Последняя из амазонок

— Хуже того, — продолжала она, — совершив это, я ощутила радость. Подъём такой силы, какого не испытывала никогда прежде.

Охота, так или иначе, была сорвана, поэтому подругам не оставалось ничего другого, кроме как вернуться домой.

Афиняне прибыли к Курганному городу десятью днями раньше, причём их появление стало для многих из нас настоящим потрясением. Дело в том, что в глазах наших соплеменниц море является божеством, внушающим трепет.

Многие из тал Кирте просто не могли представить себе, что где-то за морем существует страна, откуда прибыли и куда уйдут эти чужеземцы: в их понимании афиняне вышли прямо из волн, прибыв из Ниоткуда, из Пустоты, сущей там, где диск океана встречается с небесным сводом.

Слово, обозначающее в нашем языке новизну, «нетом», или «новая вещь», одновременно обозначает и зло. Это не удивительно, ибо обычаи свободного народа остаются неизменными с сотворения мира и наши соплеменницы полагают, что всё чуждое, проникающее в их мир извне, не может не быть вредоносным, губительным, таящим в себе угрозу ниспровержения общественных устоев. О том, что эллины именуют «законами» или «традициями», свободный народ говорит: «ритен аннэ», «принятое у нас» или «исконно принятое». Всякая новизна опасна для «исконно принятого», ибо, меняясь, мы перестаём быть самими собой, такими, какие мы есть и какими хотим остаться.

По возвращении к Курганному городу Антиопа и охотницы обнаружили, что их соплеменницы в великом множестве толпятся у берега, глазея на чужестранцев и их корабли. Они тоже направились туда; я, младшая в отряде, держалась у плеча Элевтеры. Увидев корабли, та вымолвила одно единственное слово:

— «Нетом». Зло.

Элевтера с первого взгляда признала в этих пришельцах врагов. Однако лишения, выпавшие на их долю во время плавания, и то, с каким мужеством и упорством сносили они все невзгоды, пробуждали к ним скорее сочувствие, чем ненависть. Все они были измождены и устали, страдали от ран, иные метались в лихорадке.

В последующие месяцы мне довелось лучше узнать характер Тесея и понять, что этот человек не стал бы пытаться извлечь выгоду из бедственного положения своих товарищей. Он этого и не сделал, а напротив, установил для соратников строгий карантин. Как я уже говорила, то было время «Саураса», Великого Сбора, и равнину на много стадиев покрывали шатры племён тал Кирте, торговцев, пастухов, ловцов выгоды и искателей любви.

Во избежание недоразумений Тесей приказал своим людям держаться в стороне, не смешиваясь с многолюдной толпой, и это пошло эллинам на пользу. Их было немного, и они могли просто затеряться в многолюдстве праздника. Держась в стороне, молодые эллины, напротив, обращали на себя внимание, ибо своим поведением они резко отличались от грубых, неотёсанных, вечно пьяных мужчин из знакомых нам варварских племён. Стоит ли удивляться тому, что наши девы не остались к ним равнодушными!

Эллины притягивали нас, как цветы притягивают пчёл, и я не избежала подобной участи. Страсть к юному красавцу, которого я впервые увидела на прибрежной полосе у Ореховой Кручи, поразила меня, словно стрела. В детстве, во время обучения в Синопе, меня заставляли учить эллинские любовные стихи, к которым, как и к их авторам, я в ту пору испытывала глубочайшее отвращение. Но теперь в один миг всё изменилось: я поняла тех, кто воспевал страсть и возлюбленных, ибо сама оказалась беспомощной пленницей Эроса.

О, Дамон!

Дамон!

Когда я узнала его имя, моё естество наполнилось головокружительной радостью. Тысячу раз на дню повторяла я его и про себя, и вслух, словно эти звуки, подобно магическому заклинанию, могли привлечь ко мне его самого.

