Пуля для карателя

Старик о чем-то спрашивал, пристально смотрел в глаза, требовал сказать, когда все кончится. Люди отворачивались, пожимали плечами. Не говорить же ему, что восстание почти подавлено, и все кончится очень скоро, а там и Красная армия придет. Подходили другие люди, плакали женщины, жаловались, что им некуда пойти, свои бросили. А каратели приезжают в район, как на охоту — позабавятся и, довольные, уезжают. Доколе это терпеть?! Информацией о расположении противника эти люди не владели, дальше своего ареала обитания не выглядывали. Жителей в районе оставалось много. Люди обитали не только в подвалах, но и в разрушенных квартирах многоэтажных домов. В оконных проемах кто-то шевелился, кое-где тянулся дымок — жгли мебель, чтобы согреться или что-то приготовить…

Вперед — спортивным шагом! Двигались с ускорением, почти бежали, не отвлекаясь на людей, лезущих с вопросами и упреками. Всех не пережалеть, воду в вино не превратить, и всю улицу пачкой галет не накормишь! Этот марш-бросок в голове отложился смутно, народ потел, спотыкался, но никто не роптал. Квартал оборвался, Т-образный перекресток — пересечение с улицей Мостова, несколько переулков вгрызались в мешанину городских руин. Мостова была завалена мусором, ее не расчищали. В фасадных стенах зияли пробоины, в пыли валялось растоптанное красно-белое полотнище без древка — символ и позор Варшавского восстания. Юзеф выстрелил пальцем — туда, и маленькая группа потекла через дорогу в узкий переулок…

Они переползали через битые кирпичи и оконные рамы, выбрались на маленькую площадь с бетонным сооружением посередине — раньше, видимо, фонтан, а теперь гора бетона и железных труб, увенчанная расколовшимся скульптурным изваянием — ангелом с крылышками. За фонтаном — трехэтажное здание с черными глазницами, частично уцелевшее, остальные строения — слева и справа — выходили на пятак глухими стенами. В этой местности орудовали каратели! Люди лежали за вздыбленными плитами, в снарядных воронках на месте выбитой брусчатки, с ужасом смотрели на происходящее. У бетонной стены стоял трехтонный зачехленный «Опель» — на нем и прибыла команда к месту экзекуции. Знали, куда шли — очевидно, получили информацию о «недопустимом» скоплении гражданских в здешних подвалах. Сновала вооруженная публика — немецкая форма, пилотки, «конфедератки», петлицы коллаборационистов. Георгиевский крест на шевронах, и конный Георгий-Победоносец пронзает змея — «РОНА», ублюдки расстрелянного Бронислава Каминского! Среди них было несколько поляков — полувоенная одежда, карабины, повязки польской полиции. Небритые, грязные, какие-то неряшливые. В окнах здания напротив зевала парочка наблюдателей из той же компании — особую бдительность эти люди не проявляли. Каратели шатались по маленькой площади, похабно ржали. Под стеной за фонтаном лежали расстрелянные люди. Обычные горожане, женщины, пожилые мужчины, пара подростков. Их выстроили лицом к стене и стреляли по затылкам. По стене еще струилось содержимое расколотых черепов.

Иван еще не принял решения, а где-то справа опять образовался шум, и из-за угла под конвоем карателей повалила очередная партия штатских! В основном женщины и еще несколько стариков. Молодая панночка с серым от потрясения лицом прижимала к груди годовалого ребенка, который исходил благим ревом. «Поторапливайтесь, падлы! — развязно вопил долговязый каратель. — А то вдруг не успеете!» Остальные гоготали — мол, успеют, к господу богу никто не опаздывает!

Людей теснили к стене — пинками и прикладами. В этой партии было человек двенадцать. «А ну, встали мордами к стене! — заорали каратели. — Стоим, не шевелимся! Сейчас вылетит птичка!» Расстрельная команда прервала беззаботный перекур и, встав в цепь, передергивала затворы «Маузеров». Рявкнул унтер-офицер, руководящий мероприятием, вскинул руку.

Иван бы не остался в стороне. Все некстати, явно не по силам, но смотреть, как убивают женщин… Он уже целился в «дирижера», собравшегося взмахнуть «оркестровой палочкой». У Ковальского первого сдали нервы. Он вскочил с автоматом наперевес — весь багровый, искаженный, заорал дурным голосом:

— Ludzie, wchodzą!!! (Люди, ложитесь!)

Все упали на землю — пусть и не сразу, вразнобой, не очень быстро. Ковальский поливал огнем, прижав к плечу откидной упор. Длинными очередями — по пять — по шесть патронов. Магазин быстро иссяк, но это уже не имело значения. Вступили остальные — Иван, Маранц, Кембл. Что-то злобно выкрикивала Маша, паля из пистолета. Унтер повалился с первой очереди. Остальные рассыпались, кто-то упал, обливаясь кровью, другие стали прыгать, вертеться. Третьи — самые умные — поползли к ближайшим укрытиям. Но и их догоняли пули — плотность огня была высокая. Каратели в страхе кричали. Один вскочил, схватил молодую женщину, оказавшуюся неподалеку, чтобы ею прикрыться, но пуля пробила лодыжку, и он покатился, вереща. Юзеф метким выстрелом поразил мишень в окне второго этажа — отшатнулся вояка, целящийся из карабина, сгинул во мрак с окровавленной грудью. Поднялся какой-то заморыш, побежал к пролому в стене. Пули разодрали гимнастерку на спине, испортили ее безнадежно. Боец кричал как подорванный, катаясь в цементной пыли. Маша перебежала на правый фланг с пистолетом в руке, где за машиной прятались еще двое, упала на спину и стала стрелять по ногам, исполняющим какой-то диковатый степ. Один упал с пробитой ногой, получил вторую пулю — в бок. Мария, пригибаясь, побежала к машине.

