Помоги проекту - поделись книгой:
В то время, впервые в истории Аттики, Тесею удалось объединить мелких царьков под верховной властью Афин. Разумеется, новое положение дел устраивало не всех, ибо местные правители, ещё недавно независимые и полновластные, не хотели поступаться своими привилегиями. Например, владетели Марафона или Эксоны продолжали править в своих провинциях, как цари, а когда встречались во дворце Тесея на Совете, то из-за всякой мелочи затевали шумные споры. Они вели себя хуже, чем базарные торговцы! В ту пору я был копейщиком личной Тесеевой дружины и могу засвидетельствовать, что самые непристойные скандалы считались в ту пору обычным делом.
Тесей, однако, нашёл простой и действенный способ покончить с подобным нестроением: повелел проводить Совет не за стенами дворца, а на открытом воздухе, на склоне холма Пникс. Простые граждане могли присутствовать при этом и лицезреть своих правителей.
Это произвело настоящий переворот!
Раньше, скрытые от наблюдателей, знатные мужи могли опускаться до непристойной брани и даже до рукоприкладства, но на глазах у народа они начали бояться выказать себя с худшей стороны и, дабы не лишиться уважения сограждан, волей-неволей стали вести себя сдержаннее.
Свой трон главы Совета Тесей установил на помосте, оборудованном на уступе, и с этого высокого места руководил ходом дебатов. Однако всякий раз, когда царь брал слово, он спускался с трона и высказывал своё мнение как рядовой член Совета.
Столь непривычное нововведение поразило многих, ибо, хотя некоторые правители подвластных Афинам городов и земель по-прежнему именовались царями, ни один из них не мог соперничать с Тесеем ни силой, ни богатством, ни властью, ни авторитетом. То обстоятельство, что человек столь могущественный добровольно отказывался от преимуществ и привилегий, являлось важным и многозначительным примером.
Но Тесей пошёл ещё дальше и повелел глашатаям объявлять о каждом собрании по всему городу словами:
Так было положено начало обычаю публичного обсуждения важных государственных дел, что повлекло за собой рост интереса к политике и расцвет ораторского искусства.
Царь, однако, не удовлетворился и этим, ибо в мудрости своей хотел создать Народное собрание, чей голос мог бы соперничать с голосом знати. По его глубокому убеждению, величие и процветание Афин не могло быть делом одних лишь знатных и могущественных мужей. Каждый свободный афинянин, желающий блага своему Отечеству, должен иметь возможность почувствовать свою причастность к жизни государства. Тесей призывал к тому, чтобы от имени городов и провинций выступали не только цари и благородные вожди, но и простые граждане, если они добропорядочны, мудры и сведущи в обычаях и законах.
Тесей всячески поощрял ораторов из простонародья, и, когда видел, что земледелец или, скажем, какой-нибудь лесоруб робеет и не решается выступать в присутствии вышестоящих, он вручал ему свой скипетр и стоял возле его плеча, пока тот не закончит речь.
Людей недалёких и ограниченных это неслыханное доселе новшество возмущало до крайности, однако деваться было некуда. И очень скоро всем стало ясно: если человек даже самого низкого происхождения возглашает истину, слова его звенят полновесным золотом, а коль скоро совет, высказанный простолюдином, способен принести пользу обществу, то пренебречь таким советом может лишь законченный глупец. Благодаря Тесею в Афинах — и только в Афинах! — установился порядок, при котором каждый имел возможность высказать своё мнение и знать, что его выслушают.
Друзья мои, мне доводилось проходить по Львиной дороге прославленных Микен и любоваться колоннами семивратных Фив. И то и другое великолепно, но тем не менее это не города, а лишь царские дворцы с окружающими их строениями. Там обитают не граждане, но подданные, не имеющие никаких прав, кроме одного: повиноваться своим властителям. «Да, господин», — этими словами исчерпываются речи, каковые им дозволяется произносить.
Такие же порядки господствовали и в Афинах, пока наш царь не даровал простым людям право говорить и быть услышанными. Это право стало предметом зависти иных народов, ибо в Афинах — и только в Афинах! — появился новый, невиданный доселе тип человека. Не царька, не подданного, а полноправного, свободного жителя своего города. Истинного гражданина.
Участие простых людей в публичных диспутах вызвало у народа такой интерес, что многие обитатели пригородов по окончании дневного совета не расходились, а оставались на ночь недалеко от Пникса, чтобы поутру оказаться поближе и услышать выступления всех ораторов. Любовь к политике охватывала всё более и более широкие слои горожан, что сказывалось во всех областях жизни.
В те дни, когда Совет не проводился, народ собирался сам и продолжал свободно обсуждать насущные вопросы прямо на рынке. Разумеется, этот «рыночный Совет» не располагал официальными полномочиями и его решения не имели силы закона, но со временем он приобрёл немалое влияние. И то сказать, какой знатный муж или государственный деятель был бы настолько глуп, чтобы вынести своё предложение на «большой» Совет, не выяснив сначала, как относится к его идеям люд на рыночной площади?