Правда, любовное ослепление соседствовало в моей душе с величайшим презрением к себе. Я не только вновь и вновь твердила имя возлюбленного, но с той же силой укоряла себя за слабость и неспособность противиться безумию. Увы, осознание собственного безрассудства отнюдь не помогает совладать с ним. Чувство овладело мною безраздельно. Когда Скайлея и Алкиппа, командовавшие моим отрядом, направили меня в лагерь эллинов в качестве переводчицы, сердце моё едва не разорвалось от счастья. Но и от ужаса.

А что, если Эрос разлучит меня с моими сёстрами?

А не противоречит ли любовь к мужчине данным мною воинским обетам?

Со всеми своими страхами и сомнениями я обратилась к Антиопе, полагая, что та выслушает меня непредвзято и выскажется по поводу охватившего меня помрачения рассудка разумно и взвешенно. Элевтера, понятное дело, разнесла бы меня в пух и прах, а вот Антиопа была старше меня на восемь лет и казалась мудрой, как Сфинкс. И вот, когда я рассказала ей о своём чувстве, она сказала, что противиться ему не стоит.

— Но как быть, если страсть заставит меня забыть о наших обычаях и своём долге? — спросила я, затронув вопрос, тревоживший меня больше всего.

Антиопа стиснула зубы, и я решила, что она приняла мою беду слишком близко к сердцу. Лишь потом, по прошествии времени, мне стало ясно: ей и самой с трудом удавалось сохранить невозмутимый вид.

— Селена, — сказала она наконец, — любовь — это божество, перед велением которого не устоять никому. Говорят, даже бессмертные покоряются воле Эроса.

— Но только не ты, Антиопа. Уж ты-то никогда не уступила бы столь низменным и постыдным чувствам, как те, которые терзают сейчас моё сердце.

Моя собеседница с улыбкой указала на траву рядом с собой. Я села. Взяв наши кинжалы, она вонзила их в землю крест-накрест.

— Давай поклянёмся друг другу священной клятвой, — сказала она, — что не позволим никакому чувству заставить нас забыть о долге. И если одна из нас, ты или я, предаст обычаи свободного народа, пусть другая сразит её смертельным ударом.

При этих словах сердце моё подпрыгнуло.

— Я знала, что ты наставишь меня на верный путь! — вырвалось у меня.

Она улыбнулась.

— Тогда поклянись Кибелой и Артемидой Девственницей, страшнейшими клятвами нашего народа, что отныне и навеки мы связаны с тобой этим нерушимым обетом.

Я произнесла священные слова клятвы, и у меня отлегло от сердца. Таковы окольные пути небес.

Глава 13

РИСТАЛИЩЕ

ПРОДОЛЖЕНИЕ РАССКАЗА СЕЛЕНЫ

Среди племён, которые собираются каждую весну к Курганному городу как союзники тал Кирте, есть скифы Железных гор, великолепные всадники и конные бойцы. Их владения начинаются на восточном берегу реки Танаис и простираются на шестьсот лиг, достигая почти самого Края Земли, из-за которого восходит солнце. Я говорю «почти», ибо невозможно добраться туда, не лишившись зрения: солнце ослепляет чрезмерно дерзких.

В тот раз на праздник явилось около одиннадцати сотен скифов, которые, под началом двух вождей, Боргеса и Арзакеса, как повелось с незапамятных времён, разбили лагерь на равнине, именовавшейся в их честь Скифским лугом. Народ Железных гор состоит из трёх племён: мирин, лагодоситай и яф. Последние явились на сбор, обрезав хвосты и гривы своих коней в знак скорби по своему вождю Мизетанесу, всего несколько дней назад павшему в схватке с пиратами. Многие девы тал Кирте связаны с обитателями Железных гор узами дружбы, так что воительницы выражали им самое горячее сочувствие, а многие вызывались присоединиться к скифам, дабы найти и покарать убийц.

Однако когда Боргес описал морских разбойников, стало ясно, что речь идёт не о ком другом, как о Тесее и его соратниках. Стычка, в которой пал Мизетантес, как раз и ввергла эллинов в то бедственное положение, которое вынудило их искать помощи в нашей стране. Хозяйка не может кривить душой перед гостем во дни весеннего перемирия, и Ипполита, едва поняв, о ком идёт речь, прервала речь скифского вождя словами:

— Люди, которых ты ищешь, находятся сейчас на земле тал Кирте и пользуются правом убежища.

