Негативная диалектика

Протест против овеществленного сознания, трепещущий в пафосе подлинности, сломлен. Остатки критики выброшены или свалены на явление, фактически - на субъектов.

Сущность, чья вина всего лишь представлена и воспроизведена грехами и провинностями субъектов, остается непотревоженной. Фундаментальная онтология, не позволяя себеуйтиот ?????????, выстраивает ответ на вопрос о том, что действительно есть, при помощи образа и формы вопроса. Неслучайно сам вопрос оснащен отвратительным (dègoutant) термином "вопроса о бытии". Этот вопрос является лживым потому, что он обращен к жизненному интересу всякого отдельного; обнаженному в мысли и Гамлета в форме вопроса, уничтожаетсяликаждый отдельный индивид в смерти или он обладает надеждой на христианское non conf undsat, но то, что подразумевает Гамлет под бытием(Sein)или небытием (Nichtsein), подменяется чистой сущностью, поглощающейсуществование.

Экзистенциальная онтология после феноменологического ее исполнения и использования поставила некоторые проблемы, тематизировала их, предложила дескрипции и дестинкции; она удовлетворила свое любопытство и ушла от вопроса. "Вопрос о бытии",- пишет Хайдеггер, - "нацелен на априорное условие возможности не только наук, исследующих существующее как таким образом и так существующее и при этомужедвижущихся в рамках некоего понимания бытия, но и на условие возможности самих лежащих перед оптическими науками и фундирующих их онтологии. Всякая онтология, даже если она еще может иметь в своем распоряжении богатую и жесткую систему категорий, остается в основе своей слепой, если она первоначально не прояснила смысла бытия и не увидела в этом прояснении своей фундаментальной задачи"[1b-5]. Именно напряженность, с которой в этих суждениях феноменологическая обстоятельность преподносится как вопрос о бытии, и ведет к потере того, что, собственно, можно понимать под этими словами - "вопрос о бытии". А все, что можно представить как "вопрос о бытии", по возможности, обесценивается до утилитарной пристрастности, причем обесценивается таким образом, что отказ предлагается как высшая истина, как подлинный ответ на поставленный вопрос. Толькодлятого, чтобы поставитьточку,так называемый вопрос о бытии распространяется и на то несоизмеримое, что можно понять как единственно подлинное по происхождению понятие бытия. Вопрос о бытии превращается в запрет выходить за свои собственные границы, за тавтологию, которая проявляется у Хайдеггера в том, что ниспровергающее себя бытие говорит о себе не иначе, как исключительно о бытии[1b-6]. Хайдеггер хотел бы придать тавтологической сущности бытия - хотя бы как одному из определений логики - статус превосходства.

Сущность бытия можно вывести из апорий. Как когда-то Гуссерль, Хайдеггер беззаботно склоняется перед пожеланиями мышления, которые он рядополагает, но которые в истории метафизики (отпущенные Хайдеггером на волю волн) оказываются несовместимыми: стремлением к неопровержимости чистого, свободного от всякой эмпирической примеси, а потому абсолютно значимого и непосредственного, просто данного в силу того, что оно не нуждается в дополнении понятийным. Гуссерль таким способом соединяет программу "чистой" (что означает эйдетической) феноменологии с самоданностью являющегося предмета. Уже в самом названии "чистая феноменология" сталкиваются контрадикторные нормы. То, что чистая феноменология хочет быть не гносеологией, а добровольно избранной доминантной ориентацией в познании, освобождает от необходимости продумать соотношение ее категорией. Этот факт высвечивает, чем он, Хайдеггер, отличается от своего учителя. Лишь тем, что выбрасывает из сознания - сферы созерцания у Гуссерля, контрадикторную программу и переносит в трансцендентое сознание; перед нами концепция, которая была предвосхищена Гуссерлем в его акценте на ноэму. Несовместимость чистого и созерцаемого принуждает, однако, к тому, чтобы субстрат их единства выбирался с той мерой неопределенности, которая исключает сам момент возможности уличить в ложности один постулат посредством другого. Поэтому Хайдеггеровское бытие не может быть ни существующим, ни понятием. За достигнутую таким способом неоспоримость бытие должно расплатиться своей отрицательностью (Nihilitat), неспособностью наполниться ни мыслью, ни созерцанием - не остается ничего, кроме подобия чистого имени самому себе[*].

[*] "Избыток объективности", который ему (бытию) "приписывается, заставляет бытие выступать в своей совершенной пустоте", "как совершенно пустое мнение обо всем", только благодаря некоему quid pro quo: в то время как современная онтология подменяет значением, которое приобретает бытие как мыслимое, само бытие, бытие обладает значением и без мыслящих субъектов. Произвольное отделение, субъективность, обнаруживает себя тем самым как ее principium vitale. Онтология не может конципировать бытие, не отправляясь от существующего, но она подчиняет существование его обусловленности"[1b-7].

За бесконечные повторения, которыми изобилуют хайдегтеровские публикации, ответственность можно возложить в большей степени на апоретичность, чем на словоохотливость Хайдеггера. Явление выходит за свои собственные границы только при помощи определения. То, что остается совершенно неопределенным, снова будет восприниматься только как эрзац, своего рода движения и жесты, которые в бессмысленном ритуале совершаются вновь и вновь, но не достигают своего объекта.

Этот ритуал повторения философия бытия делит с мифом, который так близок и дорог ей...

VOLTE (Volte (фр.) - поворот, уход от удара противника.)

Диалектика бытия и существующего - "бытие немыслимо без существующего, а существующее без опосредования" подавляется Хайдеггером. Моменты, которые не существуют, если один не опосредован другим, являются для него непосредственно одним (Eine), а это одно есть позитивное бытие. Но счет не сходится. Осуждению подвергается греховное отношение категорий. Вытолканное восвояси существующее возвращается: бытие, очищенное от существующего, остается прафеноменом так долго, как долго оно содержит в себе существующее, которое пугает (excludiert)бытие.Хайдеггер разделывается с этим вопросом при помощи стратегического шедевра - аэтоматрица его мышления. При помощи термина "онтологическое различие" Хайдеггеровская философия поднимает руку на пока еще неотъемлемый момент существующего. То, что вообще может подниматься как существующее, фактически совершенно независимое от сферы оптического "бытия", должно оставаться невыговоренным и недоговоренным. Свое определение существование могло бы получить в недрах диалектики субъекта и объекта, однако как раз из диалектики бытие и должно быть изъято. В этой неопределенности - пожалуй, центральном пункте хай-деггеровской онтологии, заложено, что экстремы бытия и существования должны с необходимостью оставаться неопределенными и взаимно противоположными: допущение о том, в чем состоит их различие, отсутствует. Разговоры об онтологическом различии сводятся к тавтологии "бытие не есть существующее, потому что оно есть бытие". Хайдеггер ошибается, когда критикует европейскую метафизику, которая всегда молчала о том, что подразумевала под бытием в отличие от существующего. Дыхание философии превратило существующее в онтологический факт[*], в обесцвеченное и гипостазированное выражение реальной ситуации: как невозможно мыслить существующее без бытия (основной тезис Хайдеггера), так невозможно мыслить бытие без существующего. Итак, Хайдеггер уходит отопасности.

[*] Учение Хайдеггера о преимуществе наличного бытия как онтического и одновременно онтологического, его учение о присутствии бытия заранее гипостазирует бытие. Только в случае если бытие, как того хочется Хайдеггеру, становится самостоятельным в качестве предшествующего наличному бытию, Dasein (наличное бытие) приобретает ту прозрачность к бытию, которая еще только должна полагаться. Таким способом достигается опережающее преодоление субъективизма. Несмотря на хайдеггеровский план редукции, к "несмотря на" снова было контрабандой введено онтологическое первенство субъективности - введено учением о трансценденции бытия в существующем, хотя от этого первенства отрекается язык фундаментальной онтологии. Хайдеггер был последователен, когда позже трансформировал анализ наличного бытия в идею неприкрашенного приоритета бытия, которое нельзя обосновать из существующего, потому что за ним просто нет бытия. Правда, при этом выпало все то, что составило влияние Хайдеггера [в философии], но это влияние уже присутствовало как момент в авторитете [высказываний] позднего Хайдеггера.

Он совершает свой поворот. Потребность онтологии в противоположном, без чего не обойтись - это потребность в оптическом; зависимость онтологического принципа от своего партнера - не подлежащая пересмотру скандальность онтологии становится ее разменной монетой. Хайдеггеровская триумфальная победа над другими, менее анекдотичными онтологиями заключается в онтологизации оптического. Тот факт, что не существует бытия без существующего, отлит в форме "бытие существующего принадлежит сущности бытия". Так истинное превращается в неистину: существующее в сущность. Бытие наращивает свое могущество за счет того, чем оно не может быть в измерении своего бытия в себе, - за счет существующего, чье понятийное единство всегда подразумевает смысл слова бытие. Вся конструкция онтологического различения -этопотемкинская деревня. Она выстраивается только потому, что, благодаря тезису о существовании как способе бытия, сомнения в абсолютном бытии отбросить значительно проще[*].

[*] "...если к истине бытия принадлежит другое: бытия никогда нет без существующего, никогда нет существующего без бытия" (Heidegger M. Was ist Metaphysik? 5. Aufl., Frankfurt am Main, 1949, S. 41).

Если все индивидуально существующее свести к его понятию - понятию оптического, исчезнет то, что делает его, в отличие от бытия, существующим. Формальная общепонятийная структура рассуждений об оптическом и всех его эквивалентах ставит на место гетерогенного понятийного содержания его понятие. Это возможно потому, что понятие существующего, совсем не отличается от превозносимого Хайдеггером понятия бытия; является тем самым понятием, которое заключает просто непонятийное (Nichtbegriffliche) в понятие неисчерпывающего себя (nicht sich Erschöpfende), не артикулируя различия в том, что охватывается при помощи этих понятий. Поскольку "существующее" -этопонятие всего существующего, то само существующее превращается в понятие, в онтологическую структуру, которая без всяких разрушений преобразуется в структуру бытия. Онтологизация существующего в "Бытии и времени" приведена к жесткой формуле: "Сущность" наличного бытия заключается в его существовании"[1b-8]. Из определения существующего - как существующего при помощи понятий наличного бытия (Dasein) и существования (Existenz) вытекает, что то, что в налично существующем не является существенным, онтологичным, и есть онтологическое. Онтологическое различие устраняется благодарятому,что непонятийное (Nichtbegriffliche) превращается в понятие (Verbeghfflichung), преобразуется в непонятийность(Niditbegrifflichkeit).

Мифология бытия

Онтология не тяготится оптическим только в том случае, если онтичес-кое подобно онтологическому. Обманным путем обосновывается положение "онтология предшествует онтологическому различию": "но в данном случае говорится не о противопоставлении existentia и essentia, потому что только эти два метафизических определения бытия вообще пока еще не подвергаются сомнению, не то что их отношение"[1b-9]. У Хайдеггера, несмотря на все противоположные заверения, фактически предшествующее онтологическому различению попадает в разряд сущности: в то время как отрицается различие, которое выражает понятие существующего, понятие возвышается за счет непонятийного, которое оно должно подчинить себе. Эту позицию можно зафиксировать и в другом разделе трактата о Платоне. Хайдеггер помещает вопрос об экзистенции в иной плоскости: это не вопрос об отношении эссенциального и экзистенциального, а вопрос о сущности: "Суждение "Человек существует" не отвечает на вопрос, действительно ли он существует или нет, но отвечает на вопрос о "сущности" человека"[1b-10]. Рассуждения о "Еще не" (Noch nicht) там, где обозначается антитеза существования и сущности[1b-11], не является случайной темпоральной метафорой невременного (Unzeitliches). Фактически это архаичное мышление значительно более близко гилозоистам-ионийцам, чем элегатам. В их скудно дошедших до нас философемах грубо смешаны существование и сущность. Усилия античной метафизики, начиная с Парменидовской (она должна была противопоставить мышление и бытие, чтобы иметь возможность определить их, и вплоть до метафизики Аристотеля), состояли в том, чтобы принудить мышление и бытие к разрыву.

