Любовь есть Замысел, а Замысел есть Смерть

Красная моя крохотулечка, нежная моя малютка! Никогда не испытывала ты такого ужаса. Что за кошмарная ночь! Сколь­ко часов прятался я от чудовища, в которое превратилась моя любящая Мать!

Да, потом я еще раз видел ее. На рассвете взобрался на уступ и всмотрелся в туман. Тогда было тепло, туманы были теплые. Я знал, на что похожи Матери. Мы иногда замечали вдали огромные темные ороговевшие туши, Мать звала нас, и мы соби­рались под нею. Да, а потом землю сотрясал ее боевой клич, и в ответ раздавался рык чужой Матери, и мы, оглушенные, цеп­лялись изо всех сил, ощущая убийственную ярость, нас трясло, мотало, пока наша Мать наносила удары. Раз, когда она насы­щалась, я выглянул и увидел в разбросанных на земле останках чужое вопящее дитя.

Но теперь моя собственная любимая Мать шагала прочь в тумане, огромная серо-бурая туша, вся шишковатая, орого­вевшая, только охотничьи глаза торчали над броней — бездум­но вращались, высматривая добычу. Она ломилась вперед, со­крушая горы, и напевала на ходу новую суровую песню: «Хо­лод! Холод! Лед. Одна. Лед! И холод! И конец!» Больше я ее не встречал.

Когда взошло солнце, я увидел, что мой золотой мех выпа­дает, обнажая блестящую черноту. Вдруг, сам того не осозна­вая, я выпустил охотничью лапу, она мелькнула в воздухе и сби­ла прыгуна прямо мне в пасть.

Понимаешь, моя крохотулечка, насколько больше и сильнее тебя я был, когда Мать прогнала нас? Это тоже Замысел. Ты тогда еще и на свет не появилась! Надо было выживать, пока тепло сменялось холодом, пока зима снова не перешла в весну, а там ждала ты. Надо было расти и учиться. Учиться, Лиллилу! Учиться — это важно. Только у нас, черных, хватает времени учиться, так говорил Старик.

Сначала я учился помаленьку — как пить гладкую воду-лужу и не подавиться, как ловить блестящих летучих кусак, как под­мечать грозовые облака и движение солнца. А еще ночи. А еще нежные создания в кронах деревьев. А еще кусты, которые ста­новились все меньше, меньше, — вот только на самом деле это я, Моггадит, становился больше! Да! Однажды я сумел сбить с лианы толстяка-верхолаза!

Но учиться было легко — меня направлял живущий внутри Замысел. Он и сейчас направляет меня, Лиллилу, даже сейчас, уступи я ему — меня охватили бы радость и покой. Но я не уступлю! До самого конца буду помнить, говорить!

Буду говорить о важных уроках, которые выучил. Я видел! Хотя постоянно был занят (ловил и ел, еще и еще, всегда нуж­но еще), но видел, как все меняется, меняется. Перемены! Бу­тоны на кустах превратились в ягоды, толстяки-верхолазы сме­нили цвет, поменялись даже холмы и солнце. Я видел: все живут вместе с сородичами, и только я, Моггадит, одинок. Как же я был одинок!

Я шагал по долинам, блестящий и черный, и напевал но­вую песню: «Турра-тарра! Тарра-тан!» Раз заметил брата Фри­ма и позвал его, но тот умчался быстрее ветра. Прочь, один! А в следующей долине все деревья были повалены. Вдалеке я увидел черного — такого же, как я, только гораздо-гораздо боль­ше! Огромного! Почти такого же огромного, как Мать, глад­кого, блестящего, нового. Я едва не позвал, но тут он поднялся на дыбы и заметил меня — зарычал так жутко, что и я умчался быстрее ветра к пустынным горам. Один.

Так я познал, красная моя крохотулечка, как мы одиноки, хотя сердце мое переполняла любовь. Я бродил, думал, ел все больше и больше. И видел Тропы. Тогда я не обращал на них внимания. Но я выучил важное!

Холод.