Боргеса это известие повергло в ярость. Заявив, что предоставлять убежище разбойникам, убившим вождя союзников, — дело неслыханное, он потребовал, чтобы все эти негодяи, именующие себя «эллинами», были немедленно выданы ему на суд и расправу.

Ипполите в ту пору был шестьдесят один год. Через её правое плечо была перекинута леопардовая шкура, на спине она носила зачехлённую двойную секиру; её волосы цвета железа были заплетены в ниспадавшую ниже талии косу; всё тело покрывали шрамы, полученные в бесчисленных сражениях, в которых она успела принять участие за пятьдесят лет воинского служения. Гордо выпрямившись в седле своей статной мышастой лошади, царица с холодным презрением отвергла требование скифского вождя.

К тому времени вокруг них уже собралась внушительного размера толпа, включая меня и Элевтеру. На наших глазах мирная царица Ипполита — ив шестьдесят с лишним лет остававшаяся на голову выше и своих приближённых, и тех, с кем вела переговоры, — предпочла союзническим узам долг, налагаемый обычаем гостеприимства.

— Друг мой, — говорила она, — поверь, что эти чужестранцы, чьи соотечественники, Геракл и Ясон, в прошлом принесли свободному народу столько несчастий, ненавистны мне ничуть не меньше, чем тебе. Однако честь тал Кирте не позволяет нам выдать человека, получившего у нас право убежища. Дождись конца Сбора, Боргес, и ты сможешь осуществить своё мщение, как тебе угодно.

Но скифа это не устроило. Он хотел получить голову Тесен сейчас.

Там, где собирается столько народу, вести распространяются быстро, так что не успел скифский вождь закончить свою речь, как перед ним и Ипполитой, в сопровождении двух десятков своих людей, предстал Тесей собственной персоной. Туда же к тому времени успела прибыть и Антиопа. Будучи военной царицей, равной по рангу Ипполите, она призвала Тесея ответить на выдвинутые обвинения.

Прежде чем рассказать о том, что произошло потом, я опишу вам место, где разворачивались эти события.

Курганный город окружают внушительные земляные валы, сооружённые не тал Кирте — свободный народ не строит городов, — а каким-то древним, давно исчезнувшим племенем. В кольце этих укреплений находятся главная цитадель площадью в двадцать акров и ристалище втрое просторнее цитадели. По гребням валов вбиты крепкие частоколы, от которых по поросшим травой склонам спускаются деревянные пандусы.

Под валами, там, где некогда находились оборонительные рвы, теперь устроены загоны для тысяч лошадей, пригоняемых для торга. Всё организовано незамысловато, но удобно: покупатели, находясь на уровне площади, высматривают в табуне подходящую, после чего её по мосткам выводят на верхний уровень, где происходит более тщательный осмотр и совершается покупка.

В целом это походит на огромный амфитеатр: зрители могут размещаться на склонах валов над загонами, а сама площадь служит ристалищем или сценой. И вот теперь, когда там собрались тысячи разноплеменных зрителей, и амазонок, и их гостей, Тесей, вышедший вперёд по велению Антиопы, громогласно заявил:

— Пред всеми вами, вожди и воины различных народов, свидетельствую и утверждаю, что мы, афиняне, не совершали никаких злодеяний и не виновны в убийстве. Напротив, это на нас без всякой вины с нашей стороны напали злобные, бессердечные люди. Те самые, которые, невзирая на наше плачевное положение, отказали нам в праве набрать воды или даже высадиться на берег, хотя мы лишь проплывали вдоль их побережья, не имея дурных намерений. Мы были готовы заплатить за всё, что нам могли бы предоставить. Кроме того, мы понятия не имели о том, что сражаемся с союзниками тал Кирте, ибо и самих наших нынешних благодетельниц в ту пору ещё не повстречали. Итак, неизвестные нам люди напали на нас без всякого повода, и нам осталось только одно: защищать свои жизни.