— Маша, осторожно! — взревел Иван.

Второй каратель сообразил, что долго так не пропляшет. Помчался прыжками за пределы кабины, выскочил с ошарашенной физиономией и глазами навыкат, полоснул из «МР-40». Маша увернулась, но споткнувшись, тут же упала. Иван что-то бешено орал, автомат трясся в руках. Карателя отбросило к глухой стене, он сполз по ней, расставив зачем-то руки, и сел, сделав тупое и предельно мертвое лицо.

— Маша, ты в порядке?!

— Да! — Она пыталась подняться, ногу защемило в какой-то щели, и она, чертыхаясь, пыталась ее вырвать.

На месте побоища стояла густая пыль. Януш вставил новый магазин, стрелял без передышки, орал как оглашенный:

— Получайте, твари! Жрите, гости нашего города, пся крев вам в душу!!!

— Иван, я с фланга зайду, посмотрю, не остался ли кто! — выкрикнул Джерри Кембл и, на корточках подавшись куда-то влево, завилял между мусорными кучами и горками из брусчатки. Пусть идет, он здесь уже не нужен… Возможно, что зацепило кого-то из штатских, лежащих у стены — об этом в дыму и гари было трудно судить. Но едва оборвалась стрельба, послышались крики, люди завозились в облаке пыли и пустились наутек — поодиночке и мелкими группами. Они хромали, держались друг за друга, пропадали за углом. У старика была прострелена нога, его волокли под мышки две женщины. Пустырь опустел, остались только мертвые тела в казенном обмундировании.

— Маша, Тельма, не подходить, держаться сзади! — крикнул Иван.

Пошли втроем, перезарядив автоматы, переступали через битые кирпичи, обломки фонтана. Пальцы дрожали на спусковых крючках, нервы натянулись до упора. Перекатился раненый каратель. Юзеф не страдал жалостью к павшим — стегнул очередью, раненый утих. Вскочили двое — без оружия, без головных уборов, с перекошенными рожами, бросились к зданию, где зияли проломы. И ведь поздно среагировали! Иван с Ковальским открыли беглый огонь, и надо же — промахнулись! Опомниться не успели, как один влетел внутрь, другой, бегущий правее, перевалился в свой пролом, отбивая бока, захрустел в темноте кирпичами. Злость взяла нешуточная. Иван помчался, лавируя между препятствиями, нырнул в пролом, пригибая голову. Ковальский влетел в здание параллельным курсом и сразу начал стрелять, издал торжествующий вопль, словно охотник, подстреливший знатную добычу. Здесь все просматривалось насквозь! На чем держались верхние этажи, непонятно — возможно, на вертикальных опорах, разбросанных по пространству. Этот парень тоже далеко не ушел, пробежал пятнадцать метров и увяз в хаосе разбитых стен и мебели. Он скулил, как подстреленная собака, полз на четвереньках…

Иван догнал его, пнул пяткой по заднице. Каратель потерял устойчивость, начал падать и, треснувшись лбом о кусок кладки с задубевшим цементом, завыл так, что тошно стало. Он перевернулся на спину — резко, чтобы не подстрелили в затылок, замахал руками, захрипел с дрожью:

— Nicht schießen… Nicht schießen…

По-немецки он говорил с трудом, ему было не больше сорока, явно солдат подразделения Каминского, судя по характерным форменным атрибутам. Он не пытался подняться, с мольбой протягивал руки, что-то лопотал, путая русские и немецкие слова.

— Откуда родом? — строго спросил Иван.

— Вы русский… — затрясся каратель. — Вы русский… Я не стрелял в этих людей, Христом-богом клянусь, не стрелял… Меня заставили, я в сторону стрелял…

— Родом, говорю, откуда, чучело?

— С России я, с Воронежской области, поселок Прокатный…

Иван поморщился — такую область испоганил.

— Номер части?

— 4-й полк 45-й стрелковой дивизии 5-й армии генерала Потапова… В июле 41-го обороняли Киевский укрепрайон, взяли в плен, когда я был контужен, заставили сотрудничать… Я не сам, поверьте… Я сам бы никогда… Я хотел застрелиться, но патроны кончились…

Зато сегодня их хватает. Иван бы еще поговорил, расспросил бы, чтобы понять, откуда берутся такие гниды, но время поджимало. Он выстрелил предателю в сердце, равнодушно смотрел, как тот совершает свой последний вздох. Под Киевом Красная армия дралась с отчаянием обреченных, а 5-я армия Потапова вообще совершала невозможное, проводя невероятные маневры и нивелируя понятие «блицкриг». Но сволочи и трусы были везде…

Он прислушался, покрутил головой. Как-то тихо становилось. В нескольких метрах возвышалась спина Ковальского. В ногах у Януша корчился белобрысый паренек, подстреленный в плечо. Он что-то бормотал, глотая кровь, таращился с мольбой, как на божью икону, прятал под себя левую руку с повязкой польского полицейского. Януш целился из автомата, но колебался, не стрелял, лишь морщил лоб, раскусывал до крови губы. Иван поднял автомат, прошил полицая очередью и проворчал:

— И что мы тут страдаем? Убил и забыл.

