», «Слово Иоанна (Дамаскина. — А.С.) о верочитных книгах» и «Богословец от словес» (перевод индекса болгарского царя X в. Симеона). В них содержалось запрещение нежелательных книг — от апокрифических («странских книг всех уклоняйся») до отреченных. В «Богословце от словес» читатель предупреждался о неких людях, иже прельщаются «неистовыми» книгами, и приводился список не менее 23 «сокровенных» (т. е. «потаенных», «подложных») таковых книг[67].

Всего в «Изборнике» перечислено ни много ни мало — девяносто (90!) запрещенных или нежелательных книг, которые теоретически могли оказаться на Руси в середине XI в. В том числе отреченные книги: Адам, Енох, Ламех, Патриархи, Молитва Иосифова, Завет Мусии (Моисеев), Исход Мусии, Псалмы Соломона, Ильино откровение, Иосино видение, Софроново откровение, Захарьино явление, Иакова повесть, Петрово откровение, Учения апостольские Варнавы, Послания и Деяния Пауля, Наумово откровение, Учение Климентово, Игнатово учение, Полукарпово учение, Евангелие от Варнавы, Евангелие от Матвея.

В этих же трех статьях можно найти и данный в противовес список рекомендованных для благоверного читателя книг, кои «добры суть и лепотны». Например: аще кто захочет «повести почитати», да обратится к «Цесарским книгам» (Книги Царств Ветхого завета); «аще ли хитростными и творительными» книгами заинтересуется, «то имеет пророки Иова и Предтечник, в них же всякие твари и ухищрения большую пользу уму обрещети»; «аште ли и песни хоштеши, то имаше псалмосы» и т. д.

Перед нами не что иное, как грозное предупреждение переводчикам и переписчикам, дабы предупредить малейшее возможное покушение на прививку русскому читателю вредоносной и просто «лишней» литературы. Ответы на все вопросы следовало искать лишь в Священном Писании и святоотческой литературе, одобренной свыше.

Любопытно, что А. Пыпин, сличивший в специальном исследовании «Для объяснения статьи о ложных книгах» греческий и русский текст «Изборника», пришел к убеждению, что та часть статьи, где перечислены «истинные» книги, пришла через Болгарию из Византии, а та, где ложные, была создана на Руси и предназначена для русских деятелей книги[68]. Перед нами, что характерно, творение доморощенных цензоров-неофитов, стремящихся, как оно и положено неофитам, стать «святее папы Римского»: недаром эта статья «Изборника» перешла затем во все последующие русские списки отреченных книг, притом в не раз дополненном виде.

Таким образом, процесс формирования русской книжности от самого ее истока находился под бдительным надзором духовной и светской власти. Впрочем, и много позже митрополит Кирилл Киевский (XIII в.) взывал в одном из своих поучений: «Ложных же книг не почитайте!»: его голосом взывала вся верхушка властной сословной пирамиды. Они хотели уберечь читателя от всяческой не рекомендованной свыше литературы — и, судя по всему, уберегли успешно на века.

Как замечает исследователь, книгам светского содержания была уготована еще более тяжелая судьба[69]. К сожалению, он не расшифровывает это замечание. Но мне не кажется, что крайне малый репертуар светской книги раннего периода всецело обусловлен действиями церковной цензуры: просто спроса не было. Русский девственный ум в то время еще даже не знал, чего желать от мирового океана информации.

В дальнейшем, как верно указывает Сапунов, дело стало еще хуже: «в XVI–XVII вв., в связи с усилением позиций иосифлян, которых Б.А. Рыбаков назвал “воинствующими церковниками”[70], намечается рост религиозной цензуры. Устав Сергиевской лавры, ставшей образцом монашеских общежитий, не допускал в монастырь ни одной книги без благословения и контроля игумена. Тем самым перекрывался последний канал проникновения в монастыри и церкви светской литературы»[71].

На мой взгляд, в столь позднее время монастыри уже отнюдь не были «последним каналом» книгообмена, влияющим на бытование книги на Руси, и дело тут не столько в них, сколько в том, что душа и ум русского человека все еще оставались девственными, и их первостепенная потребность состояла не в положительных знаниях, а в сказках и мечтах, в т. ч. религиозного свойства.

Удручающая пронизанность всего сознания типового русского интеллигента — мифами всех сортов, от социальных до космогонических и теологических, есть его характерная и неотъемлемая черта, берущая исток в неизмеримых исторических глубинах.