Рынок стал своего рода собранием, ибо здесь могли не стесняясь выступать даже шорник и мясник. И уж они-то, будьте уверены, высказывались исключительно по делу, и в самых резких выражениях. Идеи, прозвучавшие на рынке, обретали своих сторонников и противников, а в результате появилось нечто совершенно новое, то, о чём ранее никто даже и не слышал: общественное мнение.
Тесей всячески способствовал вовлечению народа в политическую жизнь, ибо понимал: усиление роли простых граждан, благодарных царю за полученную ими свободу, укрепит и царскую власть, создав для её пользы противовес влиянию знати, обладавшей богатствами и наследственными привилегиями.
Противники Тесея тоже сообразили, хотя и не сразу, что уступки простонародью отнюдь не подрывают, но укрепляют монархию. Малейшая толика полномочий, уступленная Тесеем народу, возвращалась к нему сторицей. Опираясь на широкую поддержку низов, царь мог позволить себе оказывать давление на верхи. Многие царьки возроптали... Впрочем, иные из них ворчат и поныне.
Но оказалось, что изменившаяся обстановка породила новую угрозу, предвидеть появление которой не смог даже Тесей. Ею стало широкое недовольство молодых людей знатного происхождения, сверстников самого царя. Юные аристократы, хотя и превосходили простых людей красотой, благородными манерами, телесной крепостью и силой духа, не обладали достаточной мудростью и жизненным опытом, чтобы достойно проявить себя в Народном собрании. Попытки выступать с речами нередко заканчивались тем, что их освистывали, а они, в свою очередь, негодовали, ибо ремесленники и лавочники насмехались над отпрысками знатнейших родов.
Пренебрегать же настроениями тех, кому предстояло унаследовать немалые богатства и власть над обширными областями Аттики, было бы в высшей степени неосмотрительно. И Тесей — человек весьма осмотрительный — понимал, что ему следует предпринять нечто, дабы дать выход энергии этого деятельного и опасного общественного слоя. Поскольку в противном случае молодые люди могут оказаться теми самыми подводными камнями, на которые налетит корабль государства.
Вот почему было принято решение совершить поход в Амазонию, обещавший стать величайшим приключением в жизни целого поколения.
Я помню, как наш отец призвал меня с моим братом Дамоном и сказал, что Тесей набирает добровольцев для участия в дальнем, опасном походе, возглавить который он намерен лично. Ему требовалось три сотни спутников, готовых выступить в плавание к неизведанным, не обозначенным на картах берегам, которое будет продолжаться не меньше года.
Мне, признаюсь, было не до кораблей, ибо я, будучи двадцати пяти лет от роду, недавно обручился со своей возлюбленной и больше интересовался её прелестями, нежели чужими землями. К тому же у меня имелось двадцать акров земли, которую я, затратив немало сил, только-только успел превратить из сорной целины в возделанную пашню. У моего брата были свои дела, но к мысли о том, чтобы сорваться с места и плыть неведомо куда и неведомо зачем, он относился так же, как и я. Мы, разумеется, высказали свои соображения отцу, но он пристыдил нас.
— Сыны мои, — молвил он, — если вы не отправитесь с Тесеем, вам останется разве что конопатить себе крипты, потому как всякого не откликнувшегося на царский призыв будут считать кучей навоза.
Затем он назвал тех, кто уже вызвался участвовать в царской затее. Прозвучали имена царевича Ликоса, богатейшего и блистательнейшего юноши в Афинах; героя Петея; великого колесничего Биаса и его брата-близнеца, столь же великого борца Терея; Телефа, царевича Марафонского; Эвгенида, сына прославленного Теламона Саламинского, прекрасного кулачного бойца; Стиха по прозвищу «Бык», владетеля Итонии, и Феакса из Элевсина.
Отец говорил долго, называя одного за другим юношей из лучших домов Афин и Аттики. Среди них оказался даже наш приятель, младший из четырёх сыновей правителя Трийского.
— Представьте себе, — продолжил отец, — что будет, если вы останетесь дома, в то время как цвет афинского юношества рвётся на корабли Тесея. Вас ославят лежебоками и захребетниками, тогда как отправившиеся в поход с царём станут его друзьями и сотрапезниками, а стало быть, со временем и правителями Аттики!