Боргес, однако, отметал все эти доводы с пренебрежением, снова и снова повторяя, что значение для него имеет исключительно кровь его родича.

— Хорошо, — сказал наконец Тесей, — коль скоро вождю Боргесу мало крови, пролитой по его вине, я готов сразиться хоть с ним самим, хоть с любым бойцом, которого он захочет выставить вместо себя. Пусть этот поединок произойдёт здесь, немедленно, и да поглотит Аид того, кто потерпит поражение.

Эти слова были встречены громовым рёвом.

Боргеса знали под прозвищем Железный Наездник, ибо своих воинов он водил в бой на обитой железом колеснице, правил которой его брат, несравненный лучник Арзакес. До сих пор ни одному противнику не удавалось сбить Боргеса с этой колесницы. Свирепые и грозные воины Железных гор готовы были начать беспощадную резню по первому сигналу боевого рога.

Что касается афинян, то они, повторю, все как один были знатными юношами, героями, а их командир и царь вёл свой род от самого Посейдона. Если Боргесом двигала жажда мщения, то Тесей желал не только избавить своих людей от расправы, но и продемонстрировать свою доблесть и правоту племенам амазонок, которым был благодарен за убежище.

Конец этому спору положила Антиопа. Взяв слово в качестве военной царицы тал Кирте, она заявила, что ни при каких обстоятельствах не может допустить пролития крови гостей, получивших у свободного народа пристанище и неприкосновенность.

— Законы тал Кирте просты, понятны и нерушимы, — объявила она. — Тех, кто доверился свободному народу и обрёл кров в наших владениях, мы готовы защищать до последней капли крови. А потому, Боргес, — обратилась Антиопа к скифу, — если ты хочешь драться, тебе придётся сразиться со мной.

Глава 14

ПОЕДИНОК ЧЕСТИ

По обычаю женщину, выступавшую в поединке в качестве защитницы чести тал Кирте, следовало вооружать не подругам по её собственной триконе, а деве из смежной триады с помощью бабушки воительницы. Судьба распорядилась так, что этот жребий пал на меня как на младшую подругу Элевтеры, которая, в свою очередь, входила в трикону Антиопы. Моей обязанностью было привести в порядок доспехи военной царицы, помочь ей облачиться в них, а также подготовить для неё стрелы: заточить наконечники, промыть желобки для стока крови в ритуальной струе, окрасить их охрой и подравнять оперение на древках. Антиопа брала с собой в бой только четыре стрелы, по одной на жизненно важную точку вражеского тела, которую она намеревалась поразить. Кроме лука и стрел её вооружение составляли три вложенных в бронзовый колчан дротика и «пелекус», двусторонняя секира.

При подготовке воительницы к поединку помимо тех, кто служил ей оруженосцами, дозволялось присутствовать лишь жрице Артемиды Эфесской, обязанностью которой было следить за правильностью исполнения ритуальных гимнов и в случае надобности подсказывать слова.

После забот о боевом снаряжении мне предстояло искупать Антиопу в Ивовом доме — купальне, устроенной над одним из горячих источников дельты Борисфена, и преподнести ей принадлежавшее мне бронзовое зеркало, по отражению в котором наша царица, если ей суждено будет погибнуть, сможет узнать себя в потустороннем мире и которое при погребении прикрепят к её правому запястью. При таком исходе поединка мне надлежало унести тело с ристалища и передать её подругам по высшей триаде, а тем, в свою очередь, предстояло отдать покойную для погребения матери её матери, мирной царице Ипполите.

Для меня роль оруженосца при военной царице была величайшей честью, и я скорее перерезала бы себе глотку, чем допустила хотя бы малейшую ошибку в проведении церемонии.