Демифологизация есть разрыв, миф - вводящее в заблуждение единство неразличимого. Недостаточность исходных принципов для того, чтобы объяснить, почему в мире, мыслимом с их помощью, эти принципы противополагаются; вытекающая отсюда магическая экстерриториальность бытия, находящего себя в переплетении понятий, блуждающим между сущностью и фактом - все это Хайдеггер во имя привилегий бытия должен был подвергнуть критической работе понятия, должен был осудить как историю распада и упадка. Ситуация, аналогичная той, в которой философия, мыслящая себя по ту сторону истории, хотела бы усвоить историческую точку зрения, но была вынуждена подчиниться потусторонним истории принципам; также философия, как и существование, онтологизируется. Хайдеггер антиинтеллектуален, исходя из потребностей системы, антифилософичен, исходя из философии; его позиция напоминает о том, что современные религиозные ренессансы обусловлены не истинностью религиозных учений по истинной философии: хорошо, когда есть религия. История мышления, поскольку она ретроспективно отслеживает свое движение, является диалектикой просвящения (Dialektik der Aufklärung). Поэтому Хайдеггер твердо решил не расслабляться, как это могло с ним случиться, наверное, в юности, на этапе какой-нибудь одной диалектической ступени.

При помощи уэллсовской машины времени он ринулся в недра архаики, туда, где все может быть всем и все может означать все. Хайдеггер потянулся за мифом; иегомиф остается одним из мифов двадцатого столетия - иллюзией, что история сорвет с мифа маску и станет очевидной совершенная несоединимость мифа и рационализированного образа действительности, ограничивающего всякое сознание. Хайдеггер воспринимает отсутствие мифологического состояния сознания так, как будто самоегоотсутствие может стать мифологической возможностью сознания. В Хайдеггеровском понятии бытия прорывается мифическое понятие судьбы: "Наступление существующего зависит от судьбы бытия"[1b-12]. Благословенная неразличимость существования и сущности в бытии названа тем, чем она является: слепотой, природной закономерностью, отношением цепной зависимости, абсолютно негодной трансценденции, тремолирующей в Слове о бытии. Такой трансценденцией и является видимость понятия бытия; основание этой видимости - убеждение Хайдеггера, что определение выведено из наличного бытия, из потребности реальной человеческой истории, и тем самым определение превращается во внешнее по отношению к воспоминанию об этой истории. Дефиниции становятся моментами самого бытия и в силу этого предшествуют всякому существованию. Их астральная власть и величие холодны и равнодушны к бесчестию и греховности исторической реальности, а эта реальность санкционирована как неизменная. Мифично само дароприношение бессмысленного в качестве смысла; ритуальное повторение природных взаимосвязей в символических единичных действиях и поступках, как будто это превращает их в надприроду (?bernatur). Категории типа "страх", о которых, по меньшей мере, ничего нельзя установить достоверно, должны были бы сохраниться в веках; однако своими транс-фигурациями они превращаются в конституенции бытия как такового, в его предшествующую существованию организацию, в априорное существование. Они вмонтированы в бытие именно как "смысл" ("Sinn"), который на современном уровне истории позитивно не раскрывается - смысл не может непосредственно назвать себя. Бессмысленное осуждается смыслом, смысл бытия должен зарождаться в сферах и формах - полной противоположности бытию, в чистом существовании как его форме.

Онтологюация оптического

Особое онтологическое положение наличного бытия Гегель антиципирует благодаря тезису идеализма о приоритете субъекта. Гегель эксплуатирует тезис, согласно которому нетождественное может быть определено только как понятие; таким образом понятие диалектически отбрасывает нетождественное, приводит его к тождеству: "оптическое онтологично". Языковые неясности "науки логики" выдают это достаточно скоро.

Пространство и время, отмечает Гегель (соглашаясь в этом с Якоби в третьем примечании к "Становлению") ясно определены как неопределенные, которые, если обратиться к его простейшей форме,- есть бытие.Ноименно эта неопределенность и есть то, что составляет его определенность; ибо неопределенность противоположна определенности; она, стало быть, как противоположное сама есть нечто определенное или, иначе говоря, отрицательное, и притом чистое, совершенно абстрактное отрицательное. Эта неопределенность, или абстрактное отрицание, которое присуще бытию в себе, и есть то, что высказанное в формах как внешней, так и внутренней, рефлексия приравнивает бытие абстрактного отрицания к ничто, объявляет его пустой, сочиненной мыслью вещью, ничем. Или можноэтовыразить иначе: так как бытие есть нечто лишенное определений, то оно есть не (утвердительная) определенность, не бытие, а ничто[1b-13]. Исподволь в качестве синонима неопределенного (Unbestimmte) Гегель использует неопределенность (Unbestimmtheit). В понятии неопределенности исчезает то, чьим понятием она является; понятие превращается в неопределенное, поскольку приравнивается кегоопределению, и это позволяет осуществить идентификацию неопределенного с ничто. С этого в действительности и начался абсолютный идеализм, который "Наука логики" должна была еще только обосновать. Такой же смысл имеет отказ Гегеля начать вместо бытия с нечто. Тривиальна мысль о том, что нетождественное не есть непосредственность, что оно опосредовано.НоГегель не прав в центральных пунктах своей собственнойконцепции.

Согласно ей, нетождественное хотя и тождественно - как самим собой определенное, но все-таки не тождественно, является другим по отношениюковсем своим идентификациям. Гегель не разворачивает диалектику нетождественного, хотя он намеревался защищать докритическую лексику нетождественного от лексики философии рефлексии. Само понятие нетождественного у Гегеля является средой, позволяющей превратить его в тождественное, в равенство относительно себя самого (Sichselbtstgleichheit); оно неизбежно несет в своем содержании противоречие тождественности, которое Гегель поспешно минует. То, что Гегель отчетливо констатировал в своих противопоставлениях, чтобытутже интегрировать своей философией, превращается в самый тяжелый упрек против самой философии. Гегелевская абсолютная система, в основании которой - многолетний протест нетождественного, отрицает себя самое, вопреки собственному разумению. Без нетождественногони какое тождество не является истинным, особенно если оно в качестве тотальности вдобавок еще присваивает себе онтологический приоритет. Возвышение опосредованности нетождественного до его абсолютно понятийного бытия способствует этому. Теория, вместо того чтобы принести бытию невыразимое в понятиях, поглощает, проглатывает это невыразимое, подчиняя его всеобщему понятию нерасторжимости (Unauflöslichheit).

Бытие тождества, указывающее на нетождественное (егочуть-чутьне достиг Гегель) -это протест против всякой философии тождества. Аристотелевская категория меры является триумфом тождества и его погибелью. То, что нетождественное с необходимостью уходит из абстрактного понятия (само по себе оно не может быть понятием), Гегель возводит в заслугу; он характеризует его как высшее,духв противоположность всему, от чего понятие с необходимостью абстрагируется. Истинного должно быть мало - как в самоуверенной хайдеггеровской идеологии, воспевающей великолепие примирения, сглаживания и равновесия. Но апологетика долженствования -этоне просто апологетика мышления, снова свернувшегося, съежившегося и превратившегося в момент; она обладает отчетливой идеологической функцией. Аффектация обретенной простоты, вытаскивающая на свет божий равнозабытые достоинства нищеты, простой и скромной жизни, отсылает к все еще живой нелепице о реальных нехватках в обществе, уровень производства в котором не позволяет говорить о благах, которых не хватаетвсем.

Философия, спасающаяся от наивности при помощи собственного понятия, в состоянии помочь преодолеть эти заблуждения, флиртуя с рейнским другом дома: ее историю о бытии - оегоотсутствии как превосходстве рассказывают по меньшей мере с греческих календ. Уже у Гегеля то, что появляется благодаря абстракции, считается более субстанциональным. Аналогичным приемом Гегель упускает материю, переход к экзистенции[1b-14]. Высвечивается форма, потому что понятие нельзя определить, понятию как таковому не хватает как раз того, что под ним подразумевается. Гегель принадлежит европейской метафизике, но находится на ее самой внешней границе. Энгельс заметил это, но сделал прямо недиалектический вывод, увидев в материи первое бытие[1b-15].

Хайдеггер повторяет гегелевский маневр на манер Уленшпигеля. Однако Гегель осуществляет его открыто, в то время как Хайдеггер, который совсем не хотел быть идеалистом, затягивает облачной пеленой онтологизацию он-тического. Побуждение оснастить недостаточность (Weniger) понятия, как его превосходство (Mehr), это все та же ополовиненная платоновская несостоятельность "нечувственное есть высшее". Логика сублимирует аскетический идеал во вне и одновременно фетишизирует его, лишая тяготения к чувственному, в котором аскетический идеал обладает истиной в противоположность иллюзии и обману его разрешительного (konzessionierter) осуществления. Понятие, которое превращается в чистое понятие, отвергая собственное содержание, функционирует, как правило, в качестве модели такой организации жизни, в рамках которой при всех новшествах инструментария (ему соответствует понятие) любыми средствами должны сохраняться нужда и убожество. Как если бы в насмешку онтология могла существовать как сущее отрицательности, негативности. Чистое, остающееся себе равным тождество - это нечто скверное, дурное, вечное мифическое заточение, тюрьма в мифе навеки. Секуляризация этого зла - философия; включая теодицеи Лейбница и Гегеля, она превращается в рабу мифа, в то время как с гигантским эвфемизмом перетолковывает неизменное, трактует его как положительное, как благо.

Было бы ужасно, если бы кто-то вдруг вознамерился создать онтологию, следуя при этом за содержанием, повторение которого превращает ею в сущее. Особенно если эта попытка касается онтологии культуры: в рамках этих усилий культура вообще терпит крах. Сферой философски легитимной онтологии могли бы стать, скорее, конструкции бытия, к счастью до сих пор все еще ускользающего от онтологии.

Функция понятия экзистенции

Учение о существовании первоначально склоняется к онтологизации онтического. Поскольку существование (Existenz) в соответствии с древними аргументами не может быть выведено из сущности, само должно быть существенным.Пообразцу рассуждений Кьеркегора, существование возвышается, но, возвышаясь, разрежается, теряет остроту, притупляется (что противоречит трактовке Кьеркегора). Само библейское суждение "должно познать их по плодам их" звучит в храме экзистенции профанацией и замолкает. Способ бытования бытия (Seinsweise von Sein) не противопоставляет более экзистенцию понятию - все болезненное для существования удалено. Экзистенция получает достоинство и статус платоновской идеи, а одновременно и непроницаемость, неуязвимость (Kugelfestigkeit) того, что не может мыслиться иначе, потому что оно просто есть, а несутьпомысленное. В этом Хайдеггер и Ясперс согласны друг с другом. Ясперс простодушно признается в такой нейтрализации существования, направленной против Кьеркегора. "В его отрицательных решениях я чувствовал противоположность всему, что я любил и чего желал, что готов был сделать и что сделать был неготов"[1b-16].