В конечном счёте отец убедил нас в том, что участие в походе позволит молодым аристократам проверить себя и понять, к какому делу всякий из нас лучше всего пригоден. Каждый получит возможность продемонстрировать свою доблесть и боевое искусство, а Тесей сможет выбрать из круга знатной молодёжи самых умных, смелых и деятельных. Таков был замысел нашего молодого царя. Его флотилия, во главе с кораблём «Серебряный Плод», названным в честь афинской оливы, отплыла шестого элафеболиона[10], ровно за месяц до годовщины того памятного дня, когда наш царь — в ту пору юноша, не достигший и двадцати лет, — отплыл на Крит. Всем известно, что на Крите Тесей убил Минотавра, низверг Миноса Великого и положил начало возвышению Афин.
На этом месте отец умолк и, повернувшись к Филиппу, Аристократу и прочим участникам достопамятного плавания, спросил, верно ли повествует он о минувшем времени и нет у его товарищей каких-либо добавлений. Филипп заявил, что всё изложено правильно, с тем лишь дополнением, что целью похода отнюдь не являлась Амазония.
— Наш царь горел желанием превзойти Ясона с его «Арго», да и Геракла тоже. Тщеславие побуждало Тесея ставить перед собой задачи более сложные, нежели те, что стояли перед его предшественниками: он мечтал подняться вверх по Фасису или, если удастся, попасть туда, где, согласно преданиям, грифоны хранят золото Гипербореи.
Отец согласился с замечанием боевого товарища.
— Действительно, — признал он, — звучали и такие идеи, но подобные цели являлись побочными по отношению к главной. Если говорить о сугубо материальных желаниях царя, то его манило не столько золото, сколько железо. Железо дороже золота. Железо для панцирей, лезвий топоров, ножей, наконечников копий и стрел, а главное — для клинков разящих мечей. Мы делали оружие из бронзы, но в сравнении с железным оно никуда не годилось. Целью Тесея была страна халибов, железных дел мастеров, и их столица, Город Пепла. Рассказывали, что вздымавшиеся вокруг этого города на сотни локтей стены меловых утёсов, словно соты, изрыты литейнями и плавильными печами, а дым от кузнечных горнов висит над долиной постоянной завесой. Вознамерившись вести торг, царь принял на борт своих кораблей одиннадцать тонн оливкового масла и сто восемьдесят амфор[11] триазианского вина. Мы слышали, что в тех краях люди запивают сырое мясо парным кобыльим молоком, а виноделие им совершенно неизвестно. Что касается страны амазонок, то Тесей собирался обойти её стороной: тамошние обитательницы славились своей воинственностью, а какими-либо сокровищами, способными оправдать неизбежные потери, тот суровый край не располагал. То, что мы в конечном счёте оказались там, явилось трагической случайностью. Возможно, виной тому было то, что у нас именуют «рок», а у амазонок — «нетом», то есть «новая вещь» или «вещь зла».
Пока отец говорил, я украдкой посматривала на царевича Аттика, который, в свою очередь, с интересом взирал на одного из своих командиров, с таким воодушевлением предававшегося воспоминаниям. Отец, словно почувствовав, что слишком разошёлся, быстро положил конец рассказу. Попросив у воинов прощения за то, что прервал «куда более интересное выступление на самом интересном месте» (разумеется, имелось в виду выступление дяди), он спустился вниз и, хотя многие просили его продолжить, ни на какие уговоры не поддался.
— Дамон, друг мой, — обратился Аттик к дяде, — похоже, тебе придётся выступить снова. Люди хотят послушать тебя. Выходи и продолжи повествование с того места, на котором остановился. Не забывай, что нам, людям молодым, интересно всё касающееся тех трудов и испытаний, которые ждут нас впереди. Поведай нам о том, с какими чувствами отправился ты в то достопамятное плавание, когда был столь же неискушён и неопытен, как мы ныне.
Тут я прошу разрешения добавить кое-что от себя. В тот момент дядюшка представлял собой воистину необычную фигуру. В нижнем мире его шевелюра и борода обгорели, поэтому ему пришлось выбрить лицо и остричь волосы на голове так, что его макушка походила на сжатое поле. Сам он стеснялся этого, ибо полагал, что выглядит смешно и нелепо, хотя на самом деле облик его, благодаря избавлению от избытка растительности, стал более выразительным. Шапка волос более не скрывала благородных очертаний черепа, а кудлатая борода — волевой челюсти. Сорока лет от роду, он в ту пору крепостью и статью походил на оленя, и, сознавая своё родство со столь примечательным человеком, трудно было не преисполниться гордости. Глядя, как он выходит в круг падавшего от костров света, я невольно подумала о том, что, когда придёт время и меня выдадут замуж, мне хотелось бы видеть своим суженым мужчину столь же достойного и привлекательного, как мой дядя.
Он продолжил рассказ. Флотилия из шести кораблей под личным водительством Тесея, отплыв из Афин, взяла, как и наш маленький отряд, огибающий ныне Магнесианское побережье, курс на север.