— Ага, забудешь тут, — вздохнул Януш, как-то недобро стрельнув по нему глазами. — Мы с ним росли в одном дворе. Мареком его звали, фамилии не помню… Вместе хулиганили… Его мать истовой католичкой была, постоянно порола Марека…

— И что с того? — Иван свел в кучку брови. — Возьмем с собой, перевоспитаем? Он, братец, горожан расстреливал — эти детки со стариками точно ни в чем не виноваты…

Они выбрались наружу. Стрельба закончилась. У стены лежали расстрелянные мирные жители, чуть дальше — кучка мертвых карателей. Ковальский запнулся о штырь арматуры, начал глухо материться.

— Берегись! — ахнули сверху.

Он метнулся вбок, вскинул автомат, но это не понадобилось. На то место, где он только что стоял, с неприятным «хрумкающим» звуком рухнуло еще одно тело — с погонами штурманна (ефрейтора СС) и характерной славянской физиономией. Парень был вдоволь напичкан свинцом, так что множественные переломы его уже не волновали. Из окна второго этажа возникла оскаленная физиономия Джерри Кембла. В этот миг он отчаянно напомнил английского бульдога.

— Это специфический английский юмор? — хмыкнул Иван.

— А чего висит, как постиранные трусы? — хохотнул англичанин. — Я все проверил, Иван, с обратной стороны здания еще парочку сверху подстрелил. Они гражданских в подвале стерегли, крались вдоль стены, чтобы по вам открыть огонь, ну, я их и… — Джерри издал что-то невнятное горлом. — Больше никого, всех перестреляли, надо же. А их десятка полтора было…

— Ладно, молодец, спускайся, — махнул рукой Иван. — Соберем боеприпасы и дальше пойдем.

Он мрачно разглядывал трупы расстрелянных горожан. Люди небогато одетые, без вещей. Абсолютно безвредные для умирающего режима — чем могут насолить охваченные ужасом женщины, дети, пенсионеры? В мертвых лицах застыли страх и безысходность. Несчастные заложники недалеких политиков — которых и политиками-то не назвать! Подошел Ковальский, присоединился к мрачному созерцанию. Спустился Кембл, увешанный оружием, приблизился, хрустя кирпичной крошкой. Смотрели втроем — пристально, словно навсегда хотели запомнить. По данным, поступавшим в штаб варшавского гарнизона (а майор СМЕРШа в бытность офицером абвера ежедневно просматривал все сводки), за месяц восстания погибло не меньше 30 тысяч участников сопротивления и порядка 200–250 тысяч мирных горожан. Люди гибли под бомбежками, артналетами, от инфекций, их массово уничтожали зондеркоманды СС и карательные части коллаборационистов…

— И что думает по этому поводу Его величество? — покосился Иван на Кембла. — Будем дальше обвинять Красную армию, которая сделала за вас львиную долю работы, а вам осталось лишь пройти прогулочным шагом по Франции да по Бельгии с Люксембургом? Ваше правительство вообще соображает, кого оно поддерживает — я имею в виду банду Миколайчика?

— Это вы во всем виноваты, — проворчал, но как-то неубедительно, англичанин, отводя глаза. — Ваша политика, ваши непродуманные действия, когда вы грубо подминаете под себя целые нации, заставляют министров в изгнании совершать такие же глупости…

— Ах, вот в чем дело! — Иван сплюнул под ноги. — Нет, дружище, во всем, что происходит в Варшаве, — исключительно вина Англии и придурков в изгнании… Сам-то ты ни при чем, ты отличный парень…

— Мы все отличные парни, — перебил Ковальский, — но когда нас много и над нами кто-то есть, все идет не так… Ладно, хватит грызться, панове…

Подошла, пошатываясь, Маша. Она улыбалась виноватой улыбкой, стирала сажу с носа, но только размазывала ее по лицу. Юзеф блуждал по пустырю какой-то неприкаянной зыбью. Услышал что-то подозрительное, подался туда с ножом, упал на колени и стал наносить удары раненому. Потом отполз на четвереньках, бросился к Тельме, которая подтягивалась из «обоза». У девушки подгибались ноги, она брела как слепая. Он вовремя подхватил ее — как раз собиралась упасть.