Экзистенциализм самого Ясперса, который в конструкции понятия бытия не подпал под влияние pater subtilis, с самого начала осознавал себя как "вопрос о бытии"[1b-17]. Хайдеггер и Ясперс могли, не изменяя самим себе, уклониться от темы бытия, которая в Париже под знаком экзистенции слишком быстро "рванула" из аудиторий в пивнушки и ресторанчики и зазвучала там гораздо менее респектабельно[1b-18]. Правда, пока критика тезиса о не подвластном онтологизации оптическом остается в силе, сама эта критика не перестает быть всего лишь суждением об инвариантных структурных отношениях, она как бы чрезмерно онтологична. Таков философский мотив поворота Сартра к политике. В движении после Второй мировой войны - движении, экзистенциальном по названию и авангардистском по стилю поведения, на практике было что-то неустойчивое, сумеречное. Экзистенциализм, который немецкий истеблишмент заподозрил в разрушительных тенденциях, наклеивал на себя вышедшую из моды эмблему патриархальных добродетелей своих дедов на бороды своих сторонников. Они носят маскарадные костюмы оппозиционеров, а молодежь - маски пещерных людей, не играющих больше в обман, мошенничество и ложь культуры. Истинным в понятии экзистенции является неприятие такого состояния общества и сциентистского мышления, которое преследует и изгоняет нерегламентируемый опыт, виртуально - субъекта в качестве момента познания. Протест Кьеркегора против философии был протестом против овеществленного сознания, из которого, по его словам, ушла субъективность: критикуя философию, Кьеркегор защищал ее интересы. Анахронично это повторилось в школах французского экзистенциализма. Тем временем лишенная реальной власти и внутренне ослабленная субъективность изолирована и гипостазирована в дополнение к хайдеггеровскому гипостазису ее противоположности - бытия. Раскол субъекта именно как расщепление бытия идет у Сартра (и этого нельзя не заметить) от "Бытия и ничто" к иллюзии непосредственности опосредованного. Таково бытие, которое опосредует понятие и тем самым субъекта, таков субъект, опосредованный миром, в котором он живет, таков и его выбор, столь же бессильный и чисто внутренний. Бессилие позволяет вещной несущности (Unwesen) одержать победу над субъектом. Понятие экзистенции многое прибавило к философии благодаря тому, что представило соизмеримое и соотнесенное -рефлексию субъекта (конституирующую его познание и конкретно существующее) и более конкретную, непосредственную для каждого отдельного субъекта индивидуацию его опыта как необходимо связанное, Дивергентность как того, так и другого в принципе препятствует субъективному дополнению: конституивному субъекту может помешать то, что он является простым отвлечением от эмпирического и потому непригоден для обоснования эмпирического вообще и какого-нибудь наличного эмпирического бытия: индивиду может помешать то, что он лишь случайная часть мира и ощущает отсутствие существенной необходимости, в которой нуждается, чтобы охватить бытие и, насколько это возможно, обосновать его. Экзистенция, или (на демагогическом жаргоне) человек представляется как универсальная, общая всем людям сущность, так и особенным; особенным, потому что это всеобщее, иначе чем в своем обособлении, в определенной индивидуации нельзя ни представить, ни помыслить. Перед лицом любой критики познания, в простейшем размышлении о понятии человек, в intentione recta эта "эврика" (Heureka) теряет свою ясность и очевидность. Не поддается полаганию и определению, что такое человек. Сегодня он функция, он несвободен, принижен по сравнению со всем, что инвариантно соотносится с ним; человек -это беззащитная потребность (schutzlose Bedürftigkeit); вот чем любуются и чему радуются некоторые антропологи. Человек тащит с собой увечья и деформации, которые отрицают его на протяжении вот уже тысячелетий, это его социальное наследство. Если бы из современных качеств человека была выведена человеческая сущность, это саботировало бы саму возможность ее существования. Ни к чему большему так называемая историческая антропология не пригодна. Правда, историческая антропология познает обусловленность и процесс становления, но она приписывает эти свойства субъектам под влиянием абстракции "утрата человеческого" (Entmenschlichung), превращающей людей в то, что они сегодня есть, и терпимой по отношению к ним во имя qualitas humana. Чем конкретнее рассуждает антропология, тем больше обманывает, равнодушная к тому в человеке, что не имеет своего основания в нем как в субъекте, но присутствует в процессе потери субъективности, в уходе от нее (Entsubjektivierung), который с незапамятных времен шел параллельно с историческим формированием субъекта. Тезис преуспевающей антропологии "человек открыт" (в нем редко отсутствует язвительный кивок на животное) - сам по себе пуст; антропология изображает собственную неопределенность, лживость как точность и позитивность.

Существование, экзистенция -этомомент, а не целое, против которого историческая антропология что-то измышляет; она отвоевывает не себя, неотъемлемую от целого претензию быть таковым, коль скоро стилизуется под философию. То, что нельзяничего сказать о том, что такое человек, накладывает вето на всякую антропологию. Это совсем не особенная, не возвышенная ееконцепция.

"Dasein в отношении к себе онтологично"

Для Кьеркегора номиналистическое противопоставление существования сущности сыграло роль оружия теологии против метафизики. В соответствии с догматом богоподобия он трактовал личность, экзистенцию, непосредственно единичный индивид логически. Кьеркегор выступил против онтологии, однако существующее как наличное бытие "того отдельного" впитывает ее атрибутику. В "Бытчи и времени" экзистенция характеризуется при помощи исходных размышлений, мало чем отличающихся от рефлексий "Болезни к смерти": кьеркегоровская "прозрачность" (Durchsichtigkeit) субъекта, сознание являются правооснованием ее онтологизации: "Само бытие, к которому Dasein может относиться так или иначе и всегда каким-то образом относится, мы называем экзистенцией"[1b-19], или буквально: "На основании своей экзистенциальной определенности Dasein, наличное бытие "онтологично" по отношению к самому себе"[1b-20]. Понятие субъективности переливчато не менее, чем понятие бытия, и потому как угодно согласуется с ним. Его многозначность позволяет приравнять способ бытия к бытию и не анализировать онтологическое различие. Dasein означает оптическое в силу его пространственно-временной индивидуации, онтологически - в качестве Логоса.

Сомнительным в хайдеггеровском присоединении Dasein к бытию является то "Zugleich" ("Одновременно"), которое и подразумевается в рассуждениях Хайдеггера о "многократном превосходстве" наличного бытия относительно всего остального бытийствующего (Seienden). То, что субъект определяется через сознание, еще не означает, что все, подвластное сознанию субъекта, это прозрачное и "онтологичное".

Онтологическими вообще могут быть только суждения, а не нечто. Обладающий сознанием индивид, чье сознание не существует вне и без него, остается фактичностью, существующим, пространственно временным, но небытием. Субъект помещается в бытие, потому что бытиеэтопонятие, а не непосредственно данное; но в субъект помещается индивидуальное человеческое сознание и таким образом - оптическое. Это существующее можно мыслить, однако мышления недостаточно для того, чтобы представить его существующим по определению, непосредственно существенным Существующее является онтологическим как раз не "относительно себя самого"; такая самость постулирует оптическое, элиминирующее доктрину онтологическогопревосходства.

Номиналистический аспект

Критике подвергается не просто тезис о том, что онтологическое понятие экзистенции уничтожает непонятийное (Nichtbegriffliche), возвышая его до уровня своего понятия, но и установка, что подобным образом обретается момент непонятийного. Номинализм - один из корней экзистенциальной философии; протест Кьеркегора обеспечивает хайдеггеровской онтологии притягательную силу неспекулятивного. То, что получило ложное категориальное воплощение в экзистенциальном понятии существующего, комплиментарно приписывает экзистенции приоритет по отношению к содержанию, и от этого снова выигрывает понятие экзистенции. Если индивид - это социально опосредованная видимость, то такой же видимостью является форма его теоретико- познавательной рефлексии. Невозможно объяснить, почему индивидуальное сознание - сознание с давних пор говорящего [индивида], уже в притяжательном местоимении "мое" (mein) предпосылающего языковую всеобщность, от которой он отказывается, утверждая приоритет своей особенности, должно предшествовать другому. Случайность, подтолкнувшая индивида начать с его собственного сознания (с этой случайностью он срастается), превращается в основание необходимости. При этом, как давно понял Гегель, в лимитации на "мое" априори содержится отношение к другому, которое таким способом должно быть исключено. Общество существует по отношению к субъекту. То, что субъект не осознает как существующее по отношению к обществу, является его обязательным заблуждением и просто негативно рассказывает об обществе. Средствами языка в "мое" увековечено отношение собственности, ставшее почти логической формой. Чистое ???? ?? - без моментов всеобщего, на которое указывает Мое (das Meine), отличая себя от всеобщего, является таким же абстрактным, как и всеобщее, которое изолированное???? ?? называет пустым и ничтожным. Философский персонализм Кьеркегора (а в чем-то и его буберовский настой) предчувствует в номинализме скрытый шанс метафизики; мышление просвещения, вместо того чтобы диалектически проникнуться идеями существования, в том числе и номиналистическими, возвращает к мифологии именно в том пункте, в котором мифология абсолютизировала номинализм; разрушила рефлексию верой в недавно данное. Уничтожение рефлексии, позитивистская гордость собственной наивностью есть не что иное, как неосознанное стремление к самосохранению, превратившееся в грубое и ограниченное понятие.

Экзистенция авторитарна

Понятие экзистенциального, которому Хайдеггер предпочитает изначально онтлогический экзистенциал Dasein qua Sein (наличное бытие как бытие), подчиняется представлению, согласно которому мерой истины является не ее как всегда классифицированная по видам объективность, но чистое так бытие(So-Sein)и такое поведение (So-Sich-Verhalten) того,ктомыслит. Субъективный ratio позитивистов облагорожен и возведен в дворянское достоинство, но при этом он лишается присущего ему момента разума. В этом Ясперс безоговорочно следует Кьеркегору; хайдеггеровскому объективизму, правда, трудно подписаться под суждением "'субъективность есть истина"; между тем в анализе эк-зистенциалов "Бытия и времени" оно используетсязвучанием.

Популярности "Бытия и времени" в Германии способствовало и то, что радикальный жест и торжественный тон соединяются с идеологией подлинного и крепкого - качествами, которые индивиды наделяют себя как привилегиями. Если субъективность, а посредством нее сущность, охарактеризованная Кантом как функциональная, растворяет все твердые, упорядоченные субстанции, то ее онтологическое утверждение помогает преодолеть страх перед этим. Субъективность, функциональное понятие ???'?????? превращается в абсолютно устойчивое (Festen), как это было задумано в учении Канта о трансцендентальном единстве.Ноистину, констелляцию субъекта и объекта, в которой оба момента взаимно пронизывают друг друга, также трудно свести к субъективности,, как и к противоположному, к бытию, диалектическое отношение которого к субъективности Хайдеггер стремился смазать. Истинное в субъекте разворачивается в отношении ктому,чем сам субъект не является; ни при каких условиях истинное не достигается козырем подтверждения своего так-бытия (Soseins). Гегель знал об этом, школам гегелевского ренессансаэтопредставляется обременительным. Если действительно субъективность является истинной, то мысль сказывается простым повторением субъекта, превращается в ничтожное. Из любви к субъекту в его экзистенциальном возвышении упраздняется все, что могло бы в субъектевозникнуть.

Экзистенциальное возвышение вверяется релятивизму, которое, как ему кажется, оно превзошло; субъект транспортируется на уровень непрозрачной случайности. Этот иррациональный экзистенциализм бьет себя вгрудьи натравливает против интеллектуалов, правда, признавая себя "одиночкой среди них": "Философ, однако, отваживается на разговоры, в которых не существует объективного различия между подлинным разговором из философствующего источника и пустой интеллектуальностью. Если как исследователь человек использует для своих достижений общезначимые критерии, а в жесткости и несгибаемости их значений находит удовлетворение, как философ он пришел к различению пустого разговора от разговора интеллектуального только с точки зрения субъективного критерия собственного бытия. Отсюда - в корне различный этос теоретического образа действий в науках и в философии"[1b-21]. Экзистенция, лишенная своего другого, от которого она отчуждается, таким способом заявляет о себе как о критерии мысли и обеспечивает свою значимость авторитарно и декретивно, подобнотому,как в политической практике диктатор всякий раз прокламирует роль мировоззрения. Сведение мысли к мыслящим индивидуумам тормозит прогресс самой мысли; только в рамках этого движения мысль превратится в мысль, в которой исключительно и живет субъективность. Как предустановленное основание истины, субъективность овеществлена. Все этоужеможно было услышать в звучании старомодного слова личность. Мышление делает себя тем,чем ужеявляется мыслящий индивид -тавтологией, формой регрессивного сознания. Напротив, утопический потенциал мысли, опосредованный воплощенным в отдельных субъектах разумом, мог бы разорвать ограниченность мыслящего таким образом индивида. Из возможных усилий мыслиэтосамое лучшее средство, чтобы превзойти слабо и погрешно мыслящую индивидуальность. Экзистенциальное понятие истины парализует утопическое в мысли (это идет от Кьеркегора, преследовавшего обскурантистские цели); в качестве усилия, ведущего к достижению истины, пропагандируется ограниченность, тупость; поэтому культ экзистенции расцветает пышным цветом в провинциях всех стран - во всем провинциальноммире.

"Историчность"

С давних пор онтология присвоила себе тезис об оппозиции понятия экзистенции идеализму. Существующее, которое должно было свидетельствовать против освящения созданной людьми идеи, было снабжено амбициозным рукоположением бытия. Небесные просторы экзистенциального были возведены в дворянский сан в противоположность условиям материального существования, которые Кьеркегор причислял к "моменту", противопоставляя идею экзистенции. Поглощение бытием понятия существования, уже сама философская разработка бытия в качестве способного к диалогу всеобщего понятия демонстрирует новое исчезновение истории; напротив, у Кьеркегора, много размышлявшего о левых гегельянцах, история вторгается в спекуляцию под знаком теологии, сигнумом парадоксального соприкосновения времени и вечности.