Мне казалось, что состояние духа Антиопы должно быть торжественным и серьёзным, а потому я приготовилась соответствовать этому. Однако военная царица пребывала в весёлом настроении и постоянно отпускала шуточки, причиной чему была не нервозность, но мужество и уверенность в себе. Антиопу волновало одно: удастся ли ей уложить скифа с первого удара и таким образом доказать свою неоспоримую правоту. Мне же казалось, что даже большую опасность, чем сам вождь Боргес, представляет его брат, колесничий Арзакес, и я постаралась довести свою обеспокоенность до сведения царицы. Мне приходилось видеть, как он стреляет. Но Антиопа, к моему удивлению, больше интересовалась моими отношениями с эллинским юношей.

— Ты уже целовала его, дитя? Ерошила его кудри?

Когда я покраснела, она стала подразнивать меня ещё пуще, что, впрочем, не мешало ей готовиться к схватке.

Когда всё было закончено, Антиопа, уже в полном вооружении и доспехах, велела мне проверить её воинское снаряжение ещё раз.

— Сегодня я должна выглядеть красиво, — заявила она.

Впоследствии сказители поведали всему миру о том, какое коварство затеял вождь скифов с Железных гор. Пользуясь тем, что Боргес и Арзакес оба носили шлемы с наличьями и прорезями для глаз, вождь приказал брату занять его место, тогда как сам взялся править своей железной колесницей. Таким образом, Арзакес, младший из братьев, славившийся как искусный лучник, должен был выступить не в качестве возницы, а в качестве бойца. Это, разумеется, создавало дополнительную угрозу для Антиопы, намеревавшейся биться в одиночку и верхом.

Сейчас трудно с уверенностью сказать, каким образом прознал Тесей о затее Боргеса: одни говорят, будто ему был ниспослан вещий сон, другие — что он просто-напросто завёл среди скифов соглядатая. Так или иначе, получив столь важные сведения, царь Афин счёл своим долгом предостеречь Антиопу и на рассвете собственной персоной явился в лагерь амазонок с просьбой допустить его к военной царице.

Она находилась в дымной купальне, где Ипполита и жрица Артемиды завершали обряд её очищения. Две спутницы царицы перехватили Тесея, не разрешив ему войти, и ему пришлось говорить с Антиопой сквозь стену, которая, впрочем, представляла собой всего лишь плетённую из ивовых прутьев ширму. К тому времени Тесей уже немного овладел нашим языком, но не настолько, чтобы изъясняться понятно, тем более по такому важному вопросу.

Вместо того чтобы сказать: «Боргес с братом поменялись местами», он сказал, что они будут биться «шиворот-навыворот». Мы ничего не поняли, и я вышла из-за ширмы, чтобы послужить переводчицей.

Тесей с неподдельной тревогой в голосе повторил своё предостережение. Я была изумлена, причём отнюдь не коварством скифа — как раз этого следовало ожидать, — а тем, как, судя по его голосу и выражению лица, относился предводитель афинян к нашей царице. Похоже, это не укрылось и от сопровождавших его знатных юношей, Ликоса и Петея. Трудно было понять, когда успела поразить его стрела Эроса. Тесей никогда не говорил с Антиопой наедине, не обменивался с нею посланиями, ничем, кроме разве что взглядов. Однако же он любил её, яснее некуда.

Стараясь держаться строго и сурово, я заверила Тесея, что его предостережение будет доведено до сведения Антиопы, после чего выпроводила его из купальни. Он подчинился, но видели бы вы, с какой неохотой!

Вернувшись за ивовую стену, я обнаружила, что наша предводительница смотрит на Тесея сквозь прутья. Она разглядела трепет на его лице, услышала тревогу в его голосе, о боги! Я никогда прежде не видела её такой счастливой. Правда, она ни словом не обмолвилась о своих чувствах, лишь приказала, чтобы я заменила лук и дротики на копьё и метательный диск. Боевая секира осталась при ней.

