Пуля для карателя

Во фляжке еще оставалось, и прошлись по второму кругу, поделили по-братски и по-сестрински. Наконец Таврин заговорил:

— Небольшое объявление для тех, кто не в курсе. Я — офицер советской контрразведки, выполняю в тылу нацистов служебное задание. Прошу прощения, если это кому-то не понравится. Зовите Иваном, не ошибетесь. Эта девушка — тоже наша сотрудница, Мария, — положил он руку на плечо Маши. — Поэтому не смущайтесь нашей немецкой формы, так надо. Вернее, было надо… Мы не испытываем неприязни ни к кому из присутствующих, какую бы идеологию они ни поддерживали. Мы воевали сегодня в одной связке, и этим все объясняется.

— Ну, я так и знал… — расстроенно прошептал Ковальский.

Немка съежилась, словно перестала дышать. Юзеф монотонно что-то жевал — все сказанное не было для него новостью. В его структуре, сформированной из разных организаций, к большевикам относились по-разному. Антифашистский блок представлял левые взгляды — коммунистов и социалистов. Члены Польской рабочей партии за Советы стояли горой. Социал-сионисты, ухитрявшиеся совмещать сионизм с социал-демократией, большевиков недолюбливали. А члены откровенно правой организации «Бейтар» относились и вовсе враждебно. Если Маше удалось с ними договориться, значит, парень свой.

— А я вот об этом не подумал, — задумчиво признался обладатель торчащих ушей и протянул короткопалую ладонь: — Джерри Кембл, капитан Воздушного флота Его Королевского Величества…

Иван от удивления поперхнулся, но машинально пожал протянутую руку и спросил:

— Признайтесь, Джерри, вас сбили?

— Сбили, — признался англичанин. — Сбили, как ворону, пролетающую над деревней…

«Я тоже косил под англичанина — еще не далее чем вчера, — с какой-то странной гордостью подумал Таврин. — И трубку, из которой я пристрелил кучу народу, создали британские оружейники…»

Нельзя сказать, что эмигрантское правительство Миколайчика совсем уж махнуло рукой на повстанцев. Им помогали — вернее, делали вид, что помогали. В противном случае было бы совсем стыдно и не по-человечески. Сталин запретил посадку на советских аэродромах британских и американских транспортных самолетов, что крайне затрудняло переброску, поскольку ближайшие авиабазы союзников располагались лишь на юге Италии и непосредственно на Британском острове. В этом имелась пусть жестокая, но логика. Армия Крайова не признает большевистскую власть. Британия — и вовсе «закадычный» враг. Статус союзников ближе и роднее не делает. Принцип «против СССР за счет СССР» иногда срабатывал, но в данном случае — нет. Британские бомбардировщики вылетали на Варшаву с итальянского аэродрома Фоджия. Иногда самолеты комплектовались польскими экипажами. Груз сбрасывали в варшавских предместьях, занятых повстанцами, или на городские кварталы, контролируемые ими же. Немецкая ПВО, разумеется, не дремала. Зенитных частей в районе Варшавы было предостаточно. Самолеты сбивали, как тарелочки для стендовой стрельбы — зачастую они даже не успевали избавиться от груза или, что еще хуже, были вынуждены сбрасывать его в расположение неприятеля, чтобы избавиться от балласта. Кто-то делал это осознанно, чтобы не сбили.

— Мы успели сбросить груз, — как бы читая его мысли, пробормотал Кембл. — Уходили над северными предместьями Варшавы… Нас было четверо — я, второй пилот, радист, штурман… Сообщили по рации, что миссию выполнили, скинули груз именно в нужный квадрат… позднее, правда, я узнал, что в районе уже второй день хозяйничали нацисты… Тут нас и подбили… Штурман голову разбил от удара о борт, у нас не было времени надевать на него парашют… Второго пилота тоже убило… Мы с радистом Ларри Льюисом успели выпрыгнуть… Его с земли из пулемета прошили перед приземлением — я видел, как он болтается в стропах… А я рядом с зенитным орудием приземлился — темно же, ничего не видно, батарею замаскировали… Приземляюсь, а немцы ржут, по плечу похлопывают, спрашивают, как там дела у короля Георга VI, не надо ли чего… Потом парашют сняли и так вломили, что я потом два дня продохнуть не мог…

— Только англичане нам и помогают, — вздохнул Януш Ковальский. — А потом еще спрашивают, почему мы не любим Советский Союз и своих коммунистов, агитирующих за большевизм. Красная армия наступала на Варшаву. 1 августа ее ждали в городе. В этот день и началось восстание… Где ваша хваленая Красная армия? Встали в тот же день у восточных предместий, так и стоят, злорадно смотрят, как нас добивают… Вы должны были нам помочь, мы так на вас надеялись… — Он обиженно фыркнул и отвернулся.