Двойственность учения о бытии - стремление одновременно действовать, исходя из существующего, и онтологизироватьэтосуществующее, - короче, лишить экзистенцию через обращение к characteristica formalis, формальным ее характеристикам, всего имманентного непонятийного, в том числе - иэтосовершенно точно - и отношения экзистенции к истории[*].

[*] "Только существующее - существенно будущее в своем бытии, настолько будущее, что оно свободно может позволить себе вернуться к своему фактическому Да - здесь после того, как ради смерти бытия разбилось о него; а это означает существующее, которое в качестве будущего равно первоначальному - может, вручая себе унаследованную возможность, преодолеть собственную заброшенность и моментально быть "для своего времени". Только собственная, одновременно конечная временность создает нечто наподобие судьбы, а это означает, что собственная историчность возможна" (Heidegger M. Sein und Zeit, S. 385).

С одной стороны, транспозицией из экзистенциала историчности вымывается вся соль исторического. Стремление любой prima philosophia к учению об инварианте распространяется на то, что варьируется: историчность потихоньку вытесняет историю в неисторическое (Ungeschichtliche), не задумываясь о тех исторических условиях, которым подчиняются внутренние взаимосвязи и взаимозависимости субъекта и объекта[*].

[*] Благодаря своей языковой форме фундаментальная онтология может транслировать исторический и социальный моменты, которые, в свою очередь, не сводимы к чистой essentia историчности. Критика языка в "жаргоне подлинности" является таковой вопреки философскому содержанию. Допущение, сделанное Хайдеггером в понятии проекта, - это непосредственное наследие феноменологии с момента ее превращения в дисциплину, исследующую материальное. Результаты налицо: специфические определения Dasein, наличного бытия, и Existenz, экзистенции, у Хайдеггера - то, что он причисляет к condition humaine и рассматривает как ключ к истинному учению об истине, не являются структурно стрингентными, а деформируются в зависимости от случайного частного. Фальшивый тон выдает эту ситуацию и признает ее наличие именно вследствие её неподлинности.

Разрешается вынести приговор социологии. Социология, как прежде психология у Гуссерля, искажается, деформируется в задачу чисто внешней релятивации, наносящей ущерб добротной качественной работе мышления: как будто реальная история не аккумулирует все то, что необходимо познать, как будто всякое познание, всерьез восстающее против овеществления, превращая застывшие вещи в процесс и поток, не обнаруживает в них истории. С другой стороны, онтологизация истории разрешает присвоить неизвестной исторической силе могущество бытия и узаконить подчинение исторической ситуации как якобы исходящей от самого бытия. Этот аспект хайдеггеровского видения истории подчеркивал Карл Левич[*].

[*] "Разъяснения, которые Хайдеггер вкладывает в формулу "своего времени", должны, вероятно, зафиксировать, что речь идет не о некоем излюбленном "дополнении" к моментальному, навязчивому современному сегодня, а о решающем времени подлинного момента, характер выбора которого обусловлен различием между вульгарным и экзистенциальным временем и историей. Но, как удастся в данном случае однозначно определить, является ли время выбора "исходным, первоначальным" моментом или только навязчивым "сегодня" в беге и спешке происходящего в мире? Решительность, не ведающая о том, на что она решилась, не даст ответа на этот вопрос. Уже не единожды случалось, что многие решались на поступок, претендующий быть судьбоносным, решающим, а оказывалось, что этот поступок - всего лишь вульгарное и недостойное жертв "дело". Как вообще в историческом мышлении можно провести границу между "собственно" происходящим и случающимся "вульгарно"; как можно различать судьбу, выбранную по собственному усмотрению, и участь, которую не выбирают, которая вторгается в жизнь человека и принуждает его к моментальному выбору и решению? Разве не достаточно отомстила "вульгарная история" хайдеггеровскому презрению к просто существующему сегодня, когда в "вульгарно решающий момент" принудила Хайдеггера принять руководство Фрейбургским университетом во времена Гитлера; принудила, чтобы перевести избранное со всей решительностью собственное бытие в "немецкое бытие", чтобы опробовать практически онтологическую теорию экзистенциальной историчности на оптической почве подлинно историчного, то есть политического происходящего?" (Lowith К. Heidegger: Denker in Durftiger Zeit. Frankfurt am Main, 1953, S. 49).

То, что история после этого может игнорироваться, а может и обожествляться, - это практический политический вывод из философии бытия. Время само, а тем самым и преходящее (Vergängnis) в экзистенциальных проектах абсолютизируются и прославляются как вечные. Понятие экзистенции - понятие существенного преходящего, понятие временности временного изолирует существование самим упоминанием о нем, называнием (Nennung). Если экзистенция рассматривается как проблемное феноменологическое имя, то онаужеинтегрирована. Новейшие гарантии философии от удара мифического эмфемизма -этоиллюзорная по характеру своего происхождения вера в то, что чары естественного можно рассеять, если умиротворяюще и примирительно подражать им. Экзистенциальное мышление забивается в пещеру давно осуществленного мимезиса. При этом оно, однако, следует одному из самых губительных предрассудков истории философии, упраздненной экзистенциализмом по схеме "увольнение лишних сотрудников"; ориентируется на платоновскую идею о постоянном и неизменном как благе, при помощи которого сказано не больше, чем при помощи суждения "в непрекращающейся войне каждый раз право принадлежит сильнейшим". Платоновская педагогика культивирует средствами этого суждения воинственные добродетели, а согласно диалогу "Горгий", они подчиняются высшей идее - идее справедливости, и ответственны перед ней. Однако небо потемнело, учение об экзистенцииужене сияет ярче, чем любое другое созвездие. Экзистенция освящена в отсутствие священного. От вечной идеи, в которой существующее должно присутствовать или которой оно должно обусловливаться, не осталось ничего, кроме голого утверждения того, что и так существует - аффирмациивласти.

Часть вторая. Негативная диалектика: понятие и категории

Неустранимость нечто

Нет бытия без существующего. Нечто (Etwas) как необходимый для мышления субстрат понятия, в том числе и понятия бытия, является предельно внешней абстракцией нетождественного с мышлением содержательного; эту абстракцию нельзя упразднить и отменить дальнейшим движением мысли. Невозможно представить себе формальную логику, если нет нечто. В такой ситуации формальная логика не в состоянии очиститься от своего металогического рудимента[*].

[*] В первом примечании к первой триаде логики Гегель отказывается начинать с нечто, а не с бытия (см. Гегель Г.В.Ф. Наука логики. Сочинения. Т. V. С. 68-76). Тем самым он предрешает судьбу всего своего труда, в котором хочет утвердить главенство субъекта, утвердить в этом смысле идеалистически. Вряд ли движение диалектики было бы иным, даже если бы Гегель и пошел от абстрактного нечто, что соответствует "аристотелизму" Гегеля - главной отличительной черте его "Науки логики". Представление о нечто могло бы подтвердить большую терпимость [Гегеля] в отношении нетождественного по сравнению с бытием; однако нечто такое же опосредованное, как и бытие. И понятие "нечто" не позволяет остановиться; анализ должен развертываться в направлении того, что под нечто подразумевается, мыслится; должен двигаться к непонятийному. Между тем сам Гегель не может вывести в основании логики и малейшего намека на нетождественность, о которой напоминает слово "нечто".

Тезис "при помощи формы как таковой мысль может освободиться от содержания" -этоаргумент, обосновывающий подчинение абсолютной форме, он сам является иллюзорным. Относительно формы содержательное вообще является конститутивно содержательным познанием содержания. Однако и в субъективной противоположности чистое понятие, функция мышления не может радикально обособиться от существующего Я (Ich). Начиная с Фихте, ?????? ?????? идеализма гласит: в движении абстракции освобождаешься от того, от чего абстрагируешься. Это нечто исключается из мышления, изгоняется из рая мысли, но не уничтожается "в себе" - таково магическое верование. Мышление, лишенное мыслимого и помысленного, противоречит своему собственному понятию, а это мыслимое указывает на существующее, как оно еще только должно полагаться абсолютным мышлением, на простое ??????? ????????. С точки зрения логики непротиворечивости существование и существующее являются чем-то предосудительным; только диалектика может постичь их в процессе самокритики понятия. Повод к самокритике - обусловлен содержанием подлежащего критике со стороны разума, - познанию; таким образом диалектика выживает, хотя погибает идеализм, нашедший в ней свое высшее воплощение. Мышление ведет к тому моменту в идеализме, который есть относительно мышления противоположное; именно этот момент не разрешает повторного бегства мышления, его спасение в мысли. Учение Канта не допускало дихотомии формы и содержания, субъекта и объекта, но взаимная опосредованность и обусловленность противоположных категорий пары Канта вовсе не смущала; он прошел мимо диалектической сущности категорий, противоречия как их смыслового импликатора. Только учитель Хайдеггера - Гуссерль так заострил и акцентировал идею априорности, что помимоеговоли, как и вопреки желаниям Хайдеггера, в присущем ???? стремлении можно было уничтожитьегодиалектику[2-1]. В случае если диалектика хотя бы раз превращается в неоспоримое, она не может наподобие онтологии или трансцендентальной философии оставаться в рамках своего собственного принципа, не может сохранить себя по аналогии с постоянно модифицируемой, но, как всегда, несущей структурой. Критика онтологии не стремится выйти за границы другой онтологии; не стремится она и к границамнеонтологического.

Она просто полагает другое (Anderes) как абсолютно первое (Erste); на этот раз критика полагает не абсолютное тождество, бытие, понятие, а нетождественное, существующее, фактичность. Тем самым она гипостазирует понятие непонятийного и опровергает то, что это понятие подразумевает. Философия основания ????? ????????? обязательно привносит с собой главенство понятия, отвергнутое понятием сбрасывает также и форму неправомерно отрефлектированного философией с точки зрения основания. В мыслях о трансцендентальной апперцепции - или мыслях все еще о бытии философия могла бы успокоиться, пока понятия апперцепции и бытия для нее тождественны с мышлением, которое их мыслит. Если такая тождественность принципиально отменяется, то философия в своем крушении разрушает покой понятия как последнего основания.

Фундаментальный характер любого всеобщего понятия исчезает перед лицом определенного существования; философия поэтому не может больше надеяться на тотальность.

Принуждение к содержательному

В "Критике чистого разума" восприятие как нечто оккупирует место неустранимо оптического. Восприятие достоинства познания, однако, не имеет ни малейшего преимущества по сравнению с реально существующим. "Мое" восприятие, случайное для трансцендентального анализа и накрепко привязанное к оптическим условиям, недооценивается опытом, который ограничен собственной рефлексивной иерархией (для себя самого он только следствие), рассматривается как претензия на правильность и истинность. Аналогично, если ошибочно полагаемое последним основание является для какого-нибудь индивидуального человеческого сознания в себе последним, то и любое другое индивидуальное, ограниченное собственной самостью сознание не могло приписать своему восприятию такое же преимущество. Если форма, трансцендентальный субъект, для того чтобы функционировать, выстраивать обладающие значимостью суждения, с необходимостью нуждается в восприятии, то подтверждение этому найдено квазионтологичное - не только в чистой апперцепции, но в равной степени и в ее противоположности - в материи субъекта. Так должно было быть разрушено учение о субъективной конституции в целом, к которой, согласно Канту, несводима материя.