Что касается самого поединка, то он проходил так. На склонах земляных валов, выходящих к морю, образуя так называемые «врата Посейдона» над полем, известным как «Путь Поборников», расположились представители племён и родов. Боргес с братом намеревались биться на окованной железом колеснице, Антиопа — на гнедом мерине, которого называла Хлебокрадом. Свидетелями этого предстояло стать и Тесею с его людьми, и одиннадцати сотням скифов Железных гор, и родам тал Кирте, и гостям Сбора. Всего собралось тысяч шестьдесят народу.

Противники устремляются друг другу навстречу по площадке, зажатой между двумя земляными валами, причём каждый старается поразить другого метательным оружием на полном скаку. Если это не удаётся с первого раза, они галопом проносятся мимо бок о бок с соперником и, промчавшись дальше, разворачиваются, после чего съезжаются снова. С двух концов ристалища находятся два кипарисовых столба: боец, заехавший за один из них, получает передышку, ибо противник не имеет права преследовать его там, стрелять в него или метать какое-либо оружие. Не имеет права использовать оружие и он сам, тогда как находясь в пространстве между столбами, каждый волен пытаться поразить противника любым способом. Правда, у доблестных воинов принято пренебрегать возможностью укрыться за столбом: они не покидают ристалища и дерутся без передышки.

Антиопа трижды после очередного заезда разворачивалась за столбом, чем вызвала неудовольствие своих сторонников. Правда, противник обстреливал её из-за железного борта колесницы, тогда как сама она в последний момент отказалась от брони и ограничилась щитом в форме лунного серпа, надетым на левое предплечье. Защитным доспехам она предпочла преимущество в скорости и маневренности, позволявшее ей при достаточно быстром развороте нападать на колесницу сзади. Но колесничий — скрывший своё лицо Боргес — был отнюдь не новичком в своём деле. Всякий раз, когда Антиопа атаковала его с тыла, он устремлял колесницу на склон земляного вала, что позволяло ему совершить скорейший разворот и не подставлять сопернице уязвимый задний борт. При этом комья земли и грязи, вылетавшие из-под его колёс, осыпали скакавшую верхом Антиопу с головы до ног, и это не способствовало точности её прицела.

В то время как ведомая Боргесом колесница ловко маневрировала, взлетая то на один, то на другой склон, замаскированный Арзакес с необыкновенной быстротой выпускал стрелы из своего лука. Они не достигали цели лишь потому, что Антиопа с той же быстротой отбивала каждую из них в сторону плоскостью своего щита.

Ещё трижды съезжались противники на ристалище, и трижды Антиопа метала в противника копьё с железным наконечником, причём сила броска усиливалась как особым приспособлением — копьеметалкой, так и тем, что воительница упиралась ступнями в прикреплённые к подпруге петли для ног. Это позволяло ей вкладывать в бросок весь вес своего тела. Железные пластины обивки, к ужасу и восторгу наблюдателей, содрогались и прогибались под копьями, однако колесничий оставался невредим.

Противник Антиопы, стоя плечом к плечу с правившим упряжкой братом, стрелял, в свою очередь, сквозь прорезанные в высоких бортах бойницы. Стрельба при этом велась столь стремительно, что могло показаться, будто вместо одного лучника сражаются сразу трое. Сноровка молодого Арзакеса, выдававшего себя за старшего брата, была такова, что тысячи зрителей на валах встречали каждый выстрел криками восхищения и страха. Впрочем, такие же вопли слышались и когда Антиопа в очередной раз отбивала щитом смертоносную стрелу.

После того как противники совершили шесть заездов (Антиопа намеренно затягивала схватку), некоторые зрители по необычайному умению лучника стали догадываться о том, что он, скорее всего, не тот, за кого себя выдаёт. Наконец после седьмого разворота Антиопа зашла противнику точно в тыл, настигла его и, прежде чем возница успел отвернуть в сторону, чуть ли не в упор метнула в стрелка железный диск весом почти в полталанта. Брошенный на полном скаку, стремительно вращающийся снаряд угодил в венчавшее шлем лучника резное изображение грифона, сбив шлем с головы и проломив череп. Лук выпал из рук Арзакеса, а сам воин, осев набок, вывалился из колесницы. Искалеченный шлем, подскакивая, описал по пыльной земле длинную дугу и остановился рядом с телом своего владельца. Теперь, когда на погибшем не было личины, все увидели, что это не вождь Боргес, а его младший брат Арзакес.