Ты знаешь, моя красная малютка. Когда тепло, я — это я, Я-самое-Моггадит. Вечно расту, вечно учусь. Когда тепло, мы думаем, мы разговариваем. Любим! У нас собственный Замы­сел. Так ведь, моя любимая крохотулечка?

Но когда холодно, когда ночь (а ночи становились все длин­нее), в холодной ночи я стал... Чем? Не Моггадитом. Не Мог­гадит, который думает. Не Я-самое. Только Нечто, которое живет, действует бездумно. Беспомощный Моггадит. Когда холодно, остается только Замысел. Я почти это додумал.

И однажды ночной холод не ушел, а солнце скрылось в ту­манах. И я отправился по Тропам.

Тропы — это тоже Замысел, моя красная крохотулечка.

Тропы — это зима. Мы, черные, все должны идти. Когда становится холоднее, Замысел зовет нас все выше, выше. Мы медленно бредем по Тропам, вверх, вдоль хребтов, на холодную ночную сторону гор. Выше лесов. Там все меньше деревьев, там они обращаются в камень.

Меня тоже вел Замысел, и я следовал ему, едва это осознавая. Иногда забредал в тепло, на солнечный свет, там можно было остановиться и покормиться, попытаться думать, но потом снова поднимались холодные туманы, и снова я шел вперед, все дальше и выше. Я стал замечать других таких же, как я, далеко на склоне. Они неумолимо ползли вверх. Не вставали на дыбы, не рычали при виде меня. Я не окликал их. Мы карабкались к Пещерам, каждый сам по себе, одинокий, слепой, бездумный. И я тоже.

Но тут случилось очень важное.

О  нет, моя Лиллилу! Не самое-самое важное. Самое важ­ное — это ты, это всегда будешь ты. Моя драгоценная солнеч­ная искорка, моя любимая красная крохотулечка! Не сердись, нет-нет, ты — та, с кем я все разделяю. Сожми меня нежно. Я должен рассказать тебе о важном уроке. Послушай своего Моггадита, послушай и запомни!

В последних теплых лучах солнца я нашел его — Старика. Какое жуткое зрелище! Весь изувеченный, израненный, что-то и вовсе оторвано, что-то сгнило. Я смотрел на него и думал, что он мертв. Но вдруг голова чуть качнулась, раздался хрип­лый стон.

—   Моло... молодой? — На гноящейся голове открылся глаз, и на него тут же накинулся летун. — Молодой... постой!

Я понял его! С какой любовью...

Нет-нет, моя красная крохотулечка! Нежнее! Будь нежнее и послушай своего Моггадита. Мы действительно говорили — Старик и я! Старый с молодым —- мы делились. Думаю, так не бывает.

—   Никогда старые... — прохрипел он. — Никогда не гово­рили... мы, черные. Никогда. Не таков... Замысел. Только я... Жду...

—   Замысел, — уже почти поняв, говорю я. — Что такое За­мысел?

—   Красота, — шепчет он. — Когда тепло, повсюду красо­та... Я следовал... Другой черный меня увидел, мы бились... ме­ня ранили, но Замысел гнал дальше, пока меня не сокрушили, не разорвали, пока я не стал мертвым... Но я выжил! И Замысел меня отпустил, я приполз сюда... ждать... рассказать... но...

Голова безвольно свешивается. Хватаю летящего прыгуна и просовываю его в развороченные челюсти.

—   Старик! В чем Замысел?

Он глотает, превозмогая боль. Не отводит от меня свой глаз.

—   В нас, — говорит он уже громче, увереннее. — В нас. Он ведет нас, где это нужно для жизни. Ты видел. Когда дитя зо­лотое, Мать лелеет его всю зиму. А когда оно становится крас­ным или черным — прогоняет. Разве не так?

—   Да, но...

—   Это и есть Замысел! Всегда есть Замысел. Золотой — цвет материнской заботы, а черный — цвет гнева. Бей черное! Черный — убить. Даже Мать, даже собственное дитя. Она не может противиться Замыслу. Послушай, молодой!

—   Слушаю. Я видел. Но что такое красный?