Рухнула бы и идея о неизменном, в себе-самом-равном. Она вытекает из господства понятия, которое хочет быть постоянным в противоположность своим содержаниям; это свойственно и понятию материи, поэтому идея неизменного и маскируется полемикой против понятия материи. Восприятия -материя Канта, имеют характер преходящего, однако без них нельзя представить себе формы, являющиеся,сосвоей стороны, условиями возможности познания. Непонятийное (Unbegriffliche), связанное неразрывно с понятием, дезавуирует в себе бытие непонятийного и изменяет его. Понятие непонятийного не может оставаться "у себя", в рамках теории познания; философия принуждает гносеологию к содержательности. Всегда, когда философия сильна своей содержательностью, она вместе с исторически существующим - своим предметом, воспринимает и непонятийное; это произошло впервые не в учениях Шеллинга и Гегеля, но contre coueurужеу Платона, который и был крестным отцом существования как несуществования; а плюс к этому создал учение о государстве, в котором братскими узами соединены вечные идеи с эмпирическими определениями типа "эквивалентный обмен" или "разделение труда". Сегодня академически сглажено различие между правильной, штатной философией, имеющей дело с высшими понятиями, даже если они в состоянии фальсифицировать свою собственную понятийность, и чисто генетическим, внефилософским отношением к обществу, сомнительными прототипами которого представляются социология знания и критика идеологии. Различиеэтокрайне неубедительно; аналогично, потребность в правильной философии,сосвоей стороны, весьма подозрительна. Никакая философия, запоздало испугавшаяся за свою "чистоту", не откажется от всего того, что когда-то составляло ее субстанциальность. Хотя философский анализ имманентно обнаруживает в понятиях, ошибочно причисляемых к чистым, и их истинностном содержании оптическое, из страха перед которым и появилось стремление к чистоте; оптическое, которого понятие высокомерно побаивается и передоверяет отдельным наукам. Минимальный остаток он-тичного в понятиях, которые напрасно очищает штатная философия, принуждает ее, рефлектируя, входить в отношения с наличным бытием (Dasein), вместо того чтобы предпочесть его чистое понятие и в границах этого понятия чувствовать себя защищенным от всего, что оноподразумевает.

Философское мышление не содержит ни остатков пространства и времени, - после их "вычитания" из сознания, ни общих рассуждений о пространственно-временном. Оно кристаллизуется в особенном - в том, что определено в пространстве и времени. Понятие просто существующего - это всего лишь тень фальшивого, неистинного понятия бытия.

"Метафизика потайного оконца"

Там, где учат познанию абсолютно первого (Erstes), всегда заходит речь о смысловом его корреляте - ему не равном, но абсолютно гетерогенном; сходятся prima philosophia и дуализм. Чтобы избежать этого, фундаментальная онтология должна постараться дистанцировать свое первое от всех возможных определений. Первому Канту - синтетическому единству апперцепции, тоже не лучшим образом удалось выполнить это требование. Любая определенность предметадляКанта - это вложение субъективности в многообразие, лишенное качественной определенности; при этом не учитывается, что операции определения, которые Кант причислял к спонтанным достижениям трансцендентальной логики, подразумевают момент, который не есть сами эти операции и действия; синтез возможен только тогда, когда синтезируется нечто, востребованное и допущенное к синтезу, исходя из собственной самости. Активное, деятельное определение не является чисто субъективным; а потому триумф суверенного субъекта - пустота, как это предписано самой природе закона. Если в действительности субъект и объект не противостоят друг другу так жестко, как в кантовской проекции, а взаимно проникают, пронизывают друг друга, то деградация вещи к хаотически абстрактному, как ее осуществил Кант, пробуждает вместе с тем и силу, которая должна сформировать субъекта. Право, которое осуществляет субъект, превращается в право властвовать над субъектом; гегелевскаяфурияуничтожения поспевает и здесь, и там. В категориальной деятельности субъект расходует себя, обедняет себя; чтобы быть в состоянии определить, что ему противостоит; чтобы артикулировать эту определенность определенным образом, сделав ее кантовским предметом, субъект должен ради объективной значимости такого определения утоньшитьсядопростой всеобщности, отсекая от себя не меньше, чем от предмета познания, когда этот предмет подводится в соответствии с проектом к его понятию. Объективирующий субъект сжимается в точку абстрактного разума, логической непротиворечивости наконец, которая, в свою очередь, не имеет смысла вне зависимости от определенного предмета. Абсолютно первое с необходимостью остается неопределенным, как и ему противоположное; единство абстрактно антитетического раскрывается без обращения к конкретному происходящему. Застывшая дихотомич-ная структура распадается в значительной степени из-за того, что каждая из сторон противоречия определяется как момент своей собственной противоположности. Дуализм присутствует в философском мышлении и является для него неизбежностью постольку, поскольку превращается в ложное в поступательном движении мысли. Опосредование - это наиболее общее, но само по себе недостаточноееговыражение. Если лишить субъекта его претензии - онсутьпервое (das Erste), которое вдобавок втайне инспирирует онтологию, то, согласно схематике традиционной философии, вторичноеужеболее не является вторичным, двояко подчиненным. Недооценка субъекта была резервом для тривиальности типа "все существующее зависит от наблюдателя, его группы или рода". В действительности познание момента субъективного опосредования в объективном подразумевает критику представления о возможности проникновения в чистое в себе (An sich), - забытое, но выглядывающее из-за спины этой банальности. Европейская метафизика (исключение - ее еретики) была метафизикой потайного оконца. Субъект - сам всего лишь ограниченный момент - такая метафизика запирала навечно в его Я, в самость; такова плата за обожествление. Как сквозь амбразуры старинной башни,субъектсмотрит на черное небо, на котором восходит звезда идеи или звезда бытия. Именно стены, в которые заточен субъект, бросают на все -чему он присягает, чем он заклинает, - тени вещности (Dinghaften), с которыми снова бессильно враждует субъективнаяфилософия.

Только в конфигурации существующего, но не в неприятии его, не в аллергии к существованию можно выразить то, что всегда может привнести слово бытие в опыт, в познание. Иначе содержание философии превратится в убогий результат процесса обоснования, слишком похожий на картезианскую достоверность субъекта - мыслящей субстанции, чтобы их различать. Нельзя смотреть вовне. То, что могло бы быть "по ту сторону", является только "под сенью" материалов и категорий - внутри, в них. Поэтому расходятся истина и неистина кантовской философии. Эта философия истинна в своем разрушении иллюзии непосредственного знания абсолютного; она неистинна, описывая это абсолютное при помощи модели, которая соответствует непосредственному сознанию

(пусть даже это непосредственное сознание всего лишь intellectus archetypus). Обнаружение этой неистины - истина послекантовского идеализма; но и он неистинен - снова неистинен, приравнивая субъективно опосредованную истину к субъекту в себе, как будто его чистое понятие есть понятие самощ бытия.

Не нужно гипостазировать непротиворечивость

Такие рассуждения по виду парадоксальны. Субъективность мышления, если мышление нельзя объяснить, исходя из него самого, можно объяснить из фактического, общества например; но объективность познания не существует без мышления, без субъективности. Этот парадокс возникает в картезианском нормативном требовании - объяснение должно обосновывать последующее, по крайней мере логически следующее из предыдущего. Эта норма более не является обязательной. В соответствии с ней диалектическое содержание было бы простым логическим противоречием. Но содержание нельзя объяснить по правилам привлеченной извне схемы, иерархической и упорядочивающей. Ведь в таком случае попытке объяснения предшествует само объяснение, которое еще только нужно найти; непротиворечивость, субъективный принцип мышления полагается как имманентный необходимо мыслимому объекту. В определенном ракурсе диалектическая логика сориентирована позитивистски значительно сильнее,чемстоль презираемый ею позитивизм: в качестве мышления диалектическая логика воспринимает необходимо подлежащее этому мышлению - предмет, даже в той сфере, где он не следует правилам мысли. Анализ объекта затрагивает и правила мысли. Мышлению не стоит довольствоваться собственной закономерностью; оно в состоянии мыслить, опровергая себя, однако и не отказываясь от собственных прав; если можно дать определение диалектике, то оно как таковое -изначально уступка. Арматура мышления не должна набирать вес и расти вместе с мышлением; более чем достаточно просто понять, что целостность (Totalität) его логических претензий - это маскировка.Повидимости невыносимое, субъективность имеет в качестве своей предпосылки фактическое, но объективность субъект невыносима только для этой маскировки - для гипостазиса отношений причины и следствия, для субъективного принципа, в который не укладывается познание объекта. Диалектика как философский образ действия - это попытка при помощи самого древнего инструмента и средства Просвещения, при помощи хитрости разума распутатьузелпарадоксальности. Не случайно парадоксальное,уженачиная с Кьеркегора, считалось формой распада диалектики. Диалектический разум следует импульсу трансцендировать природную закономерность и покровы, ее маскирующие (свое продолжение они находят в логических правилах); трансцендируя, диалектический разум не навязывает естественной закономерности своего господства: он не жертвует и не мстит. Его собственная сущность - сущность становящаяся и преходящая, как само антагонистическое общество. Правда антагонизм, подобно страданию, в обществе не имеет границ. Диалектику как универсальный принцип объяснения практически нельзя распространить на познание природы: в равной мере недопустимо конструирование двоякого рода истин - истины диалектической, внутренне глубоко общественной, и истины, индифферентной в отношении социума. Разделение общественного и лежащего заегограницами (внеобщественного) бытия, ориентированное на разделение наук - ошибочная позиция; заблуждением является само представление, что в гетерономной истории развертывается слепая природность, естественная самобытность[2-2]. За границы диалектической связи не выведет никто и ничто - только сама диалектика. Как раз относительно этой связи диалектика критически осознает себя, рефлектирует свое собственное движение; иначе претензии Канта на истину, противоположные претензиям Гегеля, так и остаются спорными,неподтвержденными.

Такого рода диалектика является отрицательной, негативной. Ее идея обозначает отличие от Гегеля. В гегелевской диалектике тождество и позитивность совпадают; все нетождественное и объективное включается в субъективность, расширенную и возвышенную до абсолютного духа; по мысли Гегеля, этим должно быть достигнуто снятие и примирение. Сила целого, действующая в каждом единичном определении, напротив, является не только отрицанием (Negation) этого определения, но и сама есть негативное (Negative), неистинное. Философия абсолютного, тотального субъекта - это партикулярная философия[*]. Обратимость идеи тождества, присущая этой философии, действует вопреки принципу духа, который она же и постулирует. Если существующее можно тотально вывести из духа, то его злая судьба схожа с судьбой просто существующего, которому, как подразумевается, он противополагается: иначе дух и существующее диссонируют. Именно ненасытный принцип тождества увековечивает антагонизм, угнетая противоречащее. Все нетолерантное, все, что не похоже, препятствует примирению, снятию, преодолению, которое принцип тождества ошибочно уподобляет себе. Насилие унификации воспроизводит то самое противоречие, которое уничтожается.

[*] Слово тождество в истории новейшей философии имеет много смыслов. Когда-то оно обозначало единство сознания личности: содержанием всего моего опыта являюсь я во всех своих проявлениях. Это подразумевает кантовская формулировка: "Все мои представления подчинены "Я мыслю"" (Кант И. Критика чистого разума. Собрание сочинений. В 8 томах. Т.З. М., 1994, С. 131). В этом случае тождество снова должно было превратиться в полагаемое во всех разумных сущностях одинаковым, в мышление как логическую всеобщность; дальше - себе-подобие, себе-равенство всех предметов мысли, простое А равно А. Короче, с позиций теории познания: субъект и объект, всегда взаимно опосредованные, совпадают. Оба слоя значений строго не различаются и у Канта. Это не погрешности плохого использования слов и терминов. В большей мере тождество обозначает позицию неразличимости психологического и логического моментов в идеализме. Логическая всеобщность как всеобщность мышления привязана к индивидуальной тождественности, без которой всеобщность неосуществима, потому что иначе нельзя сохранить прошлое в настоящем, вообще ничто нельзя сохранить как равное и подобное. Протест против такой возможности имеет в качестве своей предпосылки логическую всеобщность; это протест мышления. Кантовское "Я мыслю" ("Ich denke"), индивидуальный момент единства, всегда требует и надындивидуального всеобщего. Единичное Я (Einzel-Ich) - это одно, только благодаря всеобщности числового принципа единства; единство самого сознания рефлексивной формы логического тождества. То, что это индивидуальное сознание, это "одно", имеет значение только в условиях логической предпосылки исключенного третьего: не может существовать другое. Поскольку единичность индивидуального сознания надындивидуальна, надиндивидуальность - это просто возможность быть. Ни один из обоих моментов не обладает приоритетом. Если бы не существовало тождественного сознания, тождества обособления, то не было бы и всеобщего - и наоборот. Так узаконивается диалектическое восприятие всеобщего и особенного в ракурсе теории познания.