— Ну все, довольно дискуссий! — заторопился Иван. — После войны будем орать на трибунах, кто был прав, а кто крив. Собрать боеприпасы, уходим…

Их накрыли как раз за «сбором урожая»! Разношерстная вооруженная толпа повалила из-за угла — и пустырь превратился в какую-то воскресную базарную площадь! Люди оторопели, а когда пришли в себя, в них уже целился лес винтовок, карабинов и даже пара ржавых охотничьих берданок. Хорошо, что не стреляли, хотя у многих определенно чесались пальцы. Повстанцы, человек пятнадцать мужчин — кто в чем, в беретах, в штатском, в полувоенном. Все грязные, обмусоленные, злые, словно стая волков. На беретах, на рукавах — обтрепанные нашивки: бело-красный флаг, в центре якорь — «котвица»: отличительный знак Армии Крайовой. Были молодые, были в годах, была даже женщина — с узким хищным лицом и длинным носом. «Бросить оружие, стрелять будем! — надрывал глотку щуплый паренек с рябой физиономией. — Стоять, сволочи, руки вверх!» Их окружили, собрали в кучу. Были бы штыки на стволах, уже висели бы на них, как куски мяса на шампурах. Женщина бросилась к расстрелянным, перевернула пожилую женщину, заголосила, брызгая слезами, потом вскочила, сделав свирепое лицо, истошно закричала по-польски: «Это они их расстреляли! Смерть гадам! К стенке ублюдков!» Толпа зароптала, сжимала круг. Взревели дурными голосами Юзеф с Ковальским, стали орать, кто они такие. Но людям, похоже, было все равно. Слепая ярость застилала остатки разума. Плевать, кто они такие, обязательно надо кого-то расстрелять! А когда под Машиной накидкой обнаружили немецкую форму, окончательно взбеленились. Женщина с кулаками набросилась на оторопевшую Марию, стала рвать ее когтями, та отступила, защищалась, потом отвесила польке такую оплеуху, что та полетела на стволы своих соратников. «Опомнитесь, люди! — надрывал посаженную глотку Иван, прикрывая собой Марию. — Посмотрите по сторонам, вы что, спятили? Мы спасли ваших людей, кретины! Они бы всех расстреляли!»

Кто-то начал колебаться — обратил внимание, что тут еще и «чужеродные» трупы имеются. Робкие выкрики: подождите, панове, не стреляйте их. Но полька заражала людей своей яростью, их уже трудно было остановить. Весь этот бедлам перебил командирский рык. Толпа недовольно расступилась, подошел офицер во френче — усатый, сравнительно чистый, но весь осунувшийся, сутулый, с живописным шрамом через пол-лица. Он окинул пронзительным взглядом «задержанных», потом повернулся, обозрел расстрелянных людей, трупы тех, кто их расстреливал, и протяжно вздохнул. Вроде все понятно даже мало-мальски вменяемому человеку. Тем более повстанцы не могли не видеть спасшихся людей — те бежали из подвала, от расстрельной стенки…

— Поручик Войцеховский, — небрежно козырнул двумя пальцами офицер. — Что тут происходит? Вы кто такие? — и хмуро воззрился на смущенную Машу, с которой разъяренные повстанцы стащили «маскировочную» накидку.

Врать не имело смысла. Эти люди и правде верят с трудом, а вранье бы их еще больше завело. И Иван ответил:

— Люди в группе из разных, так сказать, направлений, судьба свела их вместе после побега из тюрьмы гестапо. Никакие они не каратели — вы что, ослепли? Спасли уйму гражданских, перебили впятером целый отряд карателей. Воспитанные люди за такое вообще-то благодарят, а не к стенке ставят! Мы же сами повстанцы! Януш Ковальский, например, или Юзеф Маранц — посмотрите на его семитскую физиономию, таких, хоть тресни, не берут в каратели! А это вообще английский летчик — вам же, кретинам, груз сбрасывал, жизнью рисковал! Кстати, счастлив представиться, советская разведка, два офицера, выполняем в тылу задачу по ослаблению гитлеровского режима…

— Пан поручик, а ведь реально гестаповская кутузка вчера гудела, нам парни с передовой рассказали, — сообщил поручику русоволосый парень с перебинтованной шеей. — Массовый побег там был, почти всех положили, но кучке людей удалось вырваться…

При словах «советская разведка» люди с ружьями и карабинами снова недовольно загудели. Возможно, эти слова звучали лучше, чем «немецкая разведка», но тоже слух не радовали. «Да расстрелять их, к чертовой матери!» — предложил кто-то и задумался — правильно ли сказал. Поручик Войцеховский сделал хмурое сосредоточенное лицо и неуверенно пробормотал:

— Вы русские?

— Да, именно это я и сказал, — кивнул Иван. — Если не верите, попросите озвучить пару фраз на русском языке — вы их поймете без перевода. Конечно, вы можете нас расстрелять прямо здесь, но лучше доставьте к вашему начальству, и я уверен, мы найдем общий язык.

Здравый смысл в итоге победил. Поручик крикнул, чтобы собрали все оружие, осмотрели окрестности и выслали дозоры. Нужно валить, пока не примчалась стая бешеных нацистских псов! Вещи и оружие задержанных тоже собрать, охранять этих подозрительных людей как зеницу ока! Всех доставить под ясные очи подполковника Вруденя! Последующий час был полностью посвящен плутанию по разрушенному городу. На востоке гудела канонада, на западе гудели бомбардировщики, в соседних кварталах проводились вялые перестрелки. Людей не приходилось подгонять, сами бежали. От группы постоянно кто-то отпочковывался, лез в руины. Иногда под боком разражалась пальба, сыпались стены, обломки кирпичей, потом все стихало. Эти люди знали каждую тропку, не тыкались носами, как слепые котята. Заслоны противника были разбросаны по району, но, очевидно, не все дыры заткнули. У развалин синагоги, где на ломаных конструкциях еще виднелась звезда Давида, части отряда пришлось остаться и вступить в перестрелку. Пленников погнали дальше, в обход частично уцелевших строений на улице Подвале. Повстанцы их догнали минут через пять — все целые, в цементной пыли, только у одного из парней из повисшей руки сочилась кровь…