—   Красный! — стонет он. — Красный — цвет любви.

—   Нет! — возражаю я ему (глупый Моггадит!). — Я знаю, что такое любовь. Любовь золотая.

Глаз старика поворачивается прочь от меня.

—   Любовь, — вздыхает он. — Когда повсюду будет красота, ты поймешь...

Он замолкает. Мне страшно, что он умрет. Что делать? Мы оба молчим, окутанные последними теплыми солнечными ту­манами. Сквозь них видно, как движутся неумолимо по скло­нам смутно различимые черные, такие как я. Все выше и выше, по Тропам, мимо каменных куч, в ледяных туманах.

—   Старик! Куда мы идем?

—   Ты идешь в Зимние Пещеры. Таков Замысел.

—   Да, зима. Холод. Мать говорила нам. А после холодной зимы приходит тепло. Я помню. Зима ведь пройдет? Почему она сказала, что зимы все длиннее? Научи меня, Старик. Что та­кое Отец?

—   О-отец? Этого слова я не знаю. Но погоди... — Изуве­ченная голова поворачивается ко мне. — Зимы все длиннее? Так сказала твоя Мать? Холод! Одиночество! — стонет он. — Важный урок. Страшно думать о таком уроке.

Его горящий глаз закатывается. Меня захлестывает страх.

—   Оглянись по сторонам, молодой. Посмотри на каменные деревья. Это мертвые оболочки тех деревьев, что растут в до­линах. Почему они здесь? Их убил холод. Здесь больше не рас­тут живые деревья. Думай, молодой!

Смотрю вокруг. Все правда! Теплый лес, но мертвый, обра­щенный в камень.

—   Когда-то здесь было тепло. Как в долинах. Но станови­лось все холоднее. Зима все длиннее. Понимаешь? Тепла все меньше и меньше!

—   Но тепло — это жизнь! Тепло — это Я-самое!

—   Да. Когда тепло, мы думаем, учимся. А когда холодно, остается лишь Замысел. Когда холодно, мы слепнем... Я думал, пока ждал здесь: может, когда-то тут тоже было тепло? Может, мы, черные, приходили сюда, в тепло, чтобы разговаривать, де­литься? Молодой, как страшно думать такое. Может, то время, когда мы способны учиться, становится все короче? Чем все закончится? Зимы будут все длиннее, и в конце концов мы со­всем не сможем учиться — будем только слепо жить, подчи­няясь Замыслу, как глупые толстяки-верхолазы, которые поют, но не разговаривают?

Меня охватывает ледяной ужас. Какой жуткий урок! Потом приходит гнев.

—   Нет! Мы не будем! Мы должны... Должны удержать тепло!

—- Удержать тепло? — Превозмогая боль, он поворачивает­ся и смотрит на меня. — Удержать тепло... Важная мысль. Да. Но как? Как? Скоро станет слишком холодно, и мы не сможем думать даже здесь!

—   Снова станет тепло. И тогда мы должны научиться удер­живать его, ты и я!

Голова его безвольно скатывается набок.

—   Нет... Когда станет тепло, меня уже здесь не будет... А те­бе, молодому, будет не до мыслей.

—   Я помогу тебе! Отнесу в Пещеры!

—   В Пещерах, — задыхаясь, говорит он, — в каждой Пе­щере по двое черных — таких же, как ты. Один живет, бездум­но дожидается, пока не кончится зима... А пока дожидается — ест. Ест другого, потому и живет. Таков Замысел. Так и ты съешь меня, молодой.

—   Нет! — в ужасе выкрикиваю я. — Я ни за что не причиню тебе вреда!

—   Когда станет холодно, сам увидишь, — шепчет он. — За­мысел велик!

—   Нет! Ты ошибаешься! Я преодолею Замысел!

С горы веет холодом, солнце умирает.

—   Ни за что не причиню тебе вреда! — реву я. — Ты оши­баешься!

Мои пластины встают дыбом, хвост колотит по земле. В ту­мане я слышу прерывистое дыхание Старика.

Помню, как тащил в свою Пещеру что-то тяжелое и черное.