— Не буду тратить время на описание всех тягот и невзгод этого плавания, — промолвил он. — Скажу лишь, что, поскольку, намереваясь добраться до Амазонского моря к началу лета, мы отчалили за два месяца до начала обычной навигации, нам довелось пережить две зимние бури. Замечу также, что, будучи ничуть не более яростными, нежели та, с которой мы столкнулись в нынешнем плавании, они, однако, нанесли куда больший урон. В разгар первого шторма два корабля, «Паноп», принадлежавший царевичу Алкману, и «Галатея», дар Союза двенадцати городов, столкнулись. Первый из них повредил снасти, потерял управление и был унесён волнами. Больше мы его не видели.
В устье Стримона мы подверглись нападению рыжегривых траллов, облепивших прибрежную полосу, как муравьи. Схватка с этим племенем, в котором оружием владеют и мужчины и женщины, стоила нам ещё тридцати воинов, а также «Панегириса», корабля, во всём подобного «Серебряному Плоду» Тесея. И это несмотря на то, что за жизнь каждого нашего товарища нападавшие заплатили тремя, а то и четырьмя своими.
Вслед за первым ураганом налетел второй, урон от которого оказался ещё хуже. Число потерь приближалось к сотне человек, оставшиеся корабли едва держались на плаву, а ведь мы ещё не покинули пределов Европы. Что делать? Вернуться домой означало потерять лицо, признав собственную беспомощность. В сердца наших воинов стало закрадываться отчаяние: похоже, излишняя самонадеянность обернулась для них полнейшей неготовностью к столь трудному плаванию.
Племена востока поддерживают связь друг с другом, словно цикады, обитающие на лугу: то, о чём узнают одни, тут же становится известно всем. Весть о том, что наш отряд ослаблен понесёнными потерями, неслась как на крыльях, опережая корабли, и в пределах ста лиг вождь каждого пастушьего народца, привычного сожительствовать со своими овцами, считал своим долгом попытать счастья в нападении на чужаков.
А должен вам сказать, что нет врага более хитрого и коварного, нежели дикарь. Лазутчики туземных племён, скрываясь на берегу, следят за кораблями и, углядев, куда те направляются, чтобы причалить, тайком окружают это место. Обнаружить варварскую засаду очень и очень трудно, ибо дикари умеют использовать особенности хорошо знакомой им местности и, кроме того, отличаются отменным терпением: любой из них способен долгое время сидеть неподвижно, скрючившись за кочкой или в какой-нибудь яме.
Тактика их весьма хитроумна: они не только позволяют причалить и вытащить корабли на берег, но никак не обнаруживают себя до тех пор, пока высадившие не разобьют лагерь, совершат жертвоприношение и устроятся на ночлег. И вот тогда, внезапно, варвары выскакивают из мрака, словно порождения ада. Я говорю это не для красного словца: лица их выкрашены в чёрный цвет, а душераздирающие крики походят на завывание демонов. Дикарь никогда не станет сражаться с эллином врукопашную, в благородном поединке. Нападая толпой, туземцы осыпают вас тучей стрел с безопасного расстояния, а при виде плотного строя немедленно отступают, но при этом отнюдь не обращаются в бегство, а лишь удаляются за пределы досягаемости вашего оружия. Стоит вам отступить на шаг, и они налетают снова, словно стая воронья.
За Стримоном наши корабли могли приставать к берегу лишь ненадолго, а после стычки с херсонесцами у нас не осталось такой возможности вовсе. Скоро закончилась вода, и людям пришлось пить вино, которое почти не утоляло жажду. Когда мы прикинули пройденное и оставшееся расстояние, то пришли в ужас.
Всё лето нам приходилось плыть против ветра, а вдобавок к тому ещё и сражаться с коварными прибрежными течениями и водоворотами. Паруса тут не помогали, и людям приходилось срывать спины, орудуя вёслами и баграми. Корабли шли на виду у берега, но пристать, чтобы отдохнуть и пополнить припасы, возможности не было. Вдоль побережья тянулись высокие, отвесные скалы, а там, где открывались просветы, кишели орды вооружённых, настроенных на грабёж и разбой варваров.
Дважды в день, огибая мысы, мы наталкивались на заграждения из лёгких парусников, а одна орда троглодитов ухитрилась поставить на нас рыбачьи сети! Положение было сложным: чтобы избежать вражеских ловушек, нам следовало держаться подальше от берега, однако состояние кораблей не позволяло удалиться в открытое море. Где-то приходилось прорываться, где-то отбиваться, и случалось так, что за целый день нам удавалось продвинуться на восток не более чем на семь-восемь стадиев. В конце концов было принято решение днём дрейфовать в отдалении от берега, а по ночам двигаться вдоль побережья на вёслах.
И вот что я скажу вам, друзья мои: при всех тяготах и бедствиях, которые нам довелось пережить, те дни были самыми счастливыми в моей жизни. Я был молод, а для юноши нет большей ценности, нежели приключения и новые впечатления. Того и другого за время плавания мы получили более чем достаточно.