Потом опять со всех сторон гремело. Навстречу бежали люди с нашивками Армии Крайовой, кто-то устанавливал на крышке колодца ручной пулемет. Просевшее здание бойлерной в глуши дворов, спуск по облезлым ступеням. Опять подземные царства… — с неудовольствием думал Иван, поддерживая спотыкающуюся Машу. Какие-то мудреные переходы, широкий проход под землей, увитый разнокалиберными трубами. Здесь работал бензиновый генератор, распространяя смрадный дух сгоревшего топлива, шатались безликие тени. У стен на чемоданах, сумках, на какой-то зловонной мешковине сидели и лежали люди. Кто-то стонал, другие храпели, кто-то монотонно апеллировал к господу, который по странному стечению обстоятельств покинул эту территорию.

Глава десятая

Найти общий язык с этими странными людьми оказалось непросто. Фактически невозможно — у них имелись собственные представления об окружающем мире и о том, куда они влипли. В бетонном мешке было сыро, холодно, со стен сочилась ржавая влага. Несколько стульев, стол, вдоль стены навалены мешки с каким-то тряпьем. Члены группы разместились на этих мешках, с наслаждением вытянули ноги. Им разрешили курить, и все пространство было затянуто едким дымом, в котором кашляли женщины. Ивану выделили стул — впрочем, не повод для особенной гордости. На противоположном конце стола восседал мужчина лет пятидесяти, наполовину седой, наполовину лысый, с широким носом, отекшим лицом и безразличными глазами, запавшими в глазные впадины. Поверх формы была наброшена затрапезная куртка, горло замотано шарфом. Он покашливал с каким-то туберкулезным надрывом, но это не мешало курить предложенные Иваном сигареты. Он представился полковником Анджеем Вруденем, начальником Каменецкого подокруга Армии Крайовой — звание и должность явно номинальные, оторванные от реального положения вещей. В углу сидел еще один господин — жилистый, худой, с вытянутым лицом и черными кругами под глазами. Он носил армейский френч без знаков различия и ватные штаны с заплатками на коленях. По мере повествования майора Таврина его лицо выражало крайнюю степень неудовольствия, но пока он помалкивал. Представляться господин не пожелал, присутствовал, как тень отца Гамлета.

— Хорошо, я вижу, что вы не обманываете… — скрипучим голосом вымолвил полковник Врудень. — Вы спасли от смерти наших людей, многие из которых уже находятся здесь, других разбросало по кварталам, и мы надеемся, что сможем их вытащить. Мы благодарны вам за это. Вас не будут изолировать, ликвидировать или что-то в этом духе. Не вижу причин не вернуть вам оружие, ваши вещи и…

— И отправить к чертовой матери, — проворчал доселе молчащий тип в углу. — Я не понимаю, полковник, что делают в наших рядах представители враждебной нам Красной армии? Да, я согласен, они оказали нам услугу, но мы должны быть стойкими и последовательными в своих убеждениях. Мы не имеем права поступаться своими принципами. Во всем, что случилось, есть львиная доля вины коммунистического командования — в том числе так называемого Войска Польского, которое пошло на поводу у Советов. Именно по вине большевиков мы оказались в столь плачевном положении…

— Простите, ваши имя и фамилия не засекречены? — мягко поинтересовался Иван.

Субъект вспыхнул, как-то приосанился.

— Я — делегат законного правительства в изгнании Збигнев Капшировский! И попрошу относиться ко мне уважительно. Я член Делегатуры!

Иван расстроенно вздохнул (нашел чем хвастаться), переглянулся с Машей, которая сделала постное лицо — дескать, никто и не обещал, что будет легко. Общаться с фанатиками и глупцами — это та еще доля. Членов Делегатуры — представительства «кабинета министров» Миколайчика — засылали в Варшаву еще до восстания, чтобы они контролировали ход событий, вели правильную идеологическую работу, следили за личным составом. Мысль про «комиссара» была, в принципе, верной.

— Рад познакомиться, господин Капшировский, — кивнул Иван. — Похвально, что вы до сих пор не отказались от своих принципов. Все еще желаете административных полномочий на освобожденной от немцев территории? Кстати, напомните, кто ее все-таки освобождает? И знаете, если уж на то пошло, я не отвечаю за действия своей армии, а вы, похоже, не отвечаете даже за собственные действия. Прошу простить за резкость, но неужели вы до сих пор ничего не поняли? Мне кажется, вы все понимаете, но находитесь в плену стереотипов и навязанной вам идеологии.

— Да как вы смеете?! — возмутился делегат и стал наливаться румянцем. — Анджей, примите меры, что он себе позволяет?

Иван перехватил встревоженный взгляд Маши — мол, ты бы поосторожнее.

— Ладно, прекратите! — поморщился Врудень. — Будем реалистами, Збышек, все кончено, и ты не хуже меня это понимаешь. А вам, майор, тоже следует вести себя прилично и уважать людей, которые гибнут ежедневно, не получая никакой поддержки.