Отношение к левому гегельянству

Сначала Карл Корш, а потом и функционеры диамата считали, что обращение к нетождественности - именно в силу своего имманентно-критического и теоретического характера - является незначительным нюансом в неогегельянстве в исторически преодоленных позициях левых гегельянцев;какбудто критика философии, осуществленная Марксом, освобождает от этой необходимости, в то время как на Востоке не могут отказаться от марксистской философии, ревностно занимаясь культурным просвещением. Требование единства практики и теории незаметно унизило теорию до положения служанки; уничтожило внейвсе то, чего могла и должна была бы достичь теория в единстве с практикой. Виза практики, которую требуют от любой теории, превратилась в штамп цензуры. Между тем, подчинив теорию практике наподобие знаменитой теории-практики, теорию лишили понятий, превратили во фрагмент политики, из лабиринтов которой она и должна была вывести; теория передана врукивласти. Уничтожение теории средствами догматизации или запрета мысли внесло свой вклад в дурную практику современности, в интересах самой практики, чтобы теория снова отвоевала свою самостоятельность. Отношение моментов теории и практики не определено раз и навсегда, оно исторически изменяется. Сегодня, когда повсеместно господствующее производство парализует и диффамирует теорию, одним своим бессилием, просто существованием теория свидетельствует против него. Поэтому теория законно существует и вызывает ненависть; практика, всегда стремящаяся к переменам, без теории не сможет ничего изменить. Тот,кторугает теорию за анахронизмы, прислушивается к весьма избитой логике: отбросить как устаревшее все то, что не получается, не складывается. Именно в этом заключается кривляние истории, чьим желаниям не соответствует сама идея теории; теоретически она не затронута, даже если удается устранить идею и принцип теории - позитивистскими приемами или средствами метафизики. Ярость при воспоминании о самостоятельном значении теории обычно мало чем отличается от удушья духовных привычек и обычаев на Западе. Страх перед эпигонством и ароматом школярства, присущим любой репризе импульса, обозначенного как философско-исторический, подталкивает академические [философские] направления к тому, чтобы заявить о себе как о новых, ранее никогда не существовавших. Именноэтоусиливает фатальную непрерывность наличествующего и присутствующего. Однако такая манера [философствования] весьма сомнительна: чем громче философские школы настаивают на своих личных непосредственных переживаниях и первопредвидениях, тем аккуратнее и точнее общественный механизм поставляет свои категории для анализа всему присутствующему и наличествующему; практически невозможно отождествлять мысли с их источником; эта привычка как раз и составляет момент философииистока.

Тот, кто спасается от забвения, правда, только от забвения истории, спасает себя совсем не от забвения бытия - то есть не от внеисторического забвения, как это делает Хайдеггер; он противится повсеместно одобренному жертвоприношению -отказу от обретенной когда-то свободы сознания; свободы, отрицающей любую реставрацию историидуха.

История оставляет без внимания точки зрения и установки - с таким приговором истине истории согласны только те, для которых история есть мировой суд. Осуществленное, но не очищенное теоретически, раскрывало свое истинное содержание потом, позже - так бывало много раз. Это истинное превращается в нарыв, гнойник повсеместно доминирующего здоровья; в изменившихся ситуациях к такому истинному обращаются вторично. То, что у Гегеля и Маркса осталось теоретически недостаточным, несовершенным, - раскрылось исторической практике. Поэтому это недостаточное и несовершенное необходимо заново осмыслить теоретически, мысль не должна была иррационально склониться перед практикой, потому что сама практика была прежде всего теоретическим понятием.

"Логика распада"

Отречение от Гегеля улавливается в противоречии, относящемуся к целому и не поддающемуся шлифовке, сведению к частному (а это не соответствует замыслу). Гегелевская философия нужна критикам кантовского разделения формы и содержания, они хотят использовать ее методически, однако им не нужна ее легко сменяемая форма; не нужен работающий независимо от вещей метод. В действительности диалектика не просто метод и не реальное в наивном рассудке. Не метод - потому что "неснятая" (unversöhnte) вещь, которой как раз недостаетеетождества (оно фальсифицируется мыслью), противоречива и закрыта относительно любой попытки своего однозначного толкования. Вещь, а не порыв мысли, не ее стремление к организации побуждает к диалектике. Реальность не отшлифует, не сгладит ничто: противоречивость -этокатегория рефлексии, мыслящая конфронтация понятия и вещи. Диалектика как действие означает: для того чтобы мыслить ради когда-то познанного в вещи противоречия, мыслить о нем и вопрекиему,нужно мыслить в противоречиях. Противоречие в реальности - диалектика является противоречием против этой реальности. Однако такая диалектика несовместима с Гегелем. Ее движение тендирует не к тождеству в различии любого предмета отегопонятия; скорее, она подозревает тождественное. Логика этой диалектики - логика распада, опредмеченной и хорошо оснащенной формы понятий, которые первоначально имели познающего субъекта как свою непосредственную противоположность. Их тождество с субъектом является неистиной. Незаметно вместе с тождеством приходит субъективная преформация феноменов в отношении нетождественного, в отношении Individuum ineffabile. Сущее тождественных определений соответствует желанному образу традиционной философии, априорной структуре и ее архаистичной, поздней форме - онтологии. Эта структура (абстрактно удержанное, схваченное, сохраненное), однако, до того как обретет любое особое содержание, является в элементарном смысле слова негативной, отрицательной -этопринуждение, превращенное вдух.Власть такой негативности реально правит миром вплоть до сегодняшнего дня. Еще не началось то, что могло бы быть другим. Вот что возбуждает и стимулирует все единичные определения. Любое из них, выступая в форме непротиворечивого, раскрывает свою абсолютную противоречивость, как, например, онтологические модели бытия и существования. Средствами философии нельзя достигнуть позитивного, тождественного с философской конструкцией этого позитивного. В процессе демифологизации позитивное должно подвергнуться отрицанию; должно опуститься до уровня инструментального разума, который и обеспечивает демифологизацию. Идея примирения препятствует позитивному полаганию негативного в понятии. Однако критика идеализма не сбрасывает со счетов всего, что когда-то достигла конструкция понятия в познании, и что приобрел образ действий понятий в энергетике метода. Идеалистический магический круг преодолевается средствами, предписанными самим его проектом - в движении собственного дедуктивного метода обозначить идеалистический момент, назвать его по имени, в развернутом сущем целостности, тотальности продемонстрировать ее разрушительное, неистинное. Чистая тождественность является полаганием субъекта, поскольку привносится извне.

Критиковать ее имманентно, изнутри означает (иэтодостаточно парадоксально) критиковать ее извне. Субъект должен исправить в нетождественном все, что онкогда-то в нем сам натворил. Тем самым он освободится от видимости своего абсолютногодля-себя-бы-тия. Субъект, со своей стороны, является продуктом идентифицурующего мышления, которое, чем больше обесценивает вещь, превращая ее просто в экземпляр вида или рода, тем больше укрепляется в мысли, что обладает вещью как таковой, без примесисубъективного.

Диалектика тождества

Мышление, погружаясь в ему сначала противостоящее - в понятие, и убеждаясь в его имманентно антиномическом характере, находится в плену идеи о нечто, существующем "по ту сторону" противоречия. Противоположность мышления к ему гетерогенному воспроизводится в самом мышлении как его внутреннее противоречие. Сфера мышления нетождественности особенного и понятия -этообоюдная критика всеобщего и особенного, процессы отождествления как суждения о том, насколько справедливо применение этих понятий; осуществилось ли особое в своем понятии. И не только сфера исключительно мышления. Если человечество должно избавиться от принуждения и давления, которое реально существует в форме отождествления, то одновременно оно должно стремиться к достижению тождества с понятием идентификации. Принцип обмена - сведение человеческого труда к абстрактной всеобщности средней продолжительности затраченного рабочего времени, не имеет ничего общего с принципом отождествления. Последний имеет в обмене свою общественную модель; без этой модели принципа тождества не существовало бы; сегопомощью нетождественные единичные сущности и достижения становятся исчислимыми, соизмеримыми, тождественными. Распространение этого принципа относит к тождественному, целостности, тотальности весь мир. Если при этом принцип тождества абстрактно был подвергнут отрицанию; если он провозглашен идеалом, то это делалось ради более высокого статуса качественного, которое не подвластно редукции; этот постулат отныне не должен быть тождеством, подобием, равенством; такая логика помогала бы создавать всяческие отговорки, оправдывавшие рецидив старой несправедливости. Эквивалентный обмен с древнейших времен состоит в том, что под видом эквивалентного обменивается то, что не равно и не эквивалентно; в этом обмене присваивается прибавочная стоимость труда. Если просто аннулировать категорию меры - соизмеримость, сравнимость, то место рациональности, которая хотя и идеологически, но все же присуща принципу обмена (существует как обещание самой его возможности), займет непосредственное присвоение, насилие, которое сегодня являетсяголой привилегией монополий и разного рода клик. Критика принципа обмена как принципа мышления (его идентифицирующего принципа, принципа тождества) стремится ктому,чтобы действительно осуществился идеал свободного и справедливого обмена, который давно стал просто предлогом или отговоркой. Обмен трансцендирует только его воплощение. Если критическая теория разоблачила принцип обменакакобмена равным и одновременно не равным, то критика неравенства нацелена на равенство, в том числе и на равенство (при всем скепсисе в отношении к этому понятию) против Rancune, буржуазного идеала эгалитарности, не терпящего качественно различного. Если бы каждый человек отныне располагал той частью своего живого труда, которая у него изначально изымается, то можно было бы достигнуть рационального тождества; общество преодолело бы границы унифицированного мышления по принципу тождества. Это достаточно близко к Гегелю, к его философии. Демаркационную линию с ней вряд ли можно провести, исходя из отдельных незначительных различий, - скорее, это можно сделать, если поставить вопрос: а утверждает ли сознание - теоретически и в практических своих выводах, тождество как последнее основание, абсолют и хотело бы оно это тождество закрепить и усилить; или сознание узнает в этом тождестве универсальный аппарат принуждения, в котором в итоге нуждается и оно само, чтобы спасти себя от всеобщего принуждения; спасти идеями типа "действительная свобода осуществляется только в рамках принуждения цивилизацией, но не в retour ? la nature".

Тотальности можно противостоять; вместе с нею и посредством нее привносится та нетождественность, которую тотальность соответствиясосвоим собственным понятием искажает и фальсифицирует. Негативная диалектика связана с высшими категориями философии тождества, каксосвоими истоками. Поэтому негативная диалектика остается ложной, неистинной, по своей логике - логико-тождественной, то есть тем, антитезой чему она задумывалась. Негативная диалектика должна опровергать себя в критическом движении, аффицирующим понятия, форма которых исследуется отрицательно- диалектически, и эти формы как бы являются самым главным. Это две различные установки - мышление, нуждающееся в любой неускользающей, устойчивой форме, является закрытым, принципиально работает на себя, чтобы имманентно подвергнуть отрицанию, отвергнуть стремление традиционной философии к замкнутой текстуре; или мышление спешит спроецировать "из себя" эту форму закрытости, превратить интенцию "к себе самому" в первое (Erstes). Формальный принцип тождества в идеализме благодаря своей собственной формализованности обладает способностью утверждать и подтверждать, что содержание существует. Это неумышленно раскрывает терминология; простые предикативные суждения называются положительными. Согласно copula, "это так, а не иначе"; в акте синтеза, за которую copula отвечает, утверждается "это не должно быть по-другому, в противном случае синтез просто неосуществим". В любом синтезе работает воля к тождеству; как априорная, имманентная мышлению задача синтез представляется позитивным и желанным; субстанция синтеза посредством его самого может примириться с Я и таким образом превратиться во благо. Это вполне определенно допускает впоследствии моральное искомое и желаемое -субъектможет склониться перед чужеродным, уступить своему гетерогенному, потому что он осознает, насколько любая вещь является его вещью. Тождество является протаформой идеологии. В качестве адекватности тождество наслаждается предметами, которые угнетает; адекватность -этовсегда подчинение с целью порабощения и является его собственнымпротиворечием.

После невыразимого усилия, которое уготовил человек своему роду - обратить господство и главенство идеологии наконец-то против самих себя, род торжествует и вкушает плоды своей победы, превращая человека в определение его предмета, той вещи которой обладал род: то, что выпадает на долю вещи, она должна представлять и демонстрировать как свое в себе. Сила сопротивления идеологии - это ответ, который она дает, осознав сложность средств, которые использует мышление по принципу тождества, мышление вообще.

Мышление обнаруживает свою идеологическую составляющую тем, что никогда не следует собственному тождественному завершению: Не-я в итоге всегда Я; чем в большей мере мышление постигает Я, тем совершеннее способы обнаружения Я в объекте.