Кроме того, не могла не радовать возможность оказаться в столь блестящей компании. Как не гордиться тем, что ты стал соратником таких выдающихся, несравненных героев, как Тесей, Ликос, Петей, Стих, Телеф и Эвгенид! В нашем походе на скамьях гребцов сидели царевичи и отпрыски самых владетельных родов, а с теми сверстниками, которые остались дома, хотя они и проводили время в холе, неге и безопасности, мы не поменялись бы местами за всё серебро Хализона.
Что раздражает юношу более всего прочего, так это, разумеется, его неопытность. Приобрести опыт, и боевой и житейский, молодой человек стремится любой ценой, в том числе и ценой опасности и лишений. Он готов на всё, лишь бы ветеран, опалённый солнцем, выдубленный ветрами, посоленный морем и покрытый боевыми шрамами, не взирал на него с насмешливым снисхождением. И такой опыт, бесценный и ни с чем не сравнимый, мы приобретали, когда стирали в кровь ладони на вёслах, изнывали от жажды и — я не постесняюсь признаться в этом — обделывались от страха под стрелами и камнями. Даже это не считалось позором, ибо люди, со смехом рассказывавшие о подобном конфузе, видели в случившемся с ними нечто делающее их бывалыми людьми.
К тому же молодости свойственно легко переживать и забывать любые горести: оплакав тяжкие утраты, включая потерю лучших друзей, молодой человек вновь начинает радоваться жизни. Устраиваясь на ночлег, юноша подсчитывает, насколько возрос его опыт, подобно скряге, радующемуся прибыли. Однако следует признать, что прибыток юноши выше: ни памяти, ни полученных знаний у него уже никто не украдёт и не отнимет.
С самой страшной напастью нам довелось столкнуться на северном побережье Боспора, причём как раз тогда, когда казалось, будто мы в безопасности. Берег выглядел пустынным, и мы, отважившись произвести высадку, направили туда передовой отряд, чтобы подготовить место для укреплённого лагеря. Корабли дрейфовали на расстоянии полёта стрелы. Дикари, появившиеся как будто из-под земли, у нас на глазах схватили трёх наших товарищей, и Тесей, естественно, приказал отбить пленников. Суда вошли в бухту, и тут из прибрежных зарослей вывалилась целая туча утлых лодчонок, заполненных жуткого вида дикарями, которые осыпали нас стрелами и дротиками. То были андрофаги, пожиратели людей.
Эта стычка оказалась ужаснее и кровопролитнее всего, что случалось до сих пор. Биться пришлось лицом к лицу, врукопашную. Болотные людоеды скопом атаковали корабли, словно крепости, а наши товарищи отбивались из-за планширов, как из-за городских стен.
Мы молотили варваров по головам, тогда как эти одетые в звериные шкуры страшилища валили валом, размахивая топорами, вёслами и дубинами. Дикари никогда не нападают молча, под звуки флейты или барабана, но рвутся вперёд беспорядочной толпой с неистовыми, безумными воплями. Ну а уж рожи у них, само собой, страшнее звериных, тем паче что вымазаны каким-то дерьмом.
Не стану врать, варвары дрались отчаянно, но и наши не давали им спуску. Тесей сражался как обезумевший бык, да и его товарищи — Ликос, Петей, Феакс, Эвгенид, Стих, Телеф и другие — были ему под стать. В ходе сражения удалось собрать корабли вместе, что дало нам возможность оборонять их всеми силами, словно твердыню на суше. Лишь благодаря прочности эллинской брони да тому, что борта наших кораблей возвышались над челноками варваров, словно могучие стены, нас не изрубили в фарш.
Наконец наступление темноты и нанесённый нами тяжкий урон вынудили людоедов отхлынуть, но эта победа далась нам дорогой ценой. Практически все наши воины были ранены, все поголовно валились с ног от усталости, а четыре корабля, получив пробоины и почти лишившись вёсел, застряли при полном безветрии в четверти мили от берега. Хуже того, дикари по-прежнему удерживали в плену наших товарищей. Рассказать о том, каким зверским издевательствам подвергались эти несчастные, у меня не поворачивается язык; скажу лишь, что всю ночь с берега доносились их отчаянные вопли. Страдальцы уже не взывали к нам о спасении, но молили богов поскорее ниспослать им смерть.
Мы едва не пали духом, однако этого не допустил Тесей. Собрав людей, он приказал им заняться делом: собрать топоры, срубить мачты и реи и изготовить из них вёсла. Люди принялись за работу, и это сохранило им рассудок. К полуночи вёсла были готовы, и корабли снялись с якорей, а к концу ночной вахты страшный берег андрофагов уже пропал из виду.