Мерзлый холод! Убийца-холод. Из-за холода тебя убил.

Он не противился, Лилилу.

Замысел велик. И Старик все снес, — быть может, он да­же чувствовал ту странную радость, которую я ощущаю теперь. В Замысле — радость. Но что, если Замысел ошибается? Зимы все длиннее! А есть ли Замысел у толстяков-верхолазов?

Какая тяжелая мысль! Как мы старались, моя красная крохо­тулечка, моя радость. Когда стояли долгие теплые дни, я втол­ковывал тебе снова и снова — рассказывал, как придет зима и мы изменимся, если не сумеем удержать тепло. И ты поняла! Мы все разделяем с тобой, ты понимаешь меня и сейчас, моя огненная, моя драгоценная. Хоть ты и не можешь разговари­вать, я чувствую твою любовь. Нежно...

Да, мы готовились, у нас был свой Замысел. Даже когда стояла самая теплая погода, мы лелеяли Замысел против холода. Может, другие возлюбленные поступали так же? Как же упорно я искал, как нес тебя, моя маленькая вишенка, переваливал че­рез горы следом за солнцем, пока мы не нашли теплейшую из долин на солнечной стороне. Конечно же, думал я, здесь будет не так холодно. Неужели доберутся до нас здесь холодные ту­маны, ледяные ветра, которые заморозили Меня внутри меня и погнали по Тропам в мертвые Зимние Пещеры?

На этот раз я не сдамся!

На этот раз у меня есть ты!

—   Не забирай меня туда, Моггадит! — молила ты в испуге перед неизвестным. — Не забирай меня туда, где холодно!

—   Никогда, моя Лилилу! Никогда, клянусь. Разве я не твой Моггадит, моя красная малютка?

—   Но ты изменишься! И забудешь все из-за холода. Разве не таков Замысел?

—   Мы преодолеем Замысел, Лили. Посмотри, какая ты выросла большая, тяжелая, моя огненная искорка, — и такая красивая, ты всегда красивая! Скоро мне непросто будет тебя нести, я не смог бы дотащить тебя до холодных Троп. И я ни­когда тебя не оставлю!

—   Но, Моггадит, ты такой большой! Когда ты изменишься, то все забудешь и унесешь меня в холод.

—   Ни за что! У твоего Моггадита есть свой Замысел, еще более хитроумный! Когда придут туманы, я отнесу тебя в са­мый дальний, самый теплый уголок нашей Пещеры и сплету там стену, так что ни за что, ни за что не вытащить будет тебя оттуда. Никогда, никогда я тебя не оставлю. Даже Замыслу не под силу оторвать Моггадита от Лилилу!

—   Но тебе придется охотиться, добывать еду, и тобой овла­деет холод! Ты забудешь меня и подчинишься холодной зим­ней любви, оставишь меня тут умирать! Может, это и есть За­мысел!

—   Нет-нет, моя драгоценная, моя красная крохотулечка! Не печалься, не плачь! Послушай, какой Замысел есть у твоего Моггадита! Отныне я буду охотиться в два раза чаще. До по­толка набью нашу Пещеру, моя кругленькая розочка, набью ее едой и смогу всю зиму провести здесь, с тобой!

Так я и поступил, да, Лили? Глупый Моггадит. Охотился, тащил сюда десятками ящериц, прыгунов, толстяков-верхолазов, нельзяков. Каков глупец! Ведь они, конечно же, гнили в тепле, кучи еды покрывались слизью, зеленели. Но были такие вкусные, да, моя крошечка? И нам приходилось есть их побыст­рее, мы наедались до отвала, словно малыши. И ты становилась все больше!

Ты стала такой красивой, моя драгоценная краснотуля! На­литая, тучная, блестящая, ты все равно оставалась моей крош­кой, моей солнечной искоркой. Каждую ночь я кормил тебя, а потом раздвигал шелковые нити, гладил тебя по голове, ласкал глазки, нежные ушки и, дрожа от предвкушения, ждал того сладостного мгновения, когда можно будет высвободить красную лапку — огладить ее, размять, прижать к своим трепещущим горловым мешкам. Иногда я высвобождал сразу две лапки — просто чтобы полюбоваться, как они двигаются. И с каждой ночью это продолжалось все дольше, каждое утро приходилось прясть все больше шелка, чтобы снова тебя связать. Как же я гор­дился, моя Лили, Лиллилу!