— Хорошо, господин полковник, прошу извинить, — проворчал Иван. — Хотя вынужден заметить, что солдаты Красной армии гибнут в не меньших количествах, освобождая польскую землю… Еще раз извините.

— От нас-то вы что хотите? — Полковник смотрел на него, как бык на матадора.

— Не знаю, уместно ли просить о содействии…

— Разумеется нет, — задрал нос делегат Капшировский. — Мы не помогаем коммунистам, и не важно, что у нас общий враг. Это до поры до времени. Когда придет их час, коммунисты сотрут нас с лица Земли и не вспомнят, что когда-то мы были союзниками.

«А этот гусь не так уж и неправ», — подумал Иван.

— Мы не только по этой причине не можем оказать вам содействия, — смягчил ситуацию Врудень. — Положение катастрофическое, у нас в строю осталось чуть больше полутора сотен бойцов. Здесь полтысячи гражданских… Провизия кончается, много больных, раненых, не успеваем избавляться от тел погибших, и уже начинается эпидемия какой-то лихорадки… Мы знаем, что в других районах положение соратников еще хуже — почти повсеместно восстание подавлено, держимся только мы — в 16-м округе Варшавы… Немцы сдавливают кольцо, против нас орудует 608-й полк вермахта, части «Дирлевангера», другие подразделения СС… Сегодня вроде тихо, но к вечеру, уверяю вас, опять заведут свою артиллерию. Вчера разбомбили наш госпиталь, погибли последние медики, восемь человек больных. Лечить некому и нечем — хоть сразу в гроб ложись… Мы держим несколько улиц вокруг этой бойлерной — Сташевскую, Монастырку и Гроджу. Там построены мощные баррикады, работают наши снайперы, противник атакует каждый день, но мы держимся, даже высылаем иногда людей для разведки прилегающей территории и мелких диверсий. Но нас становится все меньше, со дня на день немцы прорвут одну из баррикад, и тогда будет полная катастрофа. Погибнут все, уж немцы постараются. Каждый человек на счету, мы не можем вам помочь, не можем выделить людей. И в любом случае это смотрелось бы нелепо. Пан Капшировский, возможно, резок, но, в принципе, прав. Я склонен отнестись к вам мягко лишь потому, что вы спасли наших жителей, ничего не выгадав взамен. Насколько понимаю, вам ничто не мешало обойти место расстрела…

— Обходить не хотелось, — улыбнулся Иван, — пошли напрямую. Я чего-то не понимаю, пан Врудень? Целый отряд вышел за пределы заблокированной территории и вернулся обратно, приведя нашу группу. Потерь фактически не было. Плюс большая группа гражданских лиц, сбежавших от карателей. Вы уверяете, что не можете уйти, чтобы продолжить борьбу в другом месте? Согласен, действовал небольшой отряд, всего вас больше — плюс полтысячи гражданских. Но существуют же подземные коммуникации, нет? В одной из них мы сейчас находимся. Уверен, ваши люди давно провели разведку всех ходов. Разумно ли обрекать на смерть людей, которые никогда не держали в руках оружие?

— Вы не понимаете, — вздохнул полковник. — Большинство этих людей нетранспортабельны, а бросить их мы не можем. То, что сегодня просочился отряд — не наша заслуга, а недосмотр немцев. Они ежедневно меняют позиции, обнажая некоторые участки — и мы этим пользуемся, получая сведения от разведки. В эту бойлерную есть только один вход — он же выход. Все проходы завалены. Фактически это западня. Прочие коммуникации также отрезаны. Мы никуда не можем уйти, нам остается только умереть с оружием в руках. Поэтому я не имею права командовать людьми из вашей группы, участвующими в Сопротивлении, — они не мои подчиненные, я их не знаю. Пусть уходят с миром, нам же легче.

— Хорошо, мы уважаем ваш выбор, пан полковник. Но хотя бы вывести вы нас отсюда можете? — спросил Иван.

— Не думаю, — покачал головой Врудень. — Подсказать дорогу сможем, но пойдете сами. Я не выделю ни одного человека, а также не смогу снабдить вас едой, табаком, водой. Вы получите назад свои вещи и свое оружие. Можем вас только благословить. — Полковник невесело усмехнулся. — Кажется, католического священника пана Воблу еще не убили…

— Позвольте вопрос, пан полковник, — подала голос Маша. — Адрес улица Зворень, дом 14 — это недалеко отсюда? Там проживали люди, имеющие отношение к подполью. Будем вдвойне благодарны, если предоставите информацию…

— Мимо, панночка, мимо, — усмехнулся делегат Капшировский. — У нас неплохо работает разведка. Если вас интересует семья пана Грудны, занимавшего должность одного из помощников бургомистра, то должен вас огорчить. Его схватили еще три дня назад, вместе с ним всю семью — это видел наш человек. Имеется подозрение, что пан Грудна не выдержал допрос в тайной полиции и сдал все ваше левое подполье, так что, увы…

— Очень огорчительно это слышать, — вздохнула Маша.

— Последняя услуга, пан Врудень, — сказал Иван. — Нас интересует старый особняк на улице Левашевской, в котором до войны работал кинотеатр «Штарица». Есть информация, что в этом особняке содержат интересующих нас товарищей, Хаштынского и Крынкевича. Не слышали об этом?