Долгое время мы не могли обмениваться друг с другом ни словом, ни даже взглядом: так велики были наши скорбь и стыд. Но беда не приходит одна: мы не только потеряли наших соратников, но и лишились священного пламени, зажжённого непосредственно от того, неугасимого, что горело в храме Афины на вершине Акрополя. Мы поддерживали этот огонь на протяжении всего плавания, ибо без него не только не могли совершать жертвоприношения, но даже не имели возможности зажечь факелы или развести костры для приготовления пищи. Положение казалось безвыходным.
Мы гребли изо всех сил. Весь тот день, да и следующий тоже, люди налегали на вёсла с таким неистовством, будто, увеличивая расстояние между собой и бухтой андрофагов, мы могли убежать от того, что нас там постигло. Погода не улучшалась: грохотал гром, завывал ветер, немилосердно хлестал дождь. Гребцы трудились до изнеможения. Все боялись, что заплыли уже так далеко, что оказались вне божьих пределов. И вновь, уже не в первый раз, Тесей не позволил своим спутникам поддаться страху.
«Зевс правит даже здесь, — объявил он. — Или вы не видите, как он мечет с небес свои огненные стрелы?»
По правде сказать, мы натерпелись такого страху, что у нас уже не осталось чем обделаться или обмочиться, но слова царя нас убедили.
На третье утро с кораблей стал виден новый берег, лесистый, изрезанный заливами и водопадами, заметными за милю. Этот берег был крут и высок, а далее простиралась широкая, освещённая золотистыми лучами восходящего солнца равнина.
Увидев на берегу конный разъезд, Тесей принял решение причалить и попросить о помощи. Мы не могли более продолжать плавание, не пополнив запасы воды и провианта, и готовы были в уплату за это предоставить местным жителям свои мечи или свой труд. Суда вошли в гавань и подошли к суше ближе чем на выстрел из лука. «Серебряный Плод» двигался первым.
Всадники неспешным шагом вышли к береговой линии.
«Это страна амазонок?» — спросил с борта Тесей, когда по приближении оказалось, что все они женщины.
Увы, эти воительницы не понимали нашего языка, и даже само слово «амазонки» для них ничего не значило. Предводительница отряда, женщина лет двадцати пяти, имела длинную, рыжеватую косу, выбивавшуюся из-под фригийского колпака, сшитого из шкуры зайчихи. Спутницы её были одеты и вооружены так же, как она. Все в штанах из оленьей кожи, с подвешенными у седел «горитами» (колчанами со стрелами, какие в ходу у скифов) и с луками и наборами дротиков за спиной. Несомненные дикарки, они, однако, держались в седле так грациозно и отличались столь царственной осанкой, что мы при виде их потеряли дар речи, а первоначальный страх уступил место восхищению и благоговению.
А их кони! Это были не приземистые, косматые лошадки, с какими в сознании эллинов обычно связаны кочевники, но великолепные, шестнадцати пядей ростом, породистые скакуны, равных которым трудно было сыскать в Аттике или даже во всей Элладе.
Рыжая испустила свист, и из укрытия за холмом на гребень высокого берега галопом вылетела четвёртая всадница, девушка лет семнадцати. К величайшему нашему облегчению, она, как оказалось, говорила по-эллински. Говорила вполне понятно, хоть и на эолийский манер: мужчину она называла «муйжина», а небо — «нейбо».
Тесей вкратце обрисовал предводительнице амазонок наше бедственное положение и получил разрешение сойти на берег. На сушу перебрались всего четверо, чтобы не превзойти воительниц в числе и не вызвать у них подозрений в дурных намерениях. Среди этих четверых был он сам, назвавший при высадке своё имя, титул и город, а с ним, по его выбору, спустились я, Эфор из Оа и Этеокл из Марафона. Все мы были тогда безбородыми юнцами.
Воительницы предложили нам мясо: они только что подстрелили двух оленей и везли туши перекинутыми через сёдла, если, конечно, можно назвать сёдлами бесформенные, толстые подстилки из волчьих шкур. В отличие от эллинских эти «сёдла» не имели седловины, что не мешало кочевницам носиться по степи с огромной скоростью.
Нам разрешили запастись водой и фуражом, а также разбить на месте высадки лагерь и оставаться здесь столько времени, сколько потребуется, чтобы привести в порядок наши корабли. Со слов охотниц мы узнали, что находимся в их стране и потому можем не беспокоиться о своей безопасности. Без их ведома никто не посмеет нас потревожить.
Женщины заверили нас, что вернутся на следующий день и принесут ещё дичи и напитка, именуемого «кумыс» и представляющего собой перебродившее кобылье молоко. Разговаривали мы дружелюбно, однако девы сохраняли между собой и нами расстояние, равное половине полёта пущенной из лука стрелы, и не спешивались. Под конец мы получили от них ещё один дар: кувшин с горящими угольями, зажжёнными, как они сообщили, не от негасимого храмового пламени, а от огненной стрелы Зевса. Этот подарок чрезвычайно воодушевил нас.