Тождество превращается в конечном счете в учение о приспособлении; объект, на который субъект должен ориентироваться, демонстрирует, что добавил субъект к объекту. Субъект должен принять идею разума - вопреки своему собственному разуму. Поэтому критика идеологии - не есть в философии нечто вторичное, чисто научное, ограниченное объективным духом и продуктами духа субъективного; это с точки зрения философии центральный пункт; критика идеологии есть критика самого конститутивногосознания.

Саморефлексия мышления

Критика сознания настигает и свои собственные иллюзии. На уровне рационального можно познать, где свободная, убегающая отсебярациональность превращается в ложную, по истине становится мифологией.Ratioпревращается в иррациональность в своем необходимом движении, ошибочно утверждаясь в мысли о том, что исчезновение его (пусть даже очень утоньшившегося) субстрата является результатом собственной деятельности ratio. Если мышление бессознательно следует закону своего движения, оно действует вопреки собственному смыслу - приостанавливает мысли о мыслимом, препятствует бегству от субъективных намерений. Диктат собственной автаркии обрекает мышление на пустоту; эта пустота превращается в итоге, субъективно, в глупость и примитивность. Регресс сознания - это результат дефицита мышления в процессах самосознания. Самосознание позволяет видеть принцип тождества насквозь, но самосознание немыслимо вне идентификации, всякое определение есть отождествление. Но именно отождествление приближается к тому, что есть сам предмет как нетождественное: тождество, создавая и чеканя нетождественное, само хочет быть создано и отчеканено им. Втайне нетождественное является телосом отождествления; это то, что необходимо спасти; ошибка традиционного мышления состоит в том, что достижение тождества оно считает своей целью. Сила, которая разрушает видимость тождества -это сила самого мышления: применяя формулу "Это является", расшатывают имманентную форму мысли. Диалектически познание нетождественного состоит в том, что именно познание идентифицирует, отождествляет - чаще способами, отличными от мышления по принципу тождества. Познание хочет сказать, что такое нечто, в то время как мышление тождества сообщает, чему нечто подчинено, чьим примером, образом или представителем является, - т.е. чем само нечто не является. Мышление тождества тем дальше удаляется от тождества своего предмета, чем решительнее и бесцеремоннее оно стремится добратьсядосути дела. Тождество не исчезнет в результате критики тождества; оно просто качественно изменится. Элемент родства предмета к мысли об этом предмете живет в тождестве. Насмешкой является то, что быть тождественным означает, что вещь в себе соответствует своему понятию.Ноидеал вещи не так просто отбросить: в упреке, что вещь не идентична своему понятию, живет и стремление понятия стать тождественным вещи. Таким образом сознание содержит тождество нетождества. Пожалуй, в этом предположении (вплотьдоформальной логики) присутствует идеологический момент - тяга к чистому мышлению.Нов него ввинчивается и истинностный момент идеологии, там, где есть инструкция и указание, не должно существовать никакого противоречия, никакого антагонизма. Уже в простом идентифицирующем суждении с прагматическим элементом -получить власть над природой, овладеть ею - соединяется утопический. А должно быть тем, чем оно еще не является. Эта надежда непоследовательно привязана к тому, что прорывает оболочку и разрушает форму предикативного тождества. Для этого философская традиция имеет в своем распоряжении слово идеи. Идеи - это не?????,не пустой звук; это негативные знаки, символы. Неистина любого осуществленного, достигнутого тождества является превращенной формой истины. Идеиживутв пустотах - между тем, чем претендуют быть вещи и тем, что они есть. Утопией была бы совместность (miteinander) различного. Радинихидентификация рефлектирует себя способом, аналогичным тому, как язык использует это слово за пределами логики, рассуждая не об идентификации объекта, но об идентификации с людьми и вещами. Спор в греческой античности, что познает подобное - подобное или неподобное, можно было бы разрешить только средствами диалектики. Если в тезисе "только подобное способно познать подобное" удается прийти к осознанию неуничтожимого, момента мимезиса во всяком познании и человеческой практике, то это знание превращается в неистинное, как только аналогия, в своей неуничтожимости одновременно бесконечно далекая, исчезающая [для мышления], позитивно себя полагает. В теории познания отсюда неизбежно выводится ложное следствие - объект это и есть субъект. Традиционная философия исходит из того, что познает непохожее, различное, превращаяегов подобное, сходное; однако таким способом она познает только себя. Идеей преобразованной философии могла бы стать идея внедрения в подобное, превращение в его внутреннее в процессах определения философией этого подобного как ей неподобного. Независимо от обязательств момент нетождественности в идентифицирующем суждении предусмотрен постольку, поскольку любой единичный предмет, принадлежащий к определенному классу, обладает определением, которое не содержится в дефиниции класса. Если понятию присуща большая выразительность, это уже не просто совокупность признаков, признаковость (Merkmalenheit) отдельных предметов, из которых выведено; значение сразу приобретает противоположное. Суждение "некто является свободным человеком" с точки зрения эмфатического мышления относится к понятию свободы. Но понятие свободы - понятие, которое обозначает намного превосходящее все то, что можно утверждать об этом человеке; так же и любит человек, согласно другим определениям, нечто большее, чем понятие своей свободы. Понятие свободы говорит не только о том, что оно применимо ко всем отдельным людям, которые могут подойти под дефиницию "быть свободным". Оно приближается к идее состояния, в котором индивиды обладают качествами, которые здесь и сейчас не могут быть никому приписаны. Разговор об одном как о свободном имеет своеобразие в sous-entendu; одному приписывается невозможное, потому что это невозможное проявляется в нем; это бросающееся в глаза и одновременно скрытое, потайное одухотворяет любое идентифицирующее суждение, которое как-то оправдывает себя. Понятие свободы остается скрытым самим собой, если используется эмпирически. Само оно не есть то, что утверждает. Так как понятие всегда должно быть понятием того, что под этим понятием понимается, оно необходимо оспоривает понимаемое. Такая конфронтация приводит понятие к противоречию с самим собой.

Любая попытка исключить при помощи "операциональной", заданной дефиниции из понятия свободы то, что когда-то философская терминология назвала идеей свободы, произвольно локализует, уменьшает понятие в сравнении с тем, что оно в себе подразумевает (хотя эта локализация осуществляется ради компактности и операбельности понятия). Единичное одновременно больше и меньше, чем его всеобщее определение. Только снимая противоречие -достигая тождества между особенным и его понятием, можно подвести особенное определение "к себе"; поэтому интерес единичного состоит не только в том, чтобы сохранить себя, что отнимает у него всеобщее понятие, но также и в том, чтобы сохранить это больше (Mehr) понятия, противоположное его бедности. Вплоть до сего дня единичное познает это больше как свою собственную отрицательность, негативность. Противоречие между всеобщим и особенным состоит в том, что индивидуальности еще нет; поэтому плохо там, где она себя учреждает.

Противоречие между понятием свободы и ее осуществлением остается вместе с тем и недостаточностью, несовершенством понятия; потенциал свободы стремится к критике того, во что превратила понятие свободы его принудительная формализация.

Оъективность противоречия

Это противоречие - не просто субъективная ошибка мышления; объективная противоположность - вот что в диалектике злит и ожесточает философию рефлексии, доминирующую сегодня, как и во времена Гегеля. Диалектика несовместима с простым признанием логики и формальным единогласием суждения. Пока критика диалектических правил ведется абстрактно, объективное противоречие служило бы только претенциозным обозначением ситуации, когда субъективный понятийный аппарат неизбежно утверждает истину своих суждений относительно особенного, существующего - предмета того, о чем он размышляет и судит, хотя это существующее согласуется с суждением лишь в той степени, в какой это согласование уже заложено, преформировано в дефинициях понятий апофанической потребностью. Это позволило бы запросто проглотить логику рефлексивной философии, просто-напросто позавтракать ею. Объективная противоречивость обозначает не только то, что из существующего остается вне суждения, но и нечто в подвергнутом суждении. Потому что суждение всегда подразумевает, что существующее, необходимо подлежащее суждению, выходит за границы той партикуляркости, которая очерчивается и замыкается суждением: в противном случае любое суждение по своей интенции было бы поверхностным. И именно этой интенцией суждение не удовлетворяется. Негативный.момент философии тождества сохранил свою силу: никакое частное не является истинным; никакое частное не является тем, на что претендует его частность. Диалектическое противоречие - это не просто проекция на вещь неудачной попытки создать понятие; это не буйство и безумие метафизики. Опыт запрещает сглаживать и примирять в единстве сознания все, что возникает и проявляется как противоречивое. Противоречие типа противоречия между определением, которое индивид знает как дефиницию самости, как свое собственное, и определением, которое навязывается ему обществом, - определением "роли", невозможно привести к единству без манипуляции, промежуточных коммутаций скудных поверхностных понятий, которые умеют преодолевать существенные различия[*]; так же обстоит дело и с противоречием принципа обмена, который способствует росту производительных сил в существующем обществе, но одновременно все в большей степени угрожает этому обществу, несет в себе его уничтожение.

[*] Образцом такого высшего понятия, примером техники превращения сверхподчиненности в идеологическую потребность является расхожее сегодня понятие индустриального общества. Оно рассматривает общественные производственные отношения в ракурсе технических производительных сил, как будто единственно этот уровень непосредственно определяет общественную форму. Такое теоретическое смещение, правда, может раскрыть до конца неопровержимую конвергенцию Востока и Запада, идущую под знаком бюрократического господства.

Субъективное сознание, которое не выносит противоречий, попадает в ситуацию критического выбора: сознание гармонично стилизовано в соответствии с альтернативным ходом истории и вопреки верному его пониманию гетерономно повинуется; или субъективное сознание погибает, следуя собственному определению, оно ведет себя так, как будто мировой истории нет. Объективное противоречие и его эманации нельзя исключить, исходя из него самого, средствами понятийного его обнаружения.Ноблагом являетсяужесамо его познание; все остальное - всего лишь поспешные заверения. Объективное противоречие имеет больший вес, чем считал Гегель, впервые его завизировавший. Бывший посредник и проводник тотального отождествления - объективное противоречие становится органоном его невозможности. Диалектическое познание не должно конструировать противоречия сверху (такие действия приписывают ему его противники), не должно, преодолеваяих,двигаться дальше, хотя временами гегелевская логика поступает именно таким образом. Вместо этого диалектике органически присуще свойство следовать за неадекватностью мысли и вещи, познавать эту неадекватность в предмете. Упрек в том, что диалектика одержима idee fixe объективного антагонизма, в то время как вещьужеобрела покой, не может испугать и поколебать диалектику - никакое отдельное не может найти умиротворение в неудовлетворенном и беспокойном целом. Апоретические понятия философии - это признаки объективно неразрешимого, а не просто не разрешимого средствами мышления. Если вину за непонятное спекулятивное упрямство философии взвалить на противоречия, то философиябудетспекулировать этими противоречиями; как считает Георг Зиммель, философией повелевает стыд, этот стыд требует ничего не менять, не замещать, не вытеснять; удивительно, как мало внимания обращает философия(судяпо ее истории) на страдания людей. Диалектическое противоречие не просто "есть", но проявляет свою интенцию - свой субъективный момент именно в том, что не может раскрыться до конца в субъективности; в этой интенции диалектика открывает различное. Философия сохраняет диалектическое движение как самокритикуфилософии.

Начало и исток понятия

Существующее постигается не непосредственно, но только при помощи понятия; поэтому можно начать с понятия, а не с простой данности. Но понятие самого понятия проблематично. Так же как его иррациональный противник - интуиция, собственно понятие обладает архаическими чертами, которые переплетаются с рациональными - это реликты статического мышления и статичного идеала познания в среде динамического сознания. Непосредственное устремление, непосредственная претензия понятия и является его создающим порядок инвариантом в противоположность изменчивости того, что в этом понятии постигнуто. Форма понятия (в этом заключается и ее неистинность) искажает то, что познано и помыслено средствами понятия. В диалектике мышление протестует против архаизмов собственной понятийности. Понятие в себе гипостазирует еще до всякого содержания свою собственную форму в противоположность содержаниям. Таким образом,ужепринцип тождества - содержание в себе как устойчивое, постоянное, превращается в то, что постулируется исключительно мыслительно-практически. Идентифицирующее мышление опредмечивает логическим тождеством понятия. В своем субъективном измерении диалектика стремится мыслить таким образом, чтобы форма мышления отныне не могла превратить его предметы в неизменные, себе подобные и равные; опыт опровергает,чтопредметы мышления являются таковыми. Насколько неустойчиво тождество устойчивого в традиционной философииучитсам гарант такого тождества - единичное человеческое сознание. У Канта в качестве универсально предписанного единства это сознание фундировало любое тождество. Действительно, пожилой человек, оглянувшись назад, будет отчетливо вспоминать свое далекое прошлое, начиная с того момента, когда началось его сознательное существование. Это прошлое положено в основание единства сознания, независимо от того, каким бы нереальным и чужим не становилось для этого старикаегодетство.Нов самой своей нереальностиЯ,о котором вспоминают, Я, которое когда-то было и потенциально снова становится самостью, превращается одновременно в другое, чужое, оторванное от наблюдателя. Такая двойственность тождества и нетождества сохраняется и в логической проблематике тождества. Язык логики нашел бы для этой ситуации привычную формулу тождественного в нетождественном. В ней нетождество контрастировало бы с тождеством. Такое чисто абстрактное переворачивание, между тем, оставляет пространство для окольных путей и просто обмана. Диалектика могла бы превратиться, несмотря на все существующие prima philosophia, в "primadialectica"[*].