В тот момент мой взгляд упал на Тесея, а потом — на Элевтеру, от которой тоже не укрылось особое отношение предводителя афинян к нашей царице. Выражение его лица изменилось лишь на мгновение, однако в тот самый миг, когда поверженный противник Антиопы рухнул в пыль ристалища, я прочла в глазах Элевтеры предвкушение обречённости, словно сам рок распростёр свои мрачные крылья не только над нею и Антиопой, но и над всем нашим народом. Ибо, завоевав сердце Тесея и подарив ему своё, Антиопа тем самым отсекла себя от племени, самую суть которого выражало имя Элевтеры, что значит «свобода».

Между тем смертельный бросок Антиопы и падение Арзакеса нисколько не замедлили бешеной скачки. Кони несли колесницу Боргеса во весь опор. Антиопа настигла её с такой быстротой, что конь всадницы едва не запрыгнул передними копытами на платформу. Израсходовав копья, теперь наша царица наносила удары тяжкой секирой. Боргесу не оставалось ничего другого, как, ослабив вожжи и съёжившись, уворачиваться от смертоносного лезвия. В конце концов его испуганные кони вырвались вперёд, и он, снова овладев вожжами, но более не пытаясь маневрировать, погнал упряжку по прямой к загонам, где держали лошадей, предназначавшихся на продажу. Антиопа гналась за ним по пятам, и погоня эта была столь отчаянной и безумной, что многочисленные зрители повскакивали со своих мест. Многие взбегали выше по склонам, чтобы не упустить из виду ни одной детали происходящего.

Казалось, Антиопа вот-вот настигнет скифа и тому уже не спастись от её разящей секиры, но, когда рёв зрителей дошёл до апогея, воительница неожиданно попридержала коня.

Со стороны могло показаться, будто стремительное, неотразимое копьё вдруг остановилось в полёте.

Колесница Боргеса тоже замедлила свой бег, замешавшись в табун.

Сдвинув назад шлем, так что открылось её раскрасневшееся, торжествующее лицо, Антиопа указала секирой на валявшееся в пыли ристалища тело Арзакеса и возгласила:

— Вождь Боргес, настаивавший на поединке, пал, и закон не требует продолжения боя. У нас нет причин сражаться с его братом Арзакесом, и мы можем подарить ему жизнь.

Под презрительные крики и свист зрителей, уже понявших, что к чему, бесчестный Боргес в сопровождении приближённых покинул ристалище, так и не решившись снять шлем и предстать с открытым лицом. Эта схватка покрыла его несмываемым позором, тогда как Антиопе она подарила неувядаемую славу.

Воинская доблесть внушает лишь уважение, и многие спрашивают, что именно в Антиопе могло пробудить в Тесее любовь. Чтобы это было понятнее, я расскажу такую историю.

В моей стране было — впрочем, оно и до сих пор высится над рекой Гибрист — дерево, известное под названием Грозовой ясень. Дерево столь древнее, что оно хранит следы от ударов молний не только Зевса, но и отца его Крона. С этим ясенем связано примечательное поверье. В стороны от ствола расходятся, наподобие рогов, две могучие ветви. Считается, что тот, кто сможет натянуть на них тетиву, как на лук, станет вождём вождей и получит право взять себе любую женщину, какую пожелает.

Силу свою пробовали многие — Беллерофонт, Ясон, даже сам Геракл, но согнуть толстые сучья не удалось никому. Так вот, после поединка Антиопа отвела туда Тесея и предложила ему на глазах у двух тысяч зрителей пройти испытание. Царь Афин сумел согнуть «рога» и сцепить их тетивой, но сил на то, чтобы натянуть её, у него уже не хватило, хотя он, вознося молитвы Аполлону и Музам, обещал в случае успеха воздвигнуть им всем по храму.