Не могу не сказать, что все четыре девы испускали очень сильный запах, резавший ноздри даже на таком расстоянии. Предводительницу, как мы узнали позднее, звали Стратоника, она была внучкой Ипполиты, которая впоследствии, во время нападения на Афины, командовала крылом. Имена двух других я позабыл, а вот последняя, говорившая по-эллински и служившая нам переводчицей, известна и вам. То была Селена. Та самая женщина, в погоню за которой и отправлены наши корабли.
Дядя сделал паузу. Воины терпеливо ждали, и он, переведя дух, продолжил рассказ.
— Вижу, друзья и собратья, вы хотите побольше узнать об этих воительницах. Да и тебе, Скелетик, — тут он повернулся ко мне, — так же, как и твоей сестре, Европе, наверное, всегда было любопытно, что за отношения связывают меня с ними и почему, когда их войско вторглось в Аттику, я поступил так, как поступил. Ну что ж, попробую удовлетворить ваше любопытство.
Должен сказать, что та, состоявшаяся на незнакомом берегу, встреча с амазонками произвела на меня неизгладимое впечатление. Разумеется, до нас доходили слухи об этом народе, но одно дело — слушать сказителей, а другое — воочию увидеть тех, о ком ходили легенды. Право же, все эти россказни, как оказалось, были далеки от действительности. Но как, о, собратья, описать мне то, что именно поразило нас в этих чужестранках?
Возьмём, к примеру, домашних собак. Все они разные, но есть в них нечто общее, делающее их именно собаками. То же самое можно сказать и о населяющих цивилизованный мир людях. А вот эти женщины, которых мы называем амазонками, отличаются от нас так же, как волки отличаются от собак, к какой бы породе эти собаки ни принадлежали. Разница заключается в том, что мы одомашнены, а они являются частью самой природы. Люди вправе называть их дикарками, ибо многие из их обычаев не могут не устрашить тех, кто привык к мягким нравам городов. А взгляд каждой из них пронзает мужчину, словно взгляд встреченной на холме волчицы. У городской женщины не может быть подобного взгляда. Взор амазонки — это взор хищницы: он холоден, безжалостен и бесстрашен. Встретиться с любой из них глазами всё равно что заглянуть в глаза медведице или львице. Меня, например, когда это произошло, пробрало холодом.
Здесь Дамон снова сделал небольшую паузу.
— Прошу вас, собратья, — продолжил он, — избавьте меня от напоминаний о той расправе, которые учинила Селена над нашими несчастными товарищами и родичами. Я помню всё, но не могу не сказать, что, когда увидел её впервые, меня с первого взгляда сразила беспощадная стрела Купидона. Как грациозно восседала она на своём благородном скакуне со струящейся чёрной гривой! Сколь горделива была её осанка! Я не мог оторвать от неё глаз и мысленно молил все божества, о каких мог вспомнить, молил об одном: пусть она увидит меня, пусть её взгляд встретится с моим. Однако она не обращала на меня ни малейшего внимания, и отчаяние безнадёжной страсти разрывало мне сердце. До того дня я просто не способен был представить себе, что в мире может обитать столь совершенное существо, а теперь чувствовал себя человеком, впервые ступившим на новый, совершенно неизведанный континент. Что, в сущности, соответствовало действительности, причём в отношении не только меня, но и всего нашего отряда. Мы открыли иной мир и сами стали иными.
О прибытии Тесея нам стало известно ещё за месяц до того, как его корабли пристали к берегу в устье Стримона, и за два — до их появления в Амазонском море. Я уже рассказывала о том, что за два поколения до описываемых событий Геракл преподал нашему народу суровый урок, убив в единственной схватке дюжину лучших наших воительниц, включая мать моей матери. И вот теперь его соплеменники и подражатели, Тесей и его компания, вздумали, набравшись наглости, превзойти этого несравненного героя! Ну что ж, мы поклялись оказать им такой приём, что лучше бы им отправиться прямиком в Аид.
За два дня до того, как мы повстречались с этими людьми, нам стало известно, что отряд Тесея получил основательную трёпку от андрофагов, пожирателей людей. Наши старейшины огорчились, полагая, что людоеды перехватили у нас добычу, и надеялись лишь на то, что спасшихся афинян хватит и на нашу долю. Наши разъезды рыскали по всему побережью, высматривая с берега корабли. Наш замысел заключался в том, чтобы захватить незваных гостей живьём и свершить над ними обряд «ареоматии», то есть принести их в жертву Кибеле и пожрать их сердца.