— Как же не знать своих идейных противников, — отозвался за полковника Капшировский. — Пусть нацисты наши враги, но отнюдь не все враги наших врагов — наши друзья, знаете ли. Окажись я на месте мясников из тайной полиции, я бы им руки и ноги оторвал вместе с головами, чтобы не распространяли в нашей стране гремучую большевистскую заразу…

— Да оставьте, пан Збигнев, — устало махнул рукой Врудень, — какая теперь разница? Погибнем мы, погибнут Хаштынский с Крынкевичем, и даже эти люди, которые нас страшно раздражают, скорее всего, погибнут… Вас не шокируют, пани, мои слова? — повернулся он к Марии.

— Что вы, пан полковник, нисколько, — учтиво улыбнулась Маша.

— Пусть пытают свою удачу, может, им повезет… Про особняк нам доложили, его охраняет отделение СС из полка «Дирлевангер» — подразделение, полностью укомплектованное немцами. Это порядка десяти-двенадцати человек. Больше не требуется, поскольку квартал Зброев контролируется нацистами. Днем туда приезжают офицеры, видимо, проводят работу с гостями подвала, так сказать. Особняк опоясан забором — это сооружение недавнее. Есть колючая проволока, но сам забор, мягко говоря, не преграда… Это все, что нам известно. Нужных вам заключенных могли увезти, это уж как начальству в голову придет. А могут и подержать какое-то время, если у немцев есть на них виды… Ладно, так и быть, выделю вам человечка, проводит вас до улицы Вудровской — есть там одна замаскированная канавка, ну а дальше сами пойдете. Прошу прощения, господа, — посмотрев на часы, добавил полковник. — На этом будем считать нашу аудиенцию оконченной. Желаю удачи. Можете побыть в нашем расположении до вечера — мы же не звери выгонять вас в светлое время на верную смерть…

Люди из его компании были мрачнее тучи. Они сидели, сбившись в кучку, в тупиковом отростке подземного коридора, как-то пронзительно молчали, курили. Иван присел на корточки напротив, смотрел на них в свете низковольтной лампочки. В главном коридоре было шумно, таскали какие-то ящики, стонали раненые. Он успел привыкнуть к своим людям, не хотелось с ними расставаться. Странная возникала ситуация: далеко не все из них были его единомышленниками, однако он смело мог подставить им спину — а это дорогого стоит. Немка положила голову на колени Маранца — словно в этом не было ничего предосудительного, меланхолично смотрела в пространство. Юзеф сосредоточенно курил, искоса поглядывал на слипшиеся волосы Тельмы. Кембл не моргая смотрел в потолок и что-то шептал, очевидно, высчитывал свои шансы на выживание при том или ином раскладе. Януш вскрыл откопанную в ранце пачку маргарина и ножом размазывал его по галете — собираясь, видно, это есть. Маша Носова спокойно смотрела Ивану в глаза, и при этом у него что-то потягивало в районе левой лопатки.

— Что вам сказать, мои дорогие? — начал он проникновенную речь. — Вы мне тоже не подчиненные, не хочу нести ответственность за ваши жизни. Останетесь у Вруденя — пойму ваш выбор. Но позвольте несколько замечаний. Врудень собрался умирать — это понятно. Все его люди настроены на ту же перспективу. Те, кто хотели сбежать, давно сбежали, спасая свою шкуру. Остались сознательные и убежденные. Если вас подобная перспектива удовлетворяет — не смею возражать. Но есть другой вариант — присоединиться к нам с Марией. Думайте, время есть. Никто не хочет умирать, все хотят жить и добивать фашизм. Дело рискованное, но не безнадежное, как останься вы здесь. Идти вам некуда, немцы заняли весь город. Предлагаю прорыв в расположение советских войск. И с этой минуты я несу ответственность не только за ваше настоящее, но и за ваше будущее. Мы союзники, вам нечего бояться. Тельма может держаться в обозе и никуда не лезть. Мы не воюем с мирными женщинами, ее будущее не под вопросом. Юзеф и Януш могут временно примкнуть к Войску Польскому и с ним войти в Варшаву. Дальше — на усмотрение, я всегда смогу оказать протекцию. Джерри, хм… И не смотри так строго, вы наш проверенный союзник. Никто не предлагает вступать в коммунистическую партию. Прибудет представитель союзных войск при нашем командовании, и тебя с почестями увезут на родину…

— Ага, со всеми воинскими почестями… — пробормотал Кембл.