Количество

Дальнейшее изложение темы опирается на исследования историка, главного научного сотрудника Отдела русской культуры Государственного Эрмитажа, почетного доктора Оксфордского университета Б.В. Сапунова. В монографии «Книга в России в XI–XIII вв.» он написал: «Длительные и весьма трудоемкие разыскания позволили прийти к выводу, что в XI–XIII вв. в обращении находилось около 140 тыс. книг нескольких сот названий»[72].

Сапунов разработал целую систему, по которой обосновал, во-первых, примерное количество церквей и монастырей, действовавших в домонгольской Руси, во-вторых — примерное количество богослужебных и четьих книг, входивших в комплект обязательной для каждой церкви литературы, а в-третьих — вывел из указанных цифр предполагаемое число всего книжного массива той эпохи. Проявив при этом огромную эрудицию, недюжинное остроумие и тонкость исследовательской интуиции.

Вот как выглядят его главные рассуждения:

1) «Итак, подведем общие итоги. Количество городских приходских храмов Древней Руси (до 1240 г.) определено в 1300–1500, сельских приходских — 8–9 тыс., домовых молелен в усадьбах феодалов — 1000. Кроме того, примерно в 300 монастырях имелось не менее 300, а возможно, и большее число церквей. Таким образом, в Древней Руси функционировало примерно 10 тыс. церквей разных категорий[73]»;

2) «Ни в одном случае минимум книг… не был ниже 7–8 единиц на одну церковь. В это число входили следующие богослужебные книги: 1) Евангелие напрестольное, 2) Евангелие толковое, 3) Апостол, 4) Триодь цветная, 5) Триодь постная, 6) Псалтирь, 7) Минея общая, 8) Полууставье…

Храм не может существовать без книг — по ним совершается церковная служба. Для того, чтобы совершать богослужение, необходимо иметь в наличии по крайней мере восемь богослужебных книг. Вообще же их число достигает 26-ти. Исследователи считают, что в Древней Руси до XIII в. было построено около 10 тысяч храмов. Таким образом, только богослужебных книг на Руси X–XIII вв., вероятно, было около 90 тысяч. Но в библиотеках монастырей и больших храмов (соборов) имелись и книги, предназначенные не для церковного богослужения, а для домашнего (келейного) чтения — "четьи". Это были, как правило, жития o святых или духовно-нравственные произведения христианских подвижников (например, знаменитая "Лествица" Святого Иоанна Синайского — любимая книга многих поколений православных христиан на Руси, оказавшая большое влияние на творчество Н.В. Гоголя). Кроме того была литература "светского" содержания — летописи, хронографы, палеи, княжеские родословцы, юридические сочинения и т. п. С учетом этого можно считать, что книжные богатства Древней Руси составляли 130–140 тысяч томов…

С точки зрения автора, это оптимальная, а далеко не максимальная величина книжного фонда Руси X — середины XIII в.»[74].

Если к этой оптимальной цифре применить пропорцию, вычисленную выше, то получется, что в те времена существовало около 4 тыс. различных томов светской тематики, что весьма немало. Однако это цифра исключительно гипотетическая. И она, увы, нимало не проливает света на вопрос о содержании этих томов.

Следует заметить, что речь идет об одновременном и, если можно так выразиться, единомоментном состоянии русского книжного фонда накануне татаро-монгольского вторжения. Если же учесть, что многие русские церкви и до татар горели, и не раз, то общее число переписанных за четверть тысячелетия книг следует считать как минимум в два раза более обширным.

Сапунов с печалью констатировал трагическую судьбу ранних русских книг; он считал и повторял неоднократно, что от былых книжных сокровищ домонгольской Руси до нас дошли лишь доли одного процента[75].

Информационная катастрофа на Руси XIII века

Гибель 99 процентов книжных фондов любой эпохи и любого народа не назовешь иначе, как культурно-информационной катастрофой.

Что случилось? Отчего произошла эта ужасная катастрофа? В чем причина этой трагической гибели?

Сапунов называет целый ряд таких причин. Среди которых на первом месте — пожары, от которых непрерывно страдала древняя Русь, с непостижимым упорством раз за разом отстраивавшая себя вновь и вновь именно в деревянном, а не в каменном или кирпичном виде. Не то, чтобы она не знала каменной кладки (ср. крепости Изборска, Старой Ладоги, Пскова) или не умела делать кирпич (ср. Новгородский кремль-Детинец или более раннюю Софию Новгородскую, сложенную частью из дикого камня, но частью из плоского и широкого кирпича — плинфы). Знала и умела, но каждый раз строилась, по непонятным для меня соображениям, все же из бревен.