Тогда Антиопа вышла вперёд и, во имя любви, попросила его попытать счастья снова.

Тесей не верил в успех, но она приложила его ладони к стволу, к тому месту, откуда расходились «рога», и сказала, что, если он любит её, у него всё получится. И у него получилось! На сей раз он натянул этот лук с такой лёгкостью, с какой ребёнок управляется с игрушечным оружием, сделанным из тростинки. Сорвавшаяся с тетивы стрела унеслась так далеко, что пропала из виду, а Антиопа рассмеялась.

— Ты победил, о, герой, и можешь выбрать себе невесту.

Красотою лица и фигуры наша царица превосходила всех прочих женщин, равно как не знала она соперниц в беге или верховой езде. Страх — перед зверем или человеком, включая самого Тесея, — был ей неведом, и если другие женщины, взиравшие на афинского царя, желали носить его имя, получить титул царицы и стать матерью царских детей, то Антиопу ничто подобное не интересовало. Ей требовалось лишь одно: чтобы он был рядом и наслаждался ею, а она — им.

Впоследствии, в Афинах, Тесей дарил ей драгоценные украшения из золота и слоновой кости, но её это лишь смешило. Антиопа не интересовалась ни тонким полотном, ни драгоценными камнями, ни роскошными домами, ни даже породистыми скакунами, хотя очень любила лошадей. От Тесея ей не нужно было ничего, кроме него самого, ибо сердце её было полно им, и только им.

Мужчину же более всего радует, если женщину пленяет не его сан или богатство, а шёлк его кудрей или звук его голоса. Вот почему Тесей, знавший прежде многих женщин — ибо одни принадлежали ему как господину и победителю, а другие пленялись его могуществом и славой, — утонул в бездонном омуте любви этого дикого существа. Он забыл не только всех прежних возлюбленных, но и свои корабли, и своё царство, а частенько не вспоминал даже о сне и еде.

Однако мы забежали вперёд. Давайте вернёмся к опозорившемуся Боргесу с его одиннадцатью сотнями скифов. Одним из обрядов, проводимых во время Сбора, является ночное жертвоприношение Аресу, именуемое гекатомба. Этот ритуал знаменует собой окончание Лунных игр и кладёт начало последнему, девятидневному периоду праздника, в ходе которого девы, прошедшие испытания, зачисляются в боевые отряды.

Тогдашняя гекатомба пришлась на четвёртую ночь после поединка с Боргесом, когда блистательная победа Антиопы ещё была у всех на устах. Согласно обычаю, каждое из прибывших на праздник племён выбирает глашатая, который возносит хвалу предкам и славит деяния своего народа, причём не в чинных гимнах, а в весёлых песнях, попутно отпуская колкие шуточки по поводу соседей. Обмен насмешками между такими глашатаями — дело на празднике обычное, и обижаться на них не принято.

В ту ночь глашатаи меотов и каппадокийцев, тавров и массагетов наперебой восхваляли деяния своих племён и потешались над прочими. Когда же пришло время выступить оратору от Афин и Тесей вышел вперёд, путь ему преградили три девы — Элевтера, Стратоника и Скайлея. Элевтера обвинила Тесея в том, что он причинил зло свободному народу, ибо стал виновником кровопролития и рассорил тал Кирте с давними союзниками.

— Чего ради этому бродяге решили предоставить слово? — вопросила Элевтера, обращаясь к Ипполите, Антиопе и Совету старейшин. — Все прочие племена прибыли на Сбор по приглашению тал Кирте, но этих эллинов никто сюда не звал. Они нагрянули сами, словно с неба свалились. Кто может сказать с уверенностью, что эти никому не известные чужаки — не пираты? Зачем людям бороздить морские просторы, если не с целью грабежа? И из-за таких подозрительных чужеземцев мы убили вождя дружественного нам народа, а ведь это может обернуться войной! Мало того, что эти трусливые заморские крысы спрятались от народов равнин за щитом нашей доблести, так они ещё набрались наглости, чтобы взять слово для похвальбы на Сборе!