— Это юмор, — заметил Иван, — а существуют серьезные вещи. Одну из них я тебе и предлагаю. Хорошо, ваша страна — непримиримый противник нашего строя. Мы только временные союзники, пока не разобьем нацизм. Закончите дело — возьметесь за коммунистов. Бога ради — это будет не скоро. Но сейчас, Джерри… Ты же неглупый человек, не фанатик, готовый умереть за амбиции политиков, у тебя семья, уютный домик…

Товарищи думали, размышляли, окутывая коридор прогорклым дымом. Как же трудно, черт возьми, принять единственно правильное решение…

Ночь выдалась тихая, облачная, но без осадков. Дождь пролился еще вечером, затушив тлеющее пламя в развалинах, и по городу стелился едкий запах гари. Улицу Вроцлавскую перегородила баррикада из перевернутых грузовиков, булыжников, вывороченных из мостовой. За баррикадой прятались повстанцы, там были оборудованы пулеметные гнезда, имелось противотанковое ружье. В окрестных домах засели снайперы, контролирующие подходы к баррикаде. Метрах в тридцати от оборонительного сооружения корежились останки подбитого танка, валялся труп в гермошлеме, основательно исклеванный воронами. Пространство до перекрестка полностью простреливалось. Дальше начинались немецкие позиции. Баррикаду пытались брать штурмом несколько раз — оборона выдерживала. В районе перекрестка с Генеральской улицей уже стояли немцы. За укрытиями залегли солдаты вермахта, торчали стволы «косторезов», офицеры передавали команды. На самом перекрестке активности не было. Слева на Генеральской накапливались войска. Харкали грузовики, с бортов, стараясь не шуметь, спускались солдаты. Подъехал, глухо урча, громоздкий танк «Т-V», остановился метрах в тридцати от перекрестка. Что-то назревало…

За пересечением с улицей Генеральской разрушения носили умеренный характер. Взрывы вскрыли теплотрассу, вывернули мощные стальные трубы. Зашевелилось что-то на краю канавы, выскользнул человек, перебежал к соседнему зданию. Вырастали другие силуэты, бежали за ним. Иван шипел: ползком, товарищи, ползком, грязнее уже не станете… Заползали за угол, дальше перебегали двором, через взорванную детскую площадку. И только в кустах на задворках облегченно перевели дух — прорвались, вашу дивизию… Они перебегали по запущенному садику, снова ползли, спустились в овраг на задворках унылых трехэтажек. За спиной разразилась стрельба. Гремели взрывы, надрывались ручные и станковые пулеметы. Ухнуло танковое орудие. Обычно ночью немцы спали, но сегодня решили сделать исключение — прорвать надоевшую баррикаду. Бой за перекрестком Генеральской и Вроцлавской шел отчаянный, с применением всех видов вооружений. И какое-то тоскливое чувство — что именно сегодня повстанцы не выдержат, их сомнут, и немцы растекутся по еще сопротивляющемуся кварталу… «Не надо об этом думать, — твердил про себя майор Таврин. — Это их выбор, а у тебя своя задача. И чтобы люди твои об этом не думали!»

Пустая дорога, еще один перекресток. Проехал небольшой грузовичок с патрульными, они смеялись, обсуждали что-то жизнерадостное. Этот район контролировался немцами, и здесь они чувствовали себя как дома. Снова двор, небольшой пустырь, подворотня — и перекошенный забор с извивами колючей проволоки по гребню. За забором основательный двухэтажный особнячок, где когда-то крутили кино. По утверждению полковника Вруденя, подвалы в особняке бывшего предпринимателя Осинского тоже основательные, но когда он продал свое здание градоуправлению, киношники подвалами почти не пользовались…

Калитка, раздвижные ворота без запора, за воротами, как доложила разведка в лице Ковальского, нет никакой будки, там пустой двор. Есть еще задний двор, но что там, хрен его знает. Единственный вход в здание, дверь заперта, окна задраены, во дворе ни души. Зато часовой прохаживался снаружи у ворот и особой настороженности не проявлял — закинул карабин за спину, мурлыкал что-то себе под нос.

— Малым ходом — вперед, — шепнул Иван. — Смелость города берет, товарищи. Некогда нам тут проводить рекогносцировку местности… Юзеф, придержи Тельму, пусть останется здесь…

Юзеф что-то глухо шепнул немецкой девчонке, та икнула и сдавленно просипела: «Я… Я…» — как бы понимая и соглашаясь. Иван не уставал поражаться — как же быстро они нашли общий язык! Что это вообще значит? Но это тема для другого повествования… Часовой остановился, достал портсигар из внутреннего кармана, вынул сигарету и начал ее простукивать по крышке портсигара. Януш Ковальский вырос у него за спиной, бросился на шею из положения «вприсядку», сдавил горло предплечьем. Часовой от неожиданности выронил портсигар, и он упал на брусчатку с неприятным стуком. «Киношник» был неплох — сила в руках имелась, и навыки откуда-то взялись. Он сдавил так, что тот не мог продохнуть, только всплескивал руками. Сам бы он не справился — такую шею до утра давить надо! Подбежал Юзеф, ударил ножом в бок, выдернул, снова ударил — и так бил, пока тело не обмякло, после чего оба отпрыгнули…

— Курт, ты что-то уронил? — Из-за угла вышел второй часовой, застегивавший на ходу штаны. Он оторопел, открыл рот от удивления. Иван, не думая, метнул нож — с такой силой, что заныло плечо. Запел, завибрировал металл, рассекая воздух. Лезвие вонзилось часовому в лоб, металл пробил черепную коробку, точно деревяшку, вонзился в голову по рукоятку. Немец умер мгновенно.

— Вот это да, Иван!.. Слушай, а я так не умею… — присвистнул Ковальский.

— Слышал русскую пословицу: с кем поведешься, от того и наберешься? — усмехнулся Иван, подлетая к покойнику, чтобы выдрать нож. — Так что имей со мной дело, мальчишка, еще и не такому научу… Джерри, Ковальский, оттащите трупы…