Пожары были как стихийными, так и умышленными, во время вражеских нашествий и междоусобных княжеских войн. Историк В.В. Мавродин подсчитал, что «за XIII, XIV и первую половину XV в. русские выдержали больше 160 войн с внешними врагами, из которых 45 — с татарами, 41– с литовцами, 30 — с немецкими рыцарями, а все остальные — со шведами, поляками, венграми и др.»[76]. И это не считая войн внутренних!

В этих войнах неизбежно и регулярно гибли книги. По летописным данным, например, когда Ливонский орден в 1240 г. напал на Псков, они сожгли весь посад «и много зла было; погорели церкви и честные иконы и книги и евангелия»[77]. Возможно, именно этим объясняется малое количество древних рукописей псковского происхождения: они просто все погибли в тот роковой год. Тяжело пришлось Пскову и при нашествии поляков во главе с Баторием в 1581 г., и при нашествии шведов в 1615 г., а уж про немецкое разорение в Великую Отечественную и говорить нечего…

Не лучше была судьба пограничных Смоленска, Полоцка, Трубчевска, Витебска, Брянска и т. д. Напомню, что первая русско-польская война разразилась еще при Владимире Святом, и Смоленск так часто и подолгу переходил из рук в руки, что в XVII веке большинство смолян еще отождествляло себя с поляками.

Русские города захватывались и горели как до, так и после татарского ига. По подсчетам Н.Я. Аристова, с 1055 по 1238 гг. по Руси прокатилось 80 областных войн, некоторые из которых тянулись по 12–17 лет[78]. Тот же Киев как минимум дважды был захвачен и разгромлен половцами, в 1096 ханом Боняком и в 1203 — при участии князя Рюрика. Замечу в данной связи, что в ходе феодальных усобиц князья много раз приводили с собой иноплеменников — половцев, татар и др., что придавало особую беспощадность расправам над взятыми русскими городами. Но и без инородцев грабежи и поджоги городов и монастырей, пущенных «на поток и разграбление», наносили огромный ущерб книгохранилищам.

Борьба с расколом, со старообрядцами и их субкультурой тоже дорого обошлась для русского книжного наследия, ведь с точки зрения светской и духовной власти это наследие однажды все стало еретическим, с ним велась ожесточенная борьба.

Появление печатной книги не только нанесло удар по профессии книгоделания, но и сделало обладание рукописной книгой чем-то непрестижным, признаком отсталости. От них стали избавляться, книги массово гибли от элементарного небрежения даже в монастырях.

Множество ценнейших рукописей, в т. ч. единственный подлинник «Слова о полку Игореве», унес московский пожар 1812 года.

Словом, мы видим, что плачевная сохранность фонда русских манускриптов имела многие причины, выделить среди которых главную, на первый взгляд, невозможно. Ведь почти все они действовали на всем пространстве Руси — и пожары, и междоусобицы, и нашествия, и гонения на старую веру, и тяжелая, безжалостно давящая и крушашая всю старину поступь петровских реформ, вообще «прогресса»…

Но это только на первый взгляд. При более вдумчивом анализе главная причина становится, все же, очевидной: это татаро-монгольское нашествие и последующее за ним иго. Два обстоятельства свидетельствуют об этом неопровержимо.

1. Во-первых, следует обратить внимание на географию сохранности книг и местное происхождение сохранившихся. Выше уже говорилось о печальной судьбе псковских рукописей, уничтоженных немцами. Но это — особый случай конкретного несчастия отдельного города. А ведь есть и другие данные, и они позволяют выявить особую закономерность. Вновь сошлюсь на Сапунова.

Где лучше всего и больше всего сохранились домонгольские русские рукописи? Только в двух регионах на всем необъятном пространстве Киевской Руси: в Новгороде и в Галицко-Волынской (Червоной) Руси. То есть там, куда татары либо вообще не досягнули, либо не принесли тотального разорения. Сапунов свидетельствует на сей счет:

«В настоящее время общепризнано, что большинство сохранившихся рукописей XI–XIII вв. составляют списки, сделанные в Новгороде. По-видимому, прав был Н.В. Волков, когда утверждал, что около половины всех сохранившихся домонгольских книг являются памятниками новгородской письменности[79]»;

«Вместе с общим расцветом Руси возникли новые культурные и книжные центры. К середине XII в. выдвинулись города Галицкой Руси и Волыни — Галич, Владимир и Холм. Именно к этому времени относятся летописные данные о книгах и наиболее ранние сохранившиеся рукописи юго-западной Руси. Н.В. Волков называет 16 галицко-волынских рукописей, из которых нет ни одной древнее XII в. …Большая часть сохранившихся галицко-волынских книг написана уже в XIII в.»[80].