— Во-первых, Януш, — строго произнес Иван, — Красная армия никому и ничего не должна — особенно тем, кто враждебно относится к нашему строю. Вы хитрые крендели, да? Быстренько поднимаете восстание, уничтожаете немецкие комендатуры, выдавливаете фашистов из города, а когда в Варшаву входит Красная армия, ее уже встречает как бы законная польская власть, с которой мы должны считаться и ни в коем случае ее не сбрасывать. Это справедливо? А как же жертвы, принесенные Советским Союзом ради освобождения вашей польской земли? И ладно бы еще все умно сделали. Но ваше руководство — полные бездари. А те, что в Лондоне, думают только о своих амбициях, на простых людей им плевать. План не отработали, запороли идею в самом начале. У вас же оружия элементарно не было. Люди с голыми руками на пулеметы шли. Заняли часть Варшавы, построили баррикады. Связи между районами нет, разведка отсутствует, наступательный потенциал исчерпан полностью. Немцы в отместку развалили город — полюбуйся, одни руины, расстреливают всех подряд — мятежников, мирных жителей, детей, которые к вашему восстанию вообще никаким боком… Вы этого хотели? И нечего пенять на Красную армию — она делает все, что может. В войсках людей на треть осталось, техники нет, горючего нет, обозы непонятно где, да еще немцы постоянно контратакуют… Вы могли нам помочь — занять переправы через Вислу, держаться до нашего подхода. Но нет, вам приказали никаких контактов с Красной армией, делать вид, что ее в природе не существует, мол, сами справимся, без этих зверских большевиков. Посмотри на меня внимательно, Януш, я похож на зверя? Маша, что сидит рядом со мной, тоже похожа на зверя? Мы не воевали бок о бок?

— Ты славный парень, Иван, — смущенно буркнул англичанин, — и девушка очень симпатичная… простите, миссис… Никто не говорит о людях, мы говорим о политических системах, о гуманизме…

— Джерри, побойтесь бога! — улыбнулась Маша. — О каком гуманизме вы говорите в четыре часа ночи? Вы с трудом открыли второй фронт, вы просто вынуждены были это сделать. Красная армия идет вперед, уже в Европе — моргнуть не успеете, она захватит Берлин и дойдет до Бискайского залива. Вы всполошились — пора действовать. До этого три года сидели и смотрели, как немецкие орды утюжат русские города и села, миллионами истребляют мирных людей. Где был ваш гуманизм, Джерри? Или он явление избирательное и к советским людям никак не относится? Вы просто ждали, чья возьмет. Взяла Красная армия, она окрепла, стала действовать эффективно, и вы испугались, что она справится и без вас, поднимет над всей Европой красное знамя…

— Операция «Валькирия», — усмехнулся Иван, — поучительная история полуторамесячной давности. Мятежники Штауффенберга очень рассчитывали на помощь союзников — и ведь в случае успеха мятежа обязательно бы пришли на помощь. Германия сохранилась бы в своих границах, уцелел бы режим, армия, чиновничий аппарат — исчез бы только Гитлер, его самые одиозные сподвижники и отдельные структуры, например СС. И уже немецкие солдаты плечом к плечу с английскими и американскими отражали бы натиск большевистских орд, собравшихся стереть с лица Земли цивилизованную Европу…

— По этой логике, Советский Союз выиграл, когда мятеж 20 июля провалился? — спросил Кембл.

— В какой-то мере, да, — пожал плечами Иван. — Германия в нынешнем виде, после всего, что она натворила, не имеет права существовать. На ее руинах должна возникнуть другая Германия.

— И другие немцы? — подала слабый голос молодая женщина.

— Немцы останутся, — повернув голову, улыбнулся ей Иван. — Вам не о чем беспокоиться, фрау.

— Я фройлен…

— Тем более.

Люди неловко молчали. Им было что сказать, но не драться же?

— Откуда ты, Джерри? — миролюбиво спросил Таврин.

— Графство Корнуолл. Оттуда наша семья, это на юго-западе Англии. Родина кельтской культуры, так сказать… Мои родители даже знали корнский язык — это один из кельтских диалектов…

— Вы, случайно, не родственник короля Артура? Он, помнится, из той же местности.

— Нет, — не удержавшись, прыснул Кембл. — Король Артур — фигура мифическая, и есть подозрение, что вымышленная. Мои предки были горными рабочими, трудились в шахтах. Только я отправился учиться в Королевскую воздушную академию — что, собственно, и привело меня в это подземелье…

Обстановка разрядилась. Люди вновь закуривали, что-то жевали. Юзеф Маранц начал разбирать автомат, протирал платком влажные детали. Остальные последовали его примеру — оружие должно стрелять. Джерри Кембл негромко повествовал о своей семье — о домике в живописном районе городка Труро, о жене Сабрине, у которой в последние годы разгулялась астма, о 12-летнем сыне Ричарде, который в свои нежные годы перерос отца и не думает на этом останавливаться, что вызывает нешуточную тревогу родителей. Юзеф Маранц тоже разговорился. Он оказался уроженцем Варшавы, все детство провел на улице Васки Дунай (Узкий Дунай) в Старом городе, где традиционно селились евреи, и улица представляла собой сплошную вереницу синагог, мастерских, мелких лавочек и магазинов, которыми заправляли евреи. Когда в Варшаву пришли немцы, практически вся улица переселилась в гетто… и нет никакого желания об этом вспоминать. Грабежи, насилия, расстрелы, ежедневный изматывающий труд. Гетто было переполнено, в него постоянно привозили новых людей. Других увозили — кого-то на расстрел в леса, кого-то в концлагерь — тоже на уничтожение. В гетто имелся юденрат — административный орган из местных, полностью подчиненный гитлеровским властям. Работала еврейская полиция — эти наивные люди сотрудничали с властями, думая, что избегнут общей участи. Их расстреливали так же, как и остальных… У Юзефа были мать с отцом, была младшая сестренка Сара, родные дяди, тети… Остался только он, отца расстреляли, мать отправили в Освенцим, сестру изнасиловали и разрубили на куски коллаборанты из батальона «Восточная Галиция» — нелюди, не подчиняющиеся даже немцам…

— А я на Замковой жил, — вздохнул Ковальский. — В нашем квартале тоже много евреев было… Потом как-то пусто стало — евреев вывезли, а до поляков еще не добрались… Квартиры пустовали — каратели приезжали, грузовиками добро вывозили… Моих родителей тоже расстреляли и невесту Ганку… — Он сморщился, как от резкой зубной боли, машинально потряс пустую фляжку, отбросил.

— А вас за что в тюрьму посадили, фройлен? — спросил Джерри Кембл. — Вы же этническая немка? Фольксдойче, как у них говорят?

Девушка поежилась и обреченно вздохнула:

— Да. Меня зовут Тельма Файербах. Сначала мы с семьей жили в Нижней Силезии, потом, в 40-м году, отцу дали должность на оружейном заводе, и мы переехали в Варшаву… Отец умер через год от воспаления легких, мама получала пенсию, потом попала под машину, перевозящую орудие… Я не очень хорошо жила, хоть и немка…

— Но вы же поддерживали национал-социалистов? — поинтересовался Кембл. — Все немцы их поддерживали. Ну, или почти все…

Девушка съежилась, ей хотелось провалиться еще глубже этого подземелья. Остальные хмуро ее разглядывали. Немецкое население в Варшаве тоже было, эти люди жили собственным кругом, считались привилегированной частью социума, свысока относились к «низшим» нациям. У них имелись какие-то льготы, в том числе медицинские, они получали дополнительные пайки, обладали относительной свободой передвижения.

— В тюрьме-то как оказались, Тельма? — спросила Маша.

— Ко мне один офицер пристал… Я пришла на работу… Нас уже уволили, контору закрыли, но начальница фрау Хайдеман приказала выйти — надо было уничтожить некоторые архивные бумаги… С верхнего этажа спустился пьяный офицер, стал меня лапать, домогаться… Я пыталась вырваться, кричала, но фрау Хайдеман делала вид, что ничего не происходит… Он плевался мне в лицо, хрипел, что я должна быть душкой, пойти ему навстречу — ведь вчера он видел меня в борделе на улице Грошевой… Это грязная ложь!.. — Тельма чуть не задохнулась от возмущения. — Я никогда не работала ни в каких борделях, я — уважающая себя немка, и скорее с голода подохну, чем буду заниматься этим… Он всю меня обмусолил, начал раздевать… Мне стало страшно, очень страшно… Я нащупала на столе папье-маше, и когда он запустил мне руку туда… я ударила его по голове…

— Папье-маше? — удивился Иван.

— Пресс-папье, — поправилась девушка и икнула. — Он упал и умер, кровь потекла из головы… Прибежала фрау Хайдеман, стала кричать, потом выбежала на улицу, привела солдат из патруля… Позже мне объяснили, что я убила важного офицера из городского управления СС. Его фамилия, кажется, была Ромберг…

— Так это вы прикончили штурмбаннфюрера Вальтера Ромберга? — изумился Иван. — Поздравляю, Тельма, вы совершили выдающийся поступок, вашей рукой явно управлял господь. Открою вам тайну, именно Вальтер Ромберг, по приказу берлинского руководства, планировал и занимался уничтожением варшавского гетто.

— Ну да, — согласилась Маша. — Гибель была какой-то странной, подробности не озвучивали. «Нелепая смерть вырвала из наших рядов самоотверженного сына германского народа», все такое…

— Но я не хотела, — протянула Тельма, — он сам полез… Меня допрашивали, били по щекам, требовали признаться, на какую подпольную группу я работаю…

— То есть вера в идеалы национал-социализма дала трещину, — ухмыльнулся Таврин.

— Поверьте, — умоляюще прижала руки к груди девушка, — я никогда не увлекалась политикой, да, любила Германию, любила германский народ… Фюрер нас сплотил, одел, обул, накормил, дал какую-то цель…

— Ага, какую-то… — пробормотала Маша.

— Думаете, мы знали, что происходит в мире? Нам твердили про еврейские заговоры, про ужасных русских, которые вместе с евреями собираются растоптать нашу германскую цивилизацию…

— Понятно, — вздохнул Иван. — Промывкой мозгов у населения занимались лучшие умы рейха. Вбили в головы, что вы лучшие. Вам забыли рассказать про концлагеря, где людей миллионами сжигают в крематориях — причем не только евреев, про разрушенную Европу вне рейха, про Советский Союз, где мирных людей убивают десятками миллионов, про бесчинства СС, СД, гестапо… Вы про это не слышали, а может, не хотели слышать. Каждый выбирает собственную правду.

— Так же, как и вы, — проворчал Кембл.

— Наверное, — пожал плечами Иван. — Но не мы это затеяли. Хотелось бы верить, Тельма, что вы начали прозревать еще до своего исторического удара папье-маше… тьфу, пресс-папье…

— Отстань от девушки, — вмешалась Маша. — Этим ударом она уже внесла значительный вклад в дело разгрома гитлеровской Германии.

— Аминь, — кивнул Иван. — А могу спросить, Тельма, где вы работали?

— В КДФ… — обреченно вздохнула девушка.

— А точнее?

— В отделе отпусков и путешествий…

Люди загоготали, схватившись за животы. Даже Маша не удержалась, хихикнула. Самое время для путешествий, да, собственно, и для отпусков… Тельма обиженно надулась. Она-то в чем виновата? Девушке надо жить — не в бордель же, в самом деле, идти! Что одиозного или неприличного в этой структуре, занимавшейся оздоровлением и всяческой поддержкой германской расы? Здесь же никакой политики, Donner wetter! На самом деле, политика была, да еще какая. Объединение «Сила через радость» занималось организацией досуга населения Третьего рейха — и именно в соответствии с идеологическими установками. Оно входило в Германский трудовой фронт и формально существовало даже сейчас — разумеется, там, где еще не вымер рейх. Впрочем, с началом войны его деятельность как-то приутихла. Отдел путешествий, туризма и отпусков там действительно существовал и работал, отправляя туристов из рейха во все стороны света. КДФ организовывала концерты, фестивали, экскурсии, художественные выставки, праздничные мероприятия, представляла всевозможные культурные программы. Это был действенный рупор пропаганды, образования и воспитания рабочего класса. Организация реально работала. Еще в Веймарской республике рабочие и служащие имели право на ежегодный оплачиваемый отпуск (от 8 до 12 дней). Фактически же отпуск предоставлялся лишь людям старшего возраста. Нацисты увеличили продолжительность отпуска — вплоть до трех недель, сократили продолжительность рабочего дня. Ход был эффективный — рабочие, сочувствующие марксистам и социал-демократам, массово уходили в национал-социализм. Роберт Лей, руководящий Трудовым фронтом, прекрасно знал свою работу. КДФ организовывала для рабочих международные круизы — построили целую флотилию круизных кораблей, один комфортабельный лайнер «Вильгельм Густлофф» чего стоил! Отдыхающих возили к берегам Норвегии, Испании, Италии, совершали круизы по Балтийскому морю. Нигде в Европе не практиковали оплачиваемые отпуска, а в Германии этим правом могли похвастаться даже сезонные рабочие. Стоимость билетов на круизы была мизерной — государство субсидировало. Под эгидой КДФ открывались курорты в самой Германии — живописных мест хватало. Народ был, в принципе, доволен — с получением путевок проблем не возникало. КДФ даже замахнулась на общенациональную программу: каждому рабочему — по личному автомобилю. Построили завод, спроектировали автомобиль «Фольксваген» (отсюда и пошло — «народный автомобиль»), разработали программу для выгодных условий его приобретения. Впрочем, дальше все пошло не так — сами же начали войну, проект заморозили, завод перепрофилировали на выпуск военной продукции…

— Слушайте, а мы ведь действительно путешествуем… — усмехнулся Джерри Кембл. — Тельма, вы не хотите стать нашим гидом по этим очаровательным катакомбам?

— Не издевайтесь надо мной, — попросила девушка. — Я не знаю, куда мне идти, как жить… Лучше бы меня убили… В квартире на Сенаторской улице я уже не могу появиться, денег нет, карточек нет, куда мне пойти? Поляки нас не любят, скоро придут русские… — Она замолчала, заскользила глазами по отворачивающимся людям, потом с какой-то неясной надеждой уставилась на Юзефа.

— Я еврей, — проворчал он.

Тельма вздрогнула, скорчила такую мордашку, что захотелось ее пожалеть. Эти немки — такие несчастные и беззащитные…

— Думаю, нам пора, — сказал Юзеф, — скоро рассвет. Не знаю, кому куда, но до Санки мы можем добраться вместе.

— Опять идти, — чертыхнулся Ковальский. — Что ж тебе не сидится-то?

— Да, пора, — встрепенулся Иван. — Посидели, и будет. Поднимайтесь, товарищи интуристы и прочие…

Глава девятая

Речушка была небольшая, так себе, с крутыми склонами, заваленными камнями и мусором, но правый берег имела высокий и извилистый. Когда-то часть канализационных вод сбрасывали именно сюда. Выход коллектора был разрушен прямым попаданием бомбы, и выбирались через нагромождения бетона и стальные огрызки, норовящие вцепиться в кожу. Этот участок Санки был удален от городских кварталов и фортификационных сооружений. Здесь не было вообще никого, только по реке иногда проплывали мертвые тела, цепляясь за коряги и стелющиеся ветки кустарников. Глиняные глыбы с мочалами спутанной травы высились над склоном. Вперемешку громоздились кусты, камни. Склон исполосовали трещины. Проворный Ковальский сбегал на разведку, а вернувшись, доложил, что в округе никого — ни повстанцев, ни завалящего немца. Люди по одному выбирались на склон, карабкались наверх. Ночная тьма еще не рассеялась, но серая видимость уже появлялась. Над городом клубились махровые тучи. Хлынул дождь — внезапный, без прелюдий, вертикальной непроницаемой стеной. Люди забрались под глыбу, нависшую над обрывом, теснились, прижимаясь друг к другу, угрюмо смотрели на дождь. Иван сменил немецкий френч на теплую гражданскую кофту и теперь чувствовал себя увереннее и комфортнее. Порывы ветра сбивали потоки воды, уносили их то влево, то вправо. Мария в накидке сидела рядом, прижимаясь к нему коленом, с какой-то меланхолией разглядывала городскую панораму. Он чувствовал, что отвлекается от дела, косясь на нее, злился, но снова косился. Женщина устала, в кожу лица впиталась грязь, безжизненно поникли волосы, а все равно хотелось на нее смотреть.

От коллектора у речки Санки открывался вид на добрую половину города. Дождь чертил пространство густыми штрихами. Плыли серые тучи, сливаясь в однообразный мутный фон. Но уже светало, абсолютного мрака не было. Под ногами речка с трупами, дальше небольшая зеленая зона, пустыри — и бесконечные городские кварталы, над которыми вставали клубы дыма. Где-то прорывались пожары — их не мог погасить даже ливень. Скорбные руины, торчащие в небо обрубки, когда-то бывшие многоэтажными домами, шпили костелов. Были строения, которые просвечивались насквозь, подмечались относительно целые кварталы. Слева район Воля, за ним обширный Старый город, справа — Повислы. Все сливалось, превращалось во что-то цельное, неразрывное. На северо-востоке, в разрывах между руинами, мелькала серая водная гладь — Висла. Просматривались ленточки мостов на правый берег, в район Прага, их еще не взорвали — ни немцы, ни советские диверсанты, обеим сторонам это было невыгодно. Где-то далеко, за Старым городом, вдоль реки — тот самый район Жолибож…

Возможно, подводила акустика — или в городе действительно не стреляли, никому не хотелось воевать в столь раннее время.

— О, этот дивный мир… — прошептала Маша. — У нас в Горьком такой же вид на Волгу, только несколько наряднее…

— Горький так не бомбили, — отозвался Иван.

— А как его бомбили? — Маша отстранилась и строго взглянула на него: — Не знаешь, не говори. Горький бомбили и в 41-м, и в 42-м, и в 43-м… «Хенкели» прорывались через систему ПВО и на бреющем полете утюжили промышленную зону. Доставалось и самому городу, и жилым кварталам… Там ведь мощная промышленность, танки производили, автомобили, оружие… Единственный город в нашем глубоком тылу, который немцы так увлеченно бомбили. Ущерб, конечно, нанесли ужасный. Завод «ГАЗ» сильно пострадал, завод имени Ленина, «Красное Сормово». Из пулеметов расстреливали людей на улицах. На автозаводе завалило весь руководящий состав. Сбрасывали фугасные бомбы, зажигательные… Меня дважды отпускали в Горький на пару дней, и я все видела своими глазами… Последний раз бомбили летом 43-го перед Курским сражением. Автозавод прекратил выпуск продукции, все разрушили — здания, оборудование. Сразу приняли меры, усилили систему ПВО, товарищ Сталин лично отдал приказ. Все силы бросили на восстановление завода — к концу октября он опять заработал…

— Ты замужем? — неожиданно спросил Иван.

— Ну что ты… — передернула она плечами. — Это было бы странным, согласись. Я окончила факультет иностранных языков МГУ, была приглашена для собеседования в Наркоминдел, прошла подготовку на закрытой базе Наркомата внутренних дел под Серпуховом. А когда началась война, уже состояла в штате Пятого управления наркомата обороны — ты в курсе, что это разведывательное управление РККА. В 42-м году его переименовали в ГРУ, я работала в Первом, агентурном, германский отдел… Нас постоянно учили, что тот, кто владеет информацией, владеет миром… Однажды я чуть не вышла замуж по недосмотру — этот майор был старше меня на двадцать лет, обещал райскую жизнь. Его арестовали, обвинив в антисоветской деятельности, что было, между прочим, неправдой, а связь со мной, так уж вышло, не вскрылась… Вот тебе и райская жизнь. Я сильно переживала, но недолго, начались боевые задания… А у самого-то как?

— Да никак…

— Понятно.

Оба тихо засмеялись. Иван до сих пор не мог поверить. Эта молодая женщина, наглухо законспирированная, изображающая из себя фанатичную немку, четыре месяца оберегала его от разных неприятностей, подставляла сильное женское плечо, снабжала информацией, а он даже не представлял, с кем имеет дело…

— Наступает рассвет, господа и товарищи, — объявил он под шум дождя. — У нас нет обязательств друг перед другом, и мы вольны делать что хотим. Мы с Марией идем в Жолибож — есть там одно дело, после чего форсируем Вислу и уходим в советское расположение.

Таврин не сильно рисковал, называя вещи своими именами. Предателей здесь не было. Были люди другого мировоззрения, других идеологических установок, но любителей свастики тут точно не имелось. Даже у Тельмы Файербах, чистосердечно служившей родному рейху, после убийства Ромберга (пусть и ненамеренного) с национал-социализмом складывались особые отношения.

— Не знаю, что нас ждет в Жолибоже, — продолжал Иван, — но свою задачу мы выполним. Там в отдельных кварталах еще держатся повстанцы. В остальном городе их сопротивление практически сломлено, участники Сопротивления уничтожены или рассеяны. Утешительных новостей не имею — через три-четыре дня ваше восстание подавят полностью. Так что решайте, куда пойдете.

Народ безмолвствовал. Дождь пошел на спад, небо светлело. Новый день принес звуки канонады на востоке. Хотя, возможно, это были раскаты грома.

— Если возьмете меня, я с вами, — глухо бросил Ковальский. — К черту этих политиков, верно? Пойду к своим, если они еще держатся. А не найдем… — невесело усмехнулся он, — готов найти вторую фляжку шнапса и оприходовать ее вдогонку первой… Берете с собой?

— Берем, — кивнул Иван.

— Мой отряд разгромлен, — как-то неуверенно начал Юзеф. — Другие наши товарищи рассеяны по северным предместьям, пробиться в одиночку не смогу. Пойду в Жолибож — к парням майора Мостырского. Временно — с вами, договорились?

— А то, — улыбнулся Иван. — Люди, знающие город и умеющие воевать — на вес золота. Джерри, а ты куда?

— Я бы лучше в Корнуолл, — признался британский пилот. — Устаешь долго воевать, домой хочется… У меня единственная дорога, приятель, — выбираться к повстанцам. Если ближе всех извели, то придется тащиться в Жолибож. Там и останусь, а дальше не знаю. Но в расположение вашей армии, Иван, как-то не хочется, извини…

— Так говоришь, словно не союзник, — упрекнул Таврин. — Впрочем, колхоз, как говорится, дело добровольное. Тельма, ау? — повернул он голову. — Извини, что спрашиваю, но у тебя имеются планы на ближайшее будущее?

— Уже не знаю, что хочу, — всхлипнула девушка. — Хочу выжить, хочу, чтобы кончилась эта проклятая война… Мне нельзя появляться в тех местах, где стоят войска фюрера, фотография женщины, убившей важное лицо из СС, есть у каждого патруля… Забиться в подвал, ждать, пока все кончится… я этого не сумею… Можно мне с вами? — Она посмотрела почему-то не на Ивана, а на Юзефа.

Тот стушевался. Как-то бегло кивнул, опустил глаза в землю.

— Неисповедимы пути, — крякнул Иван. — Похоже, наше путешествие продолжается… Осталось выяснить маршрут.

— В какую точку вам надо попасть? — спросил Юзеф. — Если боитесь, не называйте адрес, примерный район.

— Квартал Зброев, — помедлив, сообщил Таврин. — Улица Левашевская, здание бывшего кинотеатра «Штарница».

— Я знаю, где это, — кивнул Маранц. — Смотрите сюда, — вытянул он руку, — видите, Старый город — «Старувка»? Площадь Рыночная, Пяти Крестов… — Указательный палец медленно скользил по пространству. — Разрушенный монумент в стиле рококо Святому Яну Непомужену… Там везде каратели, давно уже оседлали этот район. Через Старо место идти нельзя. Предлагаю просочиться улицей Гредутова — краем Воли — и в Жолибож…

— Но в Воле вроде немцы, — засомневался Иван.

— Немцы могут быть везде, — отрезал Юзеф. — На главных артериях Воли они есть точно. На Гредутова повстанцы не действовали, там оставалось много мирных жителей, жизнями которых боялись рисковать. Там разрушили почти все дома — еще зимой. Люди ютятся в подвалах. Бои последнего месяца шли западнее и восточнее. По Гредутова мы можем проскочить. Немцы туда не ходят, считают ниже своего достоинства воевать с детьми и стариками. А вот с коллаборантами можем встретиться. Но их подготовка значительно ниже, чем у регулярной армии… Гредутова пересекается с улицей Мостова, а там дворами четыре квартала…

— Через реку предлагаешь вплавь? Или перепрыгнем?

— Перепрыгнем, — без тени юмора отозвался Маранц. — За излучиной метрах в ста будет отмель — там когда-то дамбу начинали, да бросили. Там можно по щиколотку, можно прыжками, лишь бы на пулю бродячего снайпера не наткнуться…

Прогулка по стыку двух районов не оставила приятных воспоминаний. Светлее не становилось, тучи создавали неодолимую завесу от солнечных лучей. Как-то похолодало, да еще густая изморось висела в воздухе. Речку перебегали по одному, прикрывая бегущих, и только Юзеф с Тельмой шли вдвоем, поскольку в одиночку немка бы далеко не ушла, ноги, обутые в тяжелые ботинки с дырками, постоянно разъезжались. Как-то ненавязчиво вышло — и для всех неожиданно, что Юзеф взял шефство над девушкой. Сам не мог понять, почему так получилось, поэтому хмурился и лишь задумчиво созерцал ее слипшиеся волосы. Для Марии не нашлось запасной одежды, она перетянула ремнем накидку с капюшоном, и это хоть как-то вуалировало ее вопиющее облачение. Хрустели камни под ногами, гнилые ветки, чернели воронки от случайно залетевших на пустырь снарядов. Растерзанные кусты, канавы, головешки каких-то мастерских, уже рукой подать до окутанных мглой кварталов…

На улицу Гредутова вошли без всяких опознавательных знаков в одежде. Рваные сапоги, обмусоленная «гражданка», увешаны оружием, немецкими подсумками и патронташами. Повстанцы не будут стрелять по такой компании — хотя бы ради приличия выяснят, кто такие. А вот немцы и их подельники — охотно, и сразу на поражение. Проезжая часть была самоубийственным вариантом, люди прижимались к обгоревшим стенам, подмечали укрытия, когда собирались куда-то перебежать. Иван со скепсисом поглядывал на своих спутников — как поведут себя в стычке? Как в басне Крылова про лебедя, рака и щуку? Ночной бой — не показатель, там работали стадные рефлексы и инстинкты самосохранения. Он невольно ухмылялся — занятная подобралась компания. Интернационал во всей красе — что еще надо для полного пролетарского счастья? Двое русских, немка, англичанин, поляк, еврей…

Район был, мягко говоря, бедноватый. Ни готической пышности, ни интерьеров в стиле ар-деко. Но дома здесь строили добротные — из кирпича и камня. Квартал на семьдесят процентов был разрушен, на месте многих домов вздымались горы мусора и отдельные устоявшие стены с кусками напольных перекрытий. Сделали привал за уцелевшим забором, Януш Ковальский выразил желание слетать на разведку. Он вернулся минут через десять, сообщил, что в округе только штатские, неприятель пока не заходил. Дальше шли, не пригибаясь, но на дорогу не выходили, держали пальцы на спусковых крючках. Шевелились руины, появлялись люди — женщины в беретах и платках, мужчины в заношенных пальто, пиджаках и водолазках. Многие перевязаны, кровь в почерневших бинтах запеклась — последствия осколочных ранений. Они с опаской поглядывали на вооруженную группу, подходить не решались — видно, имелся неприятный опыт. Рискнул лишь небритый дед с костылем, спросил, кто такие, куда и откуда. Озадаченно уставился на немецкие галифе Ивана, обросшие толстым слоем грязи, и помотал головой, словно стряхивал наваждение.

— Все в порядке, отец, — устало сказал Иван. — Доброго дня вам. Мы свои, из центра идем. Немцы есть в районе — или еще какая пакость?

— Пакость вчера была, сынок, — ответствовал пожилой горожанин. — Целый грузовик этой пакости высадился в Осаднем переулке — там, где кукольный театр был. Уж не знаю, кто такие, чернявые, смуглые, на непонятном языке болтали. Форма вроде немецкая, а повязки на рукавах зеленые, белым что-то написано…

Иван поморщился. Не «что-то», а «Osttürkische Waffen-Verbände der SS» — «Восточнотюркские вооруженные соединения СС». Татары, узбеки, азербайджанцы, туркмены — как правило, бывшие военнослужащие Красной армии, перебежавшие к немцам. К концу войны немцы уже не были такими привередливыми — ставили под ружье все, что могли найти.

— Кричали, что здесь должны быть евреи — мол, прячутся в театре, им сообщили добрые люди… — вздохнул старик. — Не нашли никого, понятно, здесь давно нет никаких евреев… Так пошли облавой по соседним домам, хватали всех, кто попадется, расстреляли нескольких наших мужчин… А через час уехали — и больше никого…