[*] Если диалектика всего лишь заново обрабатывает результаты отдельных наук и продумывает их до достижения некоего целого, то она является эмпирией более высокого порядка и, собственно, ничем иным, как именно таким размышлением, которое можно постараться выстроить, исходя из представления о гармонии целого. Но в этом случае диалектику нельзя отрывать от генетического рассмотрения; она не должна восхвалять себя как имманентно прогрессивное движение, исключающее все случайное в наблюдении и открытии; диалектика работает на том же самом пути и теми же самыми средствами, что и все остальные науки; отличие только в средстве - соединить части в мысли целого. Так снова возникает дилемма мышления: или диалекгическое развитие независимо и определяется только "из себя"; тогда в действительности оно должно знать о себе все. Или оно имеет в качестве предпосылки конечные науки и эмпирические знания; но в этом случае имманентный прогресс и непрерывная связь разрушаются внешне предположенным; и диалектика некритически относится к познанию. Диалектика могла бы сделать свой выбор. Мы не видим третьей возможности. (Trendelenburg НА. Logische Untersuchungen, 1. Bd., Leipzig, 1870, S. 91).

Обращение к нетождественному доказывает свою правомерность в диалектическом движении; еслиэтообращение чисто декларативное, диалектика отказывается от него. Отказывается в традиционной философии, а также там, где она, говоря словами Шеллинга, конструирует - строит систему, которая, по сути, надсистема, не терпящая ничего, что не было первоначально усвоено ей самой и предшественницей. [Диалектические] конструкции, обозначая и понимая гетерогенное как самое себя, как дух, в итоге превращают эту гетерогенность снова в подобное, тождественное, в котором они повторяются снова и снова, словно являются элементами гигантского аналитического суждения, не оставляющего места для качественно нового. Сглажено привычное для мысли ощущение, что философия невозможна без такой структуры тождества, что она распадается на чистую рядоположенность констатации и определений. Сама попытка повернуть философскую мысль к нетождественному была бы безумием; философия a priori редуцировала бы нетождественное к его понятию и тем самым отождествила его с ним. Такие очевидные декларации - слишком радикальны и радикальны слишком, потому что, как многие радикальные проблемы, являются недостаточно радикальными. Форма неустанного протеста (в которой яростно бушует нечто вроде вечно погоняющего трудового этоса) все дальше уходит от того, что можно было бы разглядеть и понять; оставляет всеэтонепроясненным. Категории "корней", "истоков" сами принадлежат господину; они легитимируют того,ктопервый достиг цели, потому что онужебыл у цели; коренного жителя в противоположность переселенцу, оседлого в противоположность мобильному. Истоки - вот что привлекает, потому что не хочется дать себя обмануть производным, идеологичным; но сами истоки-этоидеологический принцип. Суждение Карла Крауса "исток, начало есть цель" звучит консервативно; но оно выражает то, что вряд ли непосредственно имеется в виду: понятие начала, истока должно быть экстериоризировано от своей статичной первоначальной сущности. Целью вовсе не являлось новое возвращение к истоку, началу в фантазм доброй природы, категория истока достигает цели только в случае, если конституируется исходя из этой цели. Не существует никаких истоков и начал вне жизни в эфемерном.

Синтез

Диалектика - идеалистическая диалектика - тоже была философией начала, истока. Гегель сравнивал ее с кругом. Возвращение результата движения к его началу смертельно для результата; поэтому должно конституироваться тождество субъекта и объекта, не допускающее ни малейшего зазора. Теоретико-познавательный инструмент такого конструирования называется синтезом. Синтез подлежит критике не как отдельный акт мысли, соединяющий обособленные моменты в их связи; он критикуется как ведущая и высшая идея. В своем более универсальном употреблении, между тем, понятие синтеза - созидания, противостоящего разложению и расщеплению, явно берет на себя партию тенора; этот тембр показал себя, пожалуй, наиболее отвратительно в изобретении психосинтеза в противоположность психоанализу Фрейда; идиосинкразии противно взять в рот слово синтез. Гегель использовал этот термин значительно реже, чем можно было ожидать от превзойденнойужеего почитателями схемы триадичности. Возможно, этой схеме соответствует фактическая структура гегелевского мышления. Преобладают определенные негации понятий, зафиксированных извне, понятий, используемых повсеместно - итут,и там. То, что формально обнаруживает себя в медитациях Гегеля как синтез, сохраняет верность отрицанию, постольку поскольку в отрицании должно быть спасено движение понятия, погибшее на предшествующем этапе. Гегелевский синтез -этопонимание недостаточности, неполноценности этого движения, его "издержек". Синтез вплотную приближается к сознанию негативной сущности развернутой им диалектической логики, но - слишком рано, как это описано во введении к "Феноменологии духа". Требование феноменологии - созерцать понятие вегочистоте до тех пор, пока оно, движимое собственным смыслом, своей тождественностью, не превратится в себе нетождественное, является нормативным требованием анализа, а не синтеза. Для того чтобы понятия были самодостаточными, их статика должна стимулировать их динамику "из себя", по аналогии с хаотическим движением в капле воды под микроскопом. Поэтому метод и назван феноменологическим - это пассивное отношение к являющемуся. Уже у Гегеля было то, что Беньямин называл диалектикой в состоянии покоя, далеко превосходящей все, что столетие спустя нашло свое воплощение в феноменологии. Объективно диалектика означает преодоление тождества при помощи энергии, аккумулированной в этом принуждении в его опредмечивании и опредмеченности. Частичноэтоесть у Гегеля; диалектика борется против другого, не устоявшего против неистинного в принципе тождества. Понятие, познавая себя как себе тождественное и в себе подвижное, ведет - и уже не только само понятие - к своему (по гегелевской терминологии) другому, не поглощая при этом другое[2-3]. Понятие определяет себя при помощи относительно себя внешнего, потому что по своей самости понятие в себе само неисчерпаемо. В качестве самости понятие -этоне только собственно понятие. В "Науке логики", рассматривая синтез первой триады - становление[2-4], Гегель, после того как отождествил бытие и ничто как совершенно пустое и лишенное определенности, впервые обращает внимание на различие, о котором свидетельствует абсолютное различие языковых смыслов обоих понятий.Онзаостряет свою раннюю концепцию - содержательно, как нечто большее, чем тавтология, тождество может быть определено только в отношении нетождественного; теперь моменты тождества в качестве отождествленных в синтезе превращаются в нетождественное. Отсюда вырастает утверждение: в тождестве присутствует беспокойство, беспокойное единство,которое

Гегель называет становлением: оно трепещет в себе. Как сознание нетождественности, нетождества, достигнутого тождеством, диалектика является не только прогрессивным, но и ретроградным процессом; поэтому образ круга дает верное представление о диалектике. Разворачивание понятия -этотакже возврат, синтез определений различия, гибнущего, "исчезающего" в понятии; почти как у Гёльдерлина, анамнезия естественного, природного, которое должно умереть. Только в осуществленном синтезе - в объединении противоречивых моментов, обнаруживается их различие. Без этого шага - бытие и ничто суть одно и то же, оба остались бы противоположнымидругдругу, безразличными (один из гегелевских терминов); только потому, что они должныбытьодним и тем же, бытие и ничто контрадикторны. Диалектика не стыдится воспоминаний об изначальном шествии сначала -потом. Несомненно, Гегель выступает против Канта, ограничивающего приоритеты синтеза: Гегель познает множественность и единство (для Канта только рядоположенные категории) по образцу поздних диалогов Платона как моменты, из которых каждый не существует без другого. Хотя Гегель, как Кант, да и вся традиция в целом (а также Платон), "партийно голосует в защиту единства". Абстрактная негация единства не подобает мышлению. Иллюзия, что многим можно завладеть - своего рода миметический регресс; она отбрасывает назад, к страхам и отвращению перед диффузным, аналогично мышление единства - подражание слепой природе (средство - ее эксплуатация) приводит к мифу господства. Саморефлексия просвещения -этоне протест; для этого эта рефлексия слишком коррумпирована во имя существующего status quo.По-прежнему поворот мышления единства к самокритике указывает на понятия, - мчащиеся сломя голову синтезы. Тенденция синтезирующей деятельности может измениться, если синтез задумается над тем, как он поступит с множественностью. Само единство трансцендирует единство. В единстве правом на жизнь обладает сходство, которое все больше оттесняется на задний план прогрессирующим единством; именно в единстве сходство секуляризируется до неузнаваемости, однако продолжает прозябать внем.

Синтезы субъекта опосредованно - понятием и в понятии, имитируют то, к чему стремится такой синтез сам по себе (об этом хорошо знал уже Платон).

Критика позитивного отрицания

Нетождественное как позитивное, положительное нельзя познать непосредственно и посредством отрицания отрицания. Само нетождественное не является, как это было у Гегеля, положительным. Позитивное - по Гегелю, необходимый результат отрицания -этоне только имя общее (в частности, и для той положительности, с которой боролся молодой Гегель). Отождествление отрицания отрицания с позитивностью есть квинтэссенция идентификации, формальный принцип в чистоте своей формы. С этим отождествлением в сокровенные глубины диалектики входит антидиалектический принцип превосходства, та традиционная логика, которая утверждает more arithmetico munus знаком minus как plus. Она заимствована из математики, которая вызывала уГегеля идиосинкразию. Если целое -этопринуждение, негативное, то отрицание единичностей и частностей, которые имеют своесущеев целом, сохраняет свою отрицательность. Ее положительным может быть только определенное отрицание, критика, но не внезапно меняющийся результат, который удачно уловила аффирмативность. Если пользоваться додиалектическим словарем, именно позитивность позднего Гегеля, воспроизводя непроницаемую и непрозрачную непосредственность, которая тоже является видимостью (как ставшая), несет черты дурного (Schlechte). Гегелевский анализ видимости бытия в себе разрушил субъективность[*]; поэтому норма позитивного, возвышающая субъективность и необходимо приводящая ее к самости, ни в коей мере не является тем высшим, которое в этом качестве Гегель практически теряет (теряет автоматически).

[*] Как и почти любая гегелевская категория, категория подвергнутой отрицанию, а потому позитивной негативности, имеет собственное познавательное содержание. Это верно для субъективного движения философского познания. Если исследователь уже с достаточной долей достоверности знает, что отсутствует в этом учении и в чем оно заблуждается, то он, уже позитивно отрицая, имеет привычку считать эту идею несуществующей, пропавшей. Этот момент определенного отрицания как субъективный нельзя приписать объективной логике или метафизике. Всегда наиболее сильным является момент, подтверждающий достаточность эмфатического познания; то, что познание в состоянии осуществиться и черпает для этого возможность в метафизике, выходящей за пределы гегелевской.

Скорее, эта норма расширенно воспроизводит то из субъективности, что по праву было подвергнуто негации; она демонстрирует, как абстрактна может быть субъективность, всегда угнетенная в своей самости. Отрицание, которое осуществил субъект, было законным; отрицание субъекта - это идеология и только идеология. На определенной в данный момент диалектической ступени Гегель снова забывает фрагментарную установку своей собственной логики - право предшествующей ступени; тем самым он подготавливает муляж того, что "обшивает" (schalt) свое абстрактное отрицание - абстрактную, фактически субъективно, произвольно утвержденную позитивность.