А где меньше всего, хуже всего сохранилось рукописное наследие? Сапунов:

«К сожалению, дошедшие до наших дней подлинные списки памятников киевской письменности весьма малочисленны (поскольку изначально и до самого своего падения в 1240 году самым главным центром русского книгоделания был именно Киев, то по этим жалким остаткам, неизвестно как, где и каким чудом сохранившимся, можно вообразить себе, насколько чудовищный урон был нанесен именно его наследию, едва ли не полностью уничтоженному. — А.С.)»[81];

«Другие области Древней Руси не оставили заметного числа письменных памятников домонгольского времени. Трудно согласиться с Н.В. Волковым, который объяснял это слабым и поздним развитием письменности не только в мелких городах, но и в таких крупных центрах, как Смоленск, Полоцк, Суздаль, Владимир, Ростов, Рязань (как мы помним, именно на раскопках сожженной татарами Рязани были найдены неопровержимые свидетельства широкого бытования книги в этом городе. — А.С.)[82]»;

«Наиболее ранние сохранившиеся книги Галича Северного, Ярославля, Суздаля, Переяславля, Москвы, Серпухова относятся к разным годам XIV в. (т. е. ко времени, когда наиболее ожесточенные военные действия татар были позади и началось восстановление утрат. — А.С.)»[83].

Ссылаясь на того же Волкова, Сапунов уточняет: «Новгородское наследие составляет “никак не менее 1/2 всех сохранившихся книг, вернее даже, что их еще более… К сожалению, от этого расцвета киевской письменности в XI в. и дальнейшего ее движения до XIV в. до нас дошли незначительные остатки”, после чего следует перечень 5 книг киевского происхождения. Получается, что половина сохранившихся книг домонгольского времени относится к новгородской письменности, 5 — к киевской, 16 — к галицко-волынской… Книжные сокровища почти всех городов центральной и северо-восточной Руси погибли при монгольском нашествии»[84].

Причинно-следственная связь установлена убедительно. Добавлю еще аргумент.

2. Во-вторых, следует обратить внимание на некоторые обстоятельства времени.

Спустя шесть лет после выхода книги Сапунова, в свет был издан «Сводный каталог славяно-русских рукописных книг, хранящихся в СССР. ХI-ХIII вв.» (М., 1984), из которого мы узнали, что на государственном хранении в нашей стране находится 494 таких рукописи. Если учесть все древнейшие славянские книги зарубежных собраний, то в совокупности с российскими их будет около тысячи.

О чем это говорит? Пока что разве лишь о том, что вне исторической территории русского народа сохранилось столько же книг, сколько и внутри, что противоестественно, ибо по месту производства их должно было бы быть намного больше. То есть, как можно догадаться, внутри нашей страны русские книги яростно уничтожались, а снаружи — нет, хотя условия сохранности книжности вообще мало отличались.

Еще информация: с XI по XIV век в России сохранилось всего 708 харатейных, то есть писаных на пергаменте, книг. Если вычтем немногие книги, приходящихся на XI век, получится, что от XII–XIII веков сохранилось примерно столько же книг, что и от XIV (314 ед.), цифры сопоставимые, отличие не разительное.

Но вот перед нами следующая цифра, заставляющая серьезно задуматься. Судя по «Предварительному списку славяно-русских рукописных книг XV в., хранящихся в СССР» (М., 1986), на государственном хранении находится 3422 книги этого периода.

Нетрудно видеть, что в течение каких-то ста лет без особых видимых причин количество сохранившихся книг выросло на порядок: с 314 до 3422! Что стоит за этими цифрами, за этим количественным скачком? Неужели и впрямь настолько изменился потребитель, настолько выросло книгообращение, читательский спрос? Но почему, с чего вдруг, с какой стати? Никаких сведений об этом нет.

Что-то может объяснить история технологий. В XV веке развитие русской книги уже прочно связывается с бумагой. Если в XI–XII столетиях пергамент импортировали из Византии или западных стран, а в XIII веке уже производили свой собственный (на нем написано большинство книг этого времени), то с первой половины XIV века у нас понемногу начинает использоваться бумага[85]. По подсчетам Л.М. Костюхиной на основе рукописей ГИМ[86], доля бумажных книг составляла на рубеже ХIV-ХV веков от 17 до 28 процентов. Но в XV веке бумага уже выходит на первое место и начинает вытеснять пергамент из обращения, хотя стоимость нового материала была весьма высока (по расчетам Н. Вельги, приблизительная стоимость одного листа бумаги в XVI в. равнялась стоимости курицы).

Трудно сказать, насколько появление нового материала стимулировало книжное дело. Допустим, замена пергамента на бумагу удешевило и облегчило производство, но не настолько же!