Однако когда оказалось, что они столь малочисленны и претерпели такой урон со стороны андрофагов, наших далеко не мирных и не дружественных соседей, мы пожалели афинян и решили, что враги наших врагов заслуживают лучшей участи. Ну а когда великий Тесей, безоружный, сошёл на берег и стал просить о помощи, сердца наши смягчились ещё более. Стратоника, командовавшая патрулём из четырёх дев, приняла решение отнестись к чужестранцам с состраданием и проявить гостеприимство.
Как они были нам благодарны! А как красивы! Трудно было оторвать взгляд от их шелковистых кудрей и стройных, мускулистых торсов. Даже я, ещё недавно с нетерпением ждавшая возможности пролить кровь этих людей, почувствовала, как забилось моё сердце и кровь быстрее заструилась в моих жилах. Создавалось впечатление, будто они, все как один, принадлежат к некоему царственному племени, а то, что они оказались в столь стеснённом и даже плачевном положении, лишь подчёркивало и оттеняло их благородную привлекательность.
То было время Великого Сбора, и поскольку наши роды, собравшиеся вместе, численно превосходили отряд Тесея не менее чем в пятьсот раз, афиняне не могли представлять для нас ни малейшей угрозы. Поэтому мы сочли возможным дать им мясо и огонь.
Именно на том прибрежном утёсе, называвшемся Ореховой Кручей, я впервые увидела Дамона, молодого мужчину едва ли на три лета старше меня, самого красивого в этой компании красавцев. Так, во всяком случае, мне показалось. Я выделила его из прочих с первого взгляда и тут же сказала сёстрам: «Этот — мой».
У тал Кирте принято вести отсчёт времени года по месяцам и равноденствиям, поэтому мы можем сказать, что корабли Тесея встали на якоря у побережья Курганного города Ликастеи на девятый день Приливной Луны.
Сказители в своих несчётных историях описывают это событие как встречу великолепного царя Афин со столь же блистательной Антиопой, военной царицей амазонок. Но в действительности ничего подобного не было. Антиопа вместе с Элевтерой в то время охотилась в горах. Я знаю это точно, потому что как раз меня-то за ними и послали. Антиопа отнеслась к предложению встретиться с афинянами с презрением: она считала, что это ниже её достоинства. Впрочем, на мой взгляд, свою роль сыграла тут и любовь Элевтеры. Доказательств у меня нет, но мне кажется, что Антиопа задолго до того, как увидела корабли Тесея или хотя бы услышала об их приближении, предчувствовала: для неё настаёт время суровых испытаний. Более того, позволю себе предположить, что нечто подобное ощутила и Элевтера. Вот почему обе тянули с возвращением с охоты.
В чём поэты и сказители не погрешили против истины, так это в том, что в свои двадцать семь лет Антиопа оставалась девственницей, чем стяжала уважение соплеменниц и пылкую страсть своей возлюбленной. Ибо Элевтера, входившая (наряду со Стратоникой) в высшую триаду Антиопы, с момента признания её полноправной женщиной поклялась сохранить себя в состоянии «анандрос», не знающей мужчины. Пока в том же состоянии пребывала и Антиопа, любовь этой пары виделась всем совершенной, идеальной и нерушимой.
Когда прибыли корабли Тесея, подруги охотились на каменных козлов — животных весьма осторожных и добываемых лишь ценой нелёгких трудов — высоко в горах, у самой верхней кромки распространения лесов. Выслеживая такую добычу — а это продолжается не один день, — охотницы привыкают соблюдать полную тишину, однако в ту ночь Элевтера внезапно вскочила с громким, испуганным криком. Подруга в растерянности устремилась к ней, ибо никогда прежде ничего подобного с Элевтерой не случалось. Учитывая то, как далеко разносятся звуки в горах, можно было считать, что этот возглас положил конец всей охоте.
— Я убила тебя, Антиопа.
Так сказала Элевтера, пересказывая свой сон, и когда я даже сейчас, по прошествии столь долгого времени, повторяю эти слова, по моей коже пробегают мурашки.
— Мы, то есть я и другие охотницы, — продолжала Элевтера, — обогнули пик и вышли к уступу, на который, по нашим предположениям, загнали добычу. Пора было выскакивать из укрытия и стрелять, но вместо лука у меня было лишь метательное копьё с железным наконечником. Издав охотничий клич, мы бросились вперёд, и тут оказалось, что на месте добычи находишься ты, Антиопа. Правда, ты предстала перед нами в облике белой каменной козы, но это не помешало мне узнать тебя, а тебе — меня. Ты бросилась на нас, но не уставив рога, как это принято у каменных коз, а выпрямившись, грудью вперёд. Я ещё колебалась и, кажется, могла бы сдержаться, однако, словно подталкиваемая каким-то демоном, размахнулась и пронзила тебя насквозь. Ты рухнула как подкошенная, окрасив скалу кровью.
Антиопа принялась успокаивать возлюбленную, но Элевтера была безутешна.
Поделиться книгой: