Пуля для карателя

— Так, прикончил кое-кого, — ворчливо бросил Иван.

— А ты не любитель раскрывать душу постороннему, — резонно подметил Ковальский. — Ну и шут с тобой, не очень-то хотелось. А по-немецки ты точно мастак, верно? И как тебе бабенка? — подмигнул он.

— Она не бабенка, она сука, подстилка эсэсовская, — в сердцах отозвался Иван.

— Не скажи, — вздохнул паренек. — Если снять с нее все, в глотку кляп засунуть, чтобы не лаяла, по заднице розгами надавать, чтобы не брыкалась… — то будет баба как баба. Признайся, дружище, глаз-то задержался?

Иван покосился на Ковальского — тот скалился, сверкая дырками в зубах, что-то мурчал под нос. Стал бы так себя вести гитлеровский провокатор? Да и рядовой участник польского восстания, по какой-то причине посаженный в тюрьму, не стал бы так себя вести…

Подошла еще одна парочка — на этот раз двое мужчин. Руны «зиг» в петлицах и на рукавах, соответствующие кокарды на фуражках, надлежащие физиономии. Полиция безопасности, безошибочно определил Иван, сестра-близняшка Службы безопасности СД. Структура также входила в Управление имперской безопасности, подразделялась на уголовную полицию и гестапо — тайную государственную полицию. Первые исследовали, выявляли, ловили. Гестапо же, используя наработанные коллегами материалы, проводило следствие по конкретным делам, пытало, отправляло в концлагеря или на виселицу. Тайная полиция в Варшаве обреталась в том же здании, что и СД, — это было, безусловно, удобно и продуктивно, незачем таскать подозреваемых с одного края города на другой. Фамилии этой парочки были Берг и Штальмахер — близко их Иван не знал, но о методах дознания был наслышан. Эти были, по крайней мере, трезвы. Они разглядывали его пристально, как-то оценивающе. В горле пересохло: попасть с корабля на бал, то есть сразу на допрос в гестапо — это, конечно, сурово. Он бы предпочел военную разведку — в ней не забивают людей до полусмерти.

— Доброго дня, герр Венцель, — учтиво поздоровался Берг. — Или как вас теперь прикажете называть?

— Приказать не могу, — вздохнул Таврин. — Так и называйте: дружище Отто Венцель.

Эти двое изобразили саркастические гримасы и неохотно удалились, пообещав вернуться и обстоятельно поговорить. Януш Ковальский из камеры напротив изображал сочувствие, сожалеючи качал головой. «А ведь действительно придут, — размышлял Иван. — Сделают свои дела и придут. И кого придется застрелить из «одноразового» бесшумного пистолета — Берга или Штальмахера? Хотелось бы обоих, поскольку изуверы редкие, но можно только одного. Даже для себя патрона нет!»

Впрочем, пожелания дошли по адресу. Первой пообщаться с задержанным пожелала военная разведка. За ним пришли молчаливые ефрейторы, вооруженные пистолетами, открыли дверь. Он с готовностью поднялся — если будут бить, лапать, волочить, то найдут в рукаве «козырного туза», чего совершенно не хотелось. Эта парочка не испытывала удовольствия от унижения людей. Его прогнали по коридору под равнодушными взорами часовых и втолкнули в полутемный подвальный бокс, где в свете настольной лампы вычерчивалась скудная мебель и несколько человеческих особей в армейских мундирах (слава богу, не СС). Эстафету перехватил кряжистый унтер с засученными рукавами, швырнул арестанта на стул, который заскрипел под весом тела, но выдержал. Зашевелились тени в углах, там сидели офицеры из военной разведки. Шевельнулось что-то за столом, повернулся абажур настольной лампы. Ударивший по глазам свет был настолько ярким, что пришлось зажмуриться. Выросло что-то грузное, обогнуло стол, прошло в непосредственной близости — словно громоздкая баржа по траверсу небольшого катера. Человек остановился, мрачно уставился на задержанного. Сам полковник Алекс фон Ритхофен — собственной персоной.

— М-да, расстроили вы меня, Венцель… — с прохладой в голосе проговорил полковник. — Получается, что в наше время никому нельзя верить, это очень прискорбно… А ведь прикидывались исполнительным и порядочным работником… Были кое у кого сомнения в вашей благонадежности, когда пытались проверить факты вашей биографии, однако они оказались в густом тумане — словно у вас не было прежней жизни, вы не получали образования, не участвовали в нашей борьбе… Я грешил на непорядок в архивах, на небрежность органов контроля и архивации… Вы работаете на Советский Союз, Венцель? Не надо колебаться, теперь можно говорить, все кончено. Не молчите же. Это вы тот самый красный «крот», что эффективно работал в наших структурах, а когда кольцо вокруг него стало сжиматься, подставил ни в чем не повинного бедолагу Эбеля? Вы долго молчите, Венцель. А ведь благодаря вашим усилиям у нас совершенно не остается времени…

Затрещина была не сильной, но голова дернулась, и мысли в ней перемешались. Унтер не спал, стоял за спиной и ловил взгляды полковника. Иван закашлялся от неожиданности. Одутловатое лицо бывшего шефа покачивалось перед глазами. Он стоял, и приходилось поднимать голову, от которой отливала кровь. В принципе, руки были не связаны, он мог произвести выстрел и отправить Ритхофена к праотцам — для полного комплекта. Но собственная жизнь пока еще имела смысл. Если уж жертвовать ею, то ради цели, а просто так — глупо. Стоило побороться за существование.

— Это неправда, герр полковник… — пробормотал Таврин. — Я искренне считал, что Томас Эбель — агент русских… Я не подтасовывал факты, я просто вышел на них, и они свидетельствовали о причастности Эбеля к вражеской разведывательной сети…

Второй удар был куда чувствительнее. Разгулявшийся унтер чуть не сбросил его со стула. В голове застучала горячая пульсация, желчь затопила горло. На этот раз приступ кашля был тяжелым и продолжительным.

— Вы пытаетесь меня убедить, Венцель, что вы не русский агент? — вкрадчиво, но уже с надрывом произнес Ритхофен. — И что не вашу радиостанцию мы нашли у Эбеля? А ведь это была ТА САМАЯ радиостанция — именно ее несколько раз пытались выявить наши пеленгаторные службы. Характерный передатчик, характерный звук… Хотите, я расскажу, что произошло в действительности? Имея доступ к служебному «Хорху», для вас не представляло сложности отсылать радиограммы. В городе много никем не занятых районов, подвалов, руин, а для того, чтобы отстучать донесение, можно даже не выходить из зачехленной машины. У вас имелся пропуск во все районы. Пока запеленгуют, оцепят квартал, вы уже будете далеко… Вы скинули рацию, потому что собирались уходить к своим — выполнили, так сказать, свою миссию. Но тут прошла информация о вернувшемся агенте Шитове, которого я под Могилевом готовил лично. Мимо такого вы пройти не могли и затеяли сложную и рискованную комбинацию, обманули своих подчиненных Зейдемана и Уде, не поставили в известность меня и майора Гайдриха. Это факт, Отто, его оспорить невозможно. Именно вы убили своих офицеров и майора Гайдриха, заперев их тела в своем кабинете. Именно вы заманили в развалины и убили агента Шитова — его нашли с собакой довольно быстро. Вы забрали из кабинета секретные документы относительно нашей агентуры на захваченной противником территории… Их нашли через несколько часов в заброшенном здании на улице Светаевской — вы посчитали, что мы их не найдем. Вы убили сотрудника Службы безопасности и покалечили еще троих — это тоже будете оспаривать?

«Это не захваченная противником территория, — подумал Иван. — Это территория, которую вы захватили у противника, а он, красавчик, ее освободил».

Третий удар был самым серьезным. Ивана вырвало — он успел раздвинуть ноги и склонить голову. Сознание металось, билось о стенки черепа. Он со скрипом разогнулся, подавляя жгучее желание воспользоваться английским пистолетом. Полковник возвышался над ним, скрестив руки на груди, пристально разглядывал, оттопырив нижнюю губу. Он не был красавцем, и мундир на нем сидел с натягом, и впечатления титана ума полковник не производил. Но он был хитрый лис, обладал нюхом и изворотливостью. Иначе почему под ним не качнулся стул после подавления мятежа Штауффенберга? Офицеры, находящиеся в комнате, деликатно помалкивали, слушали. Если не подводило подпорченное зрение, крупных особ там не было. Гауптман Штагель, майор Ланге — второй заместитель Ритхофена…

— Герр полковник, мы можем поговорить наедине? — пробормотал Иван. — Я готов кое в чем признаться, но не хочу это делать при посторонних…

— Неужели? — ухмыльнулся полковник и прищурился.

— Я прошу вас, герр полковник, это деликатный вопрос, присутствие посторонних нежелательно… Если опасаетесь, что я брошусь, можете привязать меня к стулу… Но уверяю вас, я не в том состоянии, чтобы кидаться в бой — вы и сами со мной легко справитесь.

От внимания не укрылось, как все присутствующие с любопытством воззрились на полковника. А для последнего возникала пикантная ситуация.

— Зачем вам это надо, Венцель? — поморщился Ритхофен. — Что вы можете сообщить такого, что я должен скрывать от своих офицеров?

— Вы уверены, что с ними все чисто?

— Ну, знаете ли, это уже чересчур… — злобно выдохнул майор Ланге. — Господин полковник, вы не допускаете мысли, что этот русский собирается водить вас за нос?

— Ну, допустим… — медленно произнес полковник, не сводя глаз с арестанта. — Выйдите, господа, на пять минут, будем считать это небольшим экспериментом…

Офицеры подчинились, но все это им не нравилось. Они удалились, демонстрируя недовольство. Повинуясь сигналу полковника, вышел из комнаты и плотно закрыл дверь обладатель мозолистых кулаков и унтерских погон. Стало тихо. Ритхофен оценивающе посмотрел на Таврина и произнес:

— Я слушаю вас, Венцель. Или, может, назовете свое настоящее имя?

— Обязательно назову, герр полковник… В этом помещении надежная звукоизоляция?

— Не извольте беспокоиться.

— Да нет, герр полковник, это вам следует беспокоиться… Здесь есть подслушивающие устройства?

— Здесь нет подслушивающих устройств… — Полковник подошел к столу в углу, поворотом рукоятки выключил включенный на запись катушечный магнитофон, спрятанный в столе, и повторил: — Здесь нет подслушивающих устройств.

— Хорошо, я вам верю, герр полковник… Повторяю, это исключительно в ваших интересах. А теперь большая просьба выслушать меня внимательно, не перебивать и не отвергать мои предложения, пока не закончу. Я не работаю на советскую разведку, как бы ни хотелось вам услышать обратное. И никогда не работал. Очень жаль, но вынужден вас разочаровать. Я англичанин, мое имя Роберт Лунц, родился и вырос в графстве Гемпшир в семье военных инженеров. Окончил военно-морскую академию, с 39-го года работал в СИС — аналитиком среднего звена. Наш Третий отдел оперативного управления работал против СССР. С начала сороковых я перешел в УСО — Управление специальных операций под патронажем премьер-министра Уинстона Черчилля. Вы, конечно, знаете, что наша структура занимается проведением саботажа и диверсий на территории противника, поддерживает силы, оппозиционные нацистскому режиму… Воля ваша, герр полковник, верить мне или нет. Отец у меня был этническим немцем, мать — этническая полька, сам я — гражданин Великобритании. Отсюда мои знания польского, немецкого и английского. Похищенные мной документы, которые вы нашли в заброшенной квартире, предназначались Лондону. Я не собираюсь с вами сотрудничать, полковник, лучше сразу расстреляйте. Но — есть предложение. Мы с вами разумные люди. Вы не военный преступник, не служите в СС, не участвовали в зверствах СД и гестапо. Вы офицер разведки вермахта — сугубо военный человек, солдат, имеете свой кодекс чести. Не думаю, что вы в восторге от Адольфа Гитлера и его драконовской идеологии. То, что после путча 20 июля часть вашей структуры перевели в ведение СС, — не ваша вина. Кстати, Штауффенберг сослужил и вам недобрую службу. Вы в категории неблагонадежных, полковник, с чем вас, собственно, и поздравляю. Неделю назад я разговаривал с человеком из Тайной полевой полиции — он сообщил по секрету, что ваша фигура находится в разработке. Возможно, пронесет, возможно, нет, я не знаю. Верить ли моим словам — дело ваше. Деловое предложение, полковник: вы помогаете мне, я помогаю вам. Рейх обречен — вы это понимаете не хуже меня. А жить дальше надо, не так ли? Скоро здесь будут русские, это факт. Я прислан правительственными службами Великобритании для оказания помощи польской Армии Крайовой. Вся моя деятельность под именем Отто Венцеля посвящена поддержке восстания, которое изначально было обречено на провал. Но приказы не обсуждают. Я знаю каналы, по которым мы можем покинуть город и добраться до аэродрома, куда садятся английские самолеты, доставляющие грузы повстанцам. В противном случае для вас все кончится плачевно — вас убьют, либо арестуют свои же, либо попадете к русским. В нашей стране мы постараемся уберечь вас от уголовного преследования — если согласитесь сотрудничать со спецслужбами. Вас ожидает комфортная жизнь и интересная работа. Уверяю вас, в Лондоне вам никто не помешает работать против вашего нелюбимого Советского Союза. Решайтесь, полковник. Предлагаю вам вывезти меня в безопасное место, дать связаться со своими людьми — и даю вам честное джентльменское, что выполню свою часть сделки. Затягивать нельзя — моей личностью уже интересуются парни из Тайной полиции. Думайте, пока не отвечайте. Но прошу на время меня обезопасить — пусть даже в пределах тюрьмы. Я не возражал бы поесть и поспать. Своим офицерам можете сказать, что я сообщил нечто важное, но информация нуждается в проверке. Или сами что-нибудь выдумайте. А сейчас пусть меня отведут в камеру…

Несколько раз полковник порывался что-то сказать, потом менял решение, пристально смотрел на арестанта, пытаясь понять, в какую игру тот играет. А Иван Таврин и не подозревал, что он такой отменный врун! Главное, чтобы звучало более-менее правдоподобно, чтобы Ритхофен задумался, чтобы «люди в черном» не пришли за ним уже сегодня! А если согласится, пусть ломает голову, как вытащить его из тюрьмы. К союзникам, конечно, не получится — но чем плох «почетный» русский плен? Полковника не расстреляют, он всего лишь солдат, в карательных чистках не замешан, имеет шанс когда-нибудь выйти из тюрьмы — при условии чистосердечного сотрудничества с советскими властями…

— Охрана! — гаркнул полковник, наливаясь багровой «свежестью». — Увести его в камеру!

Глава седьмая

И все же он надеялся на здравый смысл полковника Ритхофена. Его не били по дороге, но и почетным эскортом эту пару дуболомов было трудно назвать. Ивана втолкнули в камеру, закрыли дверь на замок. Он сидел на нарах, превозмогая стреляющую боль в голове, растирал виски. Из соседней камеры с любопытством взирал Януш Ковальский. Он прилип к решетке, высунул нос, моргал воспаленными глазами.

— Нос спрячь, пока не оторвали, — посоветовал Иван.

— Бедный ты, несчастный! — посетовал паренек. — По голове получил? Сразу видно, как тебя отделали. Радуйся, что с печенью и почками все в порядке — это у них будет следующим этапом… Слушай, ну, признайся, кто ты такой? — заканючил он. — Нам все равно не жить, какая тебе разница?

— Иностранец, — буркнул Иван. — Мы с тобой фактически союзники, не смотри, во что я одет…

— Враг моего врага — мой друг? — осклабился Януш. — Будем союзничать и вместе бить нацистов? Если к стенке до этого не поставят…

— Удивляюсь, что тебя еще не поставили, — проворчал Иван. — Сидишь только зря, место занимаешь… Ты воевал в повстанческих отрядах?

— Ага, — кивнул поляк. — Третья бригада полковника Арнольда Домбровского, командир отдельного взвода — поручик Стахнюк, царствие ему небесное… Мы выполняли особую миссию на этой войне, — похвастался он и представился: — Боец отдельного кинематографического подразделения Януш Ковальский.

— Какого подразделения? — открыл от удивления рот Иван. — Вы что там, парень, кинушку про войнушку снимали?

— А то, — подбоченился Януш. — Кино — это лучший элемент пропаганды и донесения правдивой информации до людей, сражающихся с нацизмом. Правдивое кино поднимает боевой дух, закаляет морально.

«Элемент пропаганды — это верно, — подумал Иван, — а вот насчет донесения правдивой информации…»

Впрочем, поляк был прав. Сколько фото- и киножурналистов сгинули на этой войне, пробирались в самую клоаку, на передний край. Храбрые люди, лезли в гущу событий, снимали километры кинопленок, гибли так же, как и все остальные, — а какие героические хроники потом монтировали в тылу специалисты! Посмотреть кино — никогда не будет недостатка в желающих. Даже Ленин говорил, что важнейшим из искусств является кино…

— Мы снимали кинохронику восстания, — продолжал Януш. — Работали с киносъемочными аппаратами «Арифлекс» — они немецкого производства, но ничего другого не было. Техника надежная, в металлическом корпусе, с зеркальным обтюратором, с электродвигателем. Работать с ней — одно удовольствие. Правда, на штатив не установишь, только с рук приходится снимать. Но мы по развалинам ползали, бегали с ними — тут не до штативов… Я ведь и до войны работал на заводе, где производили кинопленку. Недолго, правда, проработал, молодой еще был… Знаешь, сколько фильмов мы отсняли? Боевой дух поднимали населению… Из нашего материала несколько хроник смонтировали. Это еще в начале августа было, мы тогда целые районы держали, мирную жизнь в них налаживали, к нам с других районов беженцы тысячами стекались… Радио свое было — «Блискавица» называлось, полевая почта работала, другие службы. А в кинотеатре «Палладиум» на улице Златой наши хроники крутили — раз пять это было. Народ толпами валил — и гражданские приходили, и целые подразделения наших солдат с оружием…

— А здесь-то как оказался? — спросил Иван.

Януш сделал печальное лицо, шмыгнул носом.

— Такое часто бывало — снимаешь, увлечешься, перебегаешь с одной позиции на другую. Потом ахаешь — рядом нацисты, а твои товарищи — непонятно где… Автомат хватаешь — а он обязательно за спиной висит, и давай отстреливаться… Третьего дня это было. Мы костел на улице Народовой собирались отбить. Много убитых было, наши несколько раз в атаку ходили, продвинулись на полквартала, вроде закрепились. А потом все смешалось — непонятно, где немцы, где наши… Я заполз под какую-то плиту, снимаю себе. Взрыв был рядом, слегка контузило, но не сильно. Снимаю, смотрю в видоискатель, вдруг вижу, как немец мне позирует, скалится, сволочь, разные позы с фаустпатроном принимает… Думаю, ну все, галлюцинации, камеру от глаз отнимаю, а повсюду немцы — ржут, автоматами тыкают. Оружие у меня отобрали, «Арифлекс» отобрали — а я полный аппарат успел отснять, кассета почти кончилась… И наших нет нигде, словно растворились, только пулемет работает где-то сзади… Думал, пристрелят, приготовился уже, а они давай совещаться, на меня косились. Потом прикладами в тыл погнали, ну, так я и оказался здесь… Я в ужасе, ведь на этой пленке не только бой и развалины, там наше расположение, наши части, командиры. Думаю, вот так удружил парням…

— Твое счастье, что проявка пленки дело небыстрое, — заметил Иван. — Плюс другие дела, неразбериха, суета. Возможно, про тебя забыли. Но могут вспомнить.

— Допрашивать будут, — грустно вздохнул Ковальский. — Я же полковника Домбровского запечатлел, его заместителей, снимал, как наши отряды оборону занимают. А у них не только винтовки и пулеметы — есть несколько британских противотанковых гранатометов «PIAT»… Я им не скажу ничего, не сомневайся, — облизнул он пересохшие губы.

— Может, и пощадят, — усмехнулся Иван. — Будешь немцам кино снимать об их победоносном шествии по городам Европы, о триумфальном возвращении в СССР, о том, как с небес под грохот оружия возмездия спускается крылатое войско ангелов с нашивками дивизии «Мертвая голова»…

— Надеюсь, это грубая шутка, — вздохнул Януш.

— Согласен, грубоватая, — признал Таврин. — Тебе не стоит убиваться по этому поводу. Позавчера коллаборанты из «РОНА» атаковали ваши базы в том районе, была жаркая мясорубка, ваших вытеснили. Кто-то ушел колодцами, других убили, взяли в плен. Так что твоя информация уже неактуальна. Не знаю, обрадует это тебя или огорчит…

Они замолчали. Охрана сновала по коридору. В соседнюю камеру, ранее пустовавшую, кого-то бросили — бедняга отчаянно стонал и ругался — почему-то по-чешски. В дальнем конце узилища по-немецки частила женщина — она глотала слова, давилась слезами. Иван прислушался, но понимал лишь отдельные слова и словосочетания. «Грету отпустили… почему я здесь? Господин офицер… Я ничего не сделала…»

— Все они ничего не сделали, — проворчал Януш, который немного понимал по-немецки.

— Немки здесь тоже сидят? — удивился Иван.

— Кто здесь только не сидит. Может, обидела кого из офицеров… Им ведь тоже в этом городе жрать нечего, проститутками работают, спят со всеми подряд — в основном за еду… Знаешь, приятель, мне плевать на немок.

Через час пришел безмолвный надзиратель, открыл камеру и переправил за порог две алюминиевые плошки, закрытые крышками. На одной из крышек лежала ложка и вполне увесистый кусок серого хлеба. Надзиратель без выражения глянул на арестанта, запер «калитку» и убрался.

— Живут же люди… — с завистью протянул Януш, — за что, интересно, тебе такая честь?

— Привилегированный слой населения, — похвастался Иван и забрал доставленную еду.

Полковник Ритхофен, похоже, проникся заманчивым предложением. А может, не определился, но решил на всякий случай не жечь мосты. В одной миске было что-то вроде супа с чем-то вроде мяса, в другой — жидкая овсяная каша с худенькой сосиской. Тухлятиной не пахло. Наверное, данными кулинарными шедеврами кормили немецких солдат, несущих службу в тюрьме. Германская кухня времен текущей мировой войны разносолами и обилием блюд не отличалась. Немцы питались скудно: картошка, квашеная капуста, каши из злаков, иногда сосиски с сардельками. Львиную долю рациона составляли консервы, безвкусные галеты и горький шоколад. Иван с аппетитом ел, причмокивал. Выскреб первую миску, взялся за вторую. Исподлобья покосился на Ковальского, быстро все съел, облизал ложку. Ковальский с недоброжелательностью его разглядывал, несколько раз сглотнул. Остался хлеб, к которому Иван не притронулся. Подобравшись к решетке, он сел на корточки, вытянул руку с хлебом за решетку и отправил по полу через щель.

— Держи, приятель…

Краюха бодро запрыгала в нужном направлении. Януш поймал ее, как вратарь лихо закрученный мяч, с благодарностью посмотрел на Ивана и удалился в темноту, откуда мгновенно донеслось чавканье. Людей в тюрьме кормили редко, а если что-то приносили, то вместо мяса были черви. Пока ничего не происходило, и Таврин пристроился на нары, вытянув ноги. Чувство времени начинало подводить. По приблизительным подсчетам, подступала ночь…

Этой ночью в городе было сравнительно тихо. Лишь иногда вздрагивали стены от отдаленных разрывов, да еще противный зудящий, то затихающий, то нарастающий звук — словно работала с перерывами стоматологическая бормашина. Над городом кружила авиация — поди, разберись, чья. Жить можно, — думал Иван, свертываясь в позе зародыша, чтобы не замерзнуть, — только самолеты спать мешают…

Иногда он просыпался — словно что-то било по темечку. Бредовые кошмары врывались в жизнь, затейливо с ней переплетались. По коридору блуждали какие-то светящиеся звери, рычали, грызлись друг с дружкой. Вытряхивая сон из головы, он убеждался, что все тихо, и снова забывался. Иногда перекликались надзиратели, стонали и катались в бреду обитатели клеток. Охрана по ночам не зверствовала — даже на карателей, живущих пытками и убийствами, снисходило какое-то отупение. Одни сновали бестелесными призраками, другие спали. Внезапно что-то произошло: стрельба приблизилась, неподалеку загремели взрывы! Иван распахнул глаза, мотнул головой. На этот раз не сон, по коридору сновали светлячки — люди с фонарями. Звучали гортанные команды: «Штраух, остаться! Вашему отделению продолжать нести службу! Остальные — на выход!» Мимо камеры, гремя амуницией, пробегали вооруженные охранники. Что-то случилось. Нападение на тюрьму? Нет, непохоже, взрывы и пулеметная трескотня удалялись — бой шел в соседних кварталах. Рассуждать о природе вещей было как-то глупо. Восстание еще не подавили, его нарывы и волдыри прорывались в самых неподходящих местах. Очевидно, прорвалась группа — и часть охраны бросили на усиление…

В темнице наступило относительное затишье. Часть надзирателей осталась на постах, иногда они подавали голоса. Иван забылся тяжелым сном, а когда проснулся, сразу стал нащупывать в рукаве одноразовый пистолет, скатанный в «трубочку». Невероятно, что эта штука до сих пор при нем… Испарились остатки сна. А вот теперь определенно что-то происходило. Слева направо прошел надзиратель. «Фридрих! — хрипло окликнул он напарника. — Ты куда, черт побери, запропастился?» Через несколько секунд снова послышался хрип, кто-то вырывался, шамкал ртом… Из правого крыла темницы скользили люди, прижимались к решеткам. Забренчали ключи — их сняли с мертвого надзирателя. Иван прилип к решетке, вцепился пальцами в прутья. Это явно не инициатива полковника Ритхофена — до такого полковнику абвера еще расти и расти. Скрежетали запирающие устройства, открывались двери.

— Господа, панове… — прозвучал взволнованный голос. — Выходите, бегите с нами, если хотите… Но мы не можем гарантировать, что все убегут, решайте сами…

Двое на цыпочках пробежали влево — нейтрализовать спящих в караульном помещении. Стрельбы пока не было, но шум стоял серьезный. Заключенные выбирались из камер, что-то спрашивали, плакали. У многих не было сил передвигаться. Кто-то хрипел: «Простите, братья, я уже все, давайте без меня…» К камере Ивана кто-то подбежал, заскрежетал ключ в замке. В мерцающем свете обрисовалась женская фигура, немецкая форма, пилотка с белоснежно-белой окантовкой, под которой трепетали знакомые светлые кудри!

— Эй, товарищ Таврин, ты здесь? — взволнованно пробормотала женщина, причем по-русски! — Здесь, куда же ты денешься… — облегченно выдохнула она и нервно засмеялась: — Давай, выходи, чего присох к полу… свои в городе, плохо соображаешь?

— Минуточку… — Слова не клеились, Иван закашлялся. — Фрау Готтберг?.. Марта Готтберг? Какого черта?

— Тогда уж фройлен, если на то пошло, — отрезала женщина и снова засмеялась. — Неожиданно, Иван Максимович? А как ты представлял человека, оказывающего тебе всемерное содействие? Эдакий сибиряк с ружьем, в ушанке и зипуне? Выходи, а то двери снова закроются… — и потянула его за рукав.

Иван вывалился наружу. Однажды дал себе зарок ничему не удивляться — да вот не получается! Они выбежали в коридор, пробежали мимо нескольких открытых клеток до выступа в стене.

— Здесь вставай, Иван, нужно подождать… — потащила она его за выступ. — Двое наших ушли в караулку, которая в левом крыле, там отдыхающая смена… Без их сигнала мы не можем начать отход…

Мужчины в штатском с короткими немецкими автоматами — а их было человека четыре — шипели на людей, покинувших камеры: «Молчите! Всем уйти в дальний конец, встать у стены! Потом будете кричать и благодарить — если выживете!» Разношерстная кучка узников пятилась к правому выходу, их направляли люди с автоматами. Гирлянда лампочек продолжала мигать, от нее практически не было толка. Освещение создавало смазанное представление о происходящем. Иван покосился на ноги, торчащие из проема, — нагнулся, добрался до мертвого надзирателя, извлек из кобуры «Вальтер», после чего вернулся к стене. Женщина искоса глянула на него, ничего не сказала. В тюрьме установилась хрупкая тишина. Глухо переговаривались повстанцы. Возникла заминка — возможно, где-то появились нежелательные элементы… Он поглядывал на женщину, стоящую рядом. Ай да Марта, или как ее там… Легкая накидка поверх обмундирования — вроде плаща-дождевика, под накидкой заплечная сумка, кобура на поясе. Напряженный женский профиль смутно вырисовывался на фоне дальней стены. От волнения подрагивал подбородок, раздувались ноздри аккуратного курносого носика. Локон выбился из-под пилотки, застрял на глазу. И почему он так ненавидел ее вчера? Нормальная барышня…

— Слушай, ты вчера приходила с небезызвестным Германом Рихтером… — как-то невпопад пробормотал Иван и тут же смутился, обнаружив, что непроизвольно перешел на «ты».

— Это была моя собственная операция… экспромт, так сказать, когда я узнала, что тебя загребла СД… Да, я не всегда надменная и каменная — могу быть компанейской, особенно после дозы хорошего французского коньяка… Если тебя интересует, имела я интимные отношения с штурмбаннфюрером Рихтером, то однозначно — нет. Я не сплю с немцами в принципе, а с эсэсовцами в частности…

— Спасибо, ты меня успокоила… Не могу поверить, Марта… что это ты — моя подстраховка с позывным «Вано»… Почему «Вано»?

— А каким должен быть позывной? — фыркнула девушка. — «Белокурая бестия из шифровального отдела»? Чтобы облегчить жизнь фрицам? Кстати, можешь звать меня Маша — это мое настоящее имя. Мария Носова, разведуправление 1-го Белорусского фронта, заслана в Варшаву в январе 44-го года, то есть задолго до тебя. Можешь не выдавать свои личные данные, Иван Максимович, я все о тебе знаю. Даже то, что ты и сам про себя не знаешь… Это не важно, надо уходить из Варшавы, через несколько дней наши войска совместно с 1-й Польской армией перейдут в наступление, и тогда тут начнется сущий кошмар…

— Ты пришла специально за мной?

— Какие мы догадливые…

— Маша, прости, но у меня есть одно дело… Без него я не могу покинуть Варшаву…

— Если ты о группе капитана Каляжного, а также о товарищах Крынкевиче и Хаштынском, то можешь не продолжать… Ты удивился? — иронично покосилась она на его профиль.

— Нет, не удивился. Но все же объясни…

— Я знала обо всех группах, засылаемых в Варшаву, такая у меня работа. Ты — СМЕРШ, я — разведка, это немного другое. Давай позднее, хорошо? Что-то не так… — Маша вытянула шею, стала прислушиваться к глухим разговорам. — Людям Цесарского удалось отвлечь на себя саперов, что расположились в соседнем переулке. Они устроили такой переполох, что перебросили даже часть тюремной охраны — что нам и требовалось… Кажется, кто-то возвращается. Подождем еще немного. Как бы не пришлось пробиваться через центральный вход… Наших людей в ареале достаточно, будем надеяться, что все обойдется.

— Кто эти люди?

— Мои хорошие знакомые… Мы поддерживаем контакты уже несколько месяцев. Меня любезно согласились прикрыть и поддержать — а взамен получить пару своих людей, томящихся в этом каземате. У меня пропуск в тюрьму, могу приходить сюда в любое время. Я сказала, что пришла за немкой Файербах, она обретается в одной из здешних клеток. По моей версии, у этой дамы нашлись высокие покровители, и мы состряпали письмо из канцелярии охранного полка Ваффен-СС, заверенное почти подлинной печатью. Это было, в принципе, смешно… Я вошла в тюрьму, любезно раскланявшись с дежурными, а за мной уже шли эти парни…

— Маша, кто эти люди? — снова спросил Иван.

— А я не сказала? Это боевики из Еврейской боевой организации.

— Из какой организации? — оторопел Таврин.

— Из боевой, — повторила Мария и хмыкнула: — Слушай, тебе по крупному счету какая разница? Это отличные парни. Ну да, они тяготеют к Армии Крайовой, но не имеют ничего и против Красной армии, если, конечно, последняя не будет отправлять их в концлагеря и газовые камеры. Они прекрасно знают, сколько евреев погибло в Советском Союзе, сколько миллионов вывезли в лагеря и истребили в крематориях…

Иван прижал затылок к холодной стене, стиснул рукоятку пистолета. Озвученный феномен был в высшей степени интересен. Евреи сопротивлялись нацизму, как и все остальные нации и народности. В рядах ZOB (Zydowska Organizacja Bojowa) — подпольной вооруженной организации — сражались преимущественно польские евреи. Сначала они действовали на территории варшавского гетто. Первые отряды там сформировали в 42-м году члены социалистического Антифашистского блока, сионистских структур и молодежной организации Бунда. Работали в глухом подполье, под постоянным прицелом, среди информаторов и шпиков. Евреев из гетто периодически расстреливали, отправляли в лагеря, детей разлучали с родителями. Остальные работали на благо Третьего рейха. Уничтожить в сжатые сроки всех евреев даже у немцев не было технической возможности. В тех тяжелейших условиях еврейским активистам удавалось контактировать с Армией Крайовой и Армией Людовой, устраивать тайники, собирать в них оружие — винтовки, карабины, пистолеты. Небольшие ячейки часто проваливались, их членов расстреливали. ZOB признавалась и эмигрантским правительством, и Польской рабочей партией, каждые тянули эту структуру на себя. Активисты занимались пропагандой, дрались с еврейскими коллаборантами и еврейской полицией, приговаривали к смерти информаторов и нацистских приспешников. Однажды пристрелили заместителя командира еврейской полиции Лейкина. Члены организации действовали не только в Варшаве, но и в Кракове, других городах. Уничтожая гетто в этих населенных пунктах, каратели сталкивались с вооруженным сопротивлением. Боевики атаковали объекты, склады, праздничные мероприятия немцев. Когда уничтожалось варшавское гетто, отряды боевиков насчитывали 600 человек. Плохо вооруженные, необученные, но злые и решительные, они сопротивлялись целый месяц. Остались даже выжившие, им удалось вырваться, пробиться в окрестные леса, где они сбивались в партизанские отряды и продолжали воевать. Когда началось варшавское восстание, в Старый город проник довольно крупный отряд Марека Эдельмана, примкнул к повстанцам и доставлял карателям массу хлопот…

Очевидно, это и были люди Эдельмана. Обладатели не самой характерной еврейской внешности под видом поляков просачивались в районы, занятые фашистами, в светлое время суток вели мирную жизнь, а ночью, собираясь в хищные стаи, жестоко мстили гитлеровцам…

Тени боевиков скользили из караульного помещения. Один из парней повернул к Марии и свистящим шепотом проговорил:

— Мария, там было четверо… Мы потеряли Идека… Один из ублюдков очнулся, успел схватиться за нож… Хорошо, что не выстрелил… нужно уходить, Мария, в том конце никого из противника не осталось, есть проход от калитки в переулок… Что от Цесарского слышно?

— Пока ничего, — выдохнула Маша. — Ицхак, собирайте всех людей, уходим через заднее крыльцо…

Проще стадо коров собрать и направить куда следует! Не меньше трех десятков заключенных выразили желание поиграть с судьбой. Это был какой-то разношерстный сброд: дышащие на ладан участники польского сопротивления, какие-то женщины, несколько пожилых мужчин — видимо, родня повстанческих командиров. Людей в форме, кроме Ивана, не было, если не считать полувоенных польских френчей. В суете он потерял Марию, которая, прежде чем пропасть, стащила пилотку и застегнула накидку, чтобы не шокировать измученных поляков своим видом. К нему бросился Януш Ковальский, сияя желтозубой улыбкой. Вблизи он оказался совсем невысоким, щуплым — но, видимо, не дохляком, раз таскал на себе оружие и тяжелую камеру.

— Ну, привет, офицер, — пробормотал парень. — Работаем вместе, что ли? Слушай, а та бабенка в немецкой форме… ну, ты понимаешь… — она из ваших, да? Пропала куда-то, — завертел он головой. — Слушай, уж больно она похожа на ту эсэсовскую гниду, что приходила давеча… Это точно не она?

— Это она, приятель, — понизив голос, ответил Иван. — Не верь тому, что видишь, называется. Это женщина своя, она привела в тюрягу боевиков из ZOB, так что относись к ней уважительно, договорились? Мы вместе работаем, понимаешь, о чем я?