Именно тогда ко мне приходили самые важные мысли.

Нежно оплетая тебя, моя ягодка, моя радость, сияющим ко­коном, я подумал: а почему бы не поймать толстяков-верхолазов живьем и не связать их тоже? Тогда мясо не сгниет и мы сможем питаться ими зимой!

Какая великолепная мысль, Лиллилу! Я так и сделал, и было это хорошо. Солнце клонилось к зиме, тени становились все длиннее и длиннее, а я собрал в маленьком туннеле, отгорожен­ном шелковой стеной, превеликое множество тварей и много всего другого. Я собирал толстяков-верхолазов, нельзяков и дру­гие вкусные создания и даже (умница Моггадит!) разные лис­тья, кору и прочее, чтобы их кормить. Мы ведь, конечно, пре­одолели Замысел!

—   Моя краснотулечка Лилли, мы преодолели Замысел! Тол­стяки-верхолазы едят ветки и кору, нельзяки пьют древесный сок, бегуны жуют траву, а потом их всех съедим мы!

—   Моггадит, ты такой храбрец! Думаешь, нам и вправду удастся преодолеть Замысел? Мне страшно! Дай-ка нельзяка, а то что-то холодает.

—   Крошка моя, да ты уже проглотила пятнадцать нельзя­ков! — поддразнивал я тебя. — Стала такой тучной! Дай-ка снова на тебя взглянуть, да, пока ты ешь, твой Моггадит тебя приласкает. Какая же ты красавица!

И разумеется... Ты же помнишь, как она началась — наша самая сильная любовь! Однажды я снял твои путы (тогда в воз­духе уже чувствовалось приближение холодов) и увидел, как ты изменилась.

Сказать ли мне вслух?

У тебя вырос тайный мех — материнский мех!

Я всегда нежно вылизывал тебя, но мне легко было сдержи­ваться. А в ту ночь, когда я отвел в стороны охотничьими ког­тями шелковые нити, какие же предстали моему взору прелес­ти! Ты больше не была розовой, бледной — ты стала огненно-красной! Красной! Алые, словно рассвет, шерстинки с золотом на кончиках! Такая округлая, пышная, влажная — о! Ты велела мне освободить себя, всю целиком. Как таял я от твоих неж­ных взглядов, каким сладким было твое напоенное мускусом дыхание, какими теплыми и тяжелыми были лапки, которые я ласкал!

Охваченный неистовством, я сорвал остатки шелковых ни­тей, а ты медленно потянулась во всем своем красном велико­лепии, и от этого зрелища меня охватила блаженная истома. И тогда я понял (нет — мы поняли!), что прежняя наша лю­бовь — лишь начало. Мои охотничьи лапы безвольно повисли, а тайные лапы, лапы-ткачи, выросли, налились жизнью, мне было почти больно. Я не мог говорить: горловые мешки все наполнялись! Мои лапы любви взлетели сами по себе и прижа­лись в экстазе, мои глаза потянулись — все ближе, ближе к не­вероятной красной красоте!

Но вдруг пробудился Я-самое, Моггадит! И я отскочил!

—   Лилли! Что с нами происходит?

—   Моггадит, я люблю тебя! Не уходи!

—   Но что это, Лилилу? Это Замысел?

—   Мне все равно! Моггадит, разве ты меня не любишь?

—   Я боюсь! Боюсь причинить тебе вред! Ты такая крошка. Я твоя Мать.

—   Нет, Моггадит, взгляни! Я теперь не меньше тебя. Не бойся.

Я отпрянул еще дальше (как же это было тяжело!) и принял спокойный вид.

—   Да, красная моя крохотулечка, ты выросла. Но твои лап­ки такие нежные. Не могу на это смотреть!