Пуля для карателя

— Марш за Шитовым, — приказал Гайдрих, — и без него не возвращаться! И мне плевать, куда вы его спрятали! Ваши люди тоже должны прийти — у меня накопилось к вам несколько вопросов. А пока вы выполняете мой приказ, гауптман, я подожду в вашем кабинете.

Иван открыл было рот чтобы возразить, но майор продолжал кипеть:

— И никаких возражений! Это была не просьба, Венцель. Открывайте кабинет и будьте милостивы исполнить приказание!

А ведь чувствовал недоброе этот хитрый лис, еще как чувствовал. Возможно, не сегодня зароились в нем сомнения, возможно, не только на Венцеля грешил, и не факт, что подозревал подчиненных в работе на русских (чем плохи англичане или, боже упаси, американцы?) — но какой-то червячок сомнений его все же грыз.

Иван пожал плечами — дело хозяйское. Если господин майор торопится на тот свет… Он зашагал обратно, доставая ключ из брючного кармана, подойдя к двери, вставил его в замочную скважину, распахнул дверь, посторонился, вежливо пропуская майора. Тот неласково покосился на своего мутного подчиненного, переступил порог и встал как вкопанный, в глазах его мелькнул страх.

Не прибрано, господин майор? Иван втолкнул его в комнату, захлопнул дверь и, разрядив ему в грудь патрон из ствольной коробки, придержал за лацкан мундира, чтобы падал не очень громко — до пола добрался уже хладный труп. Затем прижался к двери и прислушался. Кого там черти несли? Самое время появиться полковнику Ритхофену — только его в этом месиве не хватает. И полна коробочка…

Кто-то прошел по коридору. Поскрипывали подошвы яловых офицерских сапог. Звукоизоляция в здании приличная, двери качественные, человек в коридоре не слышал ни выстрела, ни звука падающего тела. Иван дождался, пока тот выйдет на лестницу, и окинул взглядом комнату. Беспорядок, три трупа — и такое чувство, что угодил в мертвую временную петлю, события будут наслаиваться друг на друга, и все произойдет именно здесь…

Нет, он вырвался из порочного круга, снова вышел в коридор, не забыв прихватить папку, запер дверь на ключ. Как скоро хватятся людей, дойдут до этой двери и примут решение ее взломать? Элементарный разум подсказывал, что нескоро. Его ни в чем не подозревают, люди работают, могут отлучаться. Первым хватится полковник Ритхофен, и мысль о том, что гауптман Венцель причастен к деятельности вражеской разведки, превалировать не должна. Он имеет несколько часов, чтобы сделать ноги…

Глава пятая

Убийственная иллюзия, будто взгляды всех посторонних прикованы исключительно к нему! На самом деле, конечно, не так. Он не выделялся среди окружающих. Спокоен, собран, лишен эмоций. А о том, что творилось внутри, знал только он. Иван перебежал дорогу, отдав честь какому-то озабоченному майору, вошел в переулок, где раньше располагались торговые ряды, а сейчас только ветер гулял по заброшенным торговым точкам. На западе гремела канонада — карательные подразделения и части вермахта атаковали занятые повстанцами кварталы в районах Охота и Воля. Канонада на востоке, но уже с другим «душком» — части 1-го Белорусского фронта, усиленные свежими подкреплениями, похоже, что-то замышляли, проверяли «на зубок» качество обороны. Еще, от силы, неделя — и армада ринется в бой, сметая укрепления врага и слабые надежды поляков на обретение государственной независимости…

За торговыми рядами простирался сквер с магнолиями и каштанами. Как оазис посреди пустыни — охраняемая и убираемая территория. В глубине зеленых аллей — здание переменной этажности, причудливой вытянутой формы. Модернистские архитекторы в 30-е постарались, придали фасаду что-то нелепое из выступов и ниш, угловатых балконов, карнизов и выпуклостей. В здании не меньше десяти подъездов. Здесь жили офицеры — кто-то с семьями, другие поодиночке, третьи приводили девушек легкого поведения или имели постоянных подруг из местного населения (чьи персоны СД и гестапо проверяли особенно дотошно). У подъездных дорожек прогуливалась охрана с повязками, стояли легковые «Мерседесы», «Опели» с «Кюбельвагенами». Если присмотреться, здание состояло из нескольких частей, его соединяли закрытые переходы и фрагменты кровли. Жилье гауптмана Венцеля находилось на первом этаже. Фрау Киттель, пожилая этническая немка, обретшая гордое звание фольксдойче и отказавшаяся съезжать из города, как обычно, мыла пол в коридоре. Шлепала тряпка по мокрым половицам, бренчали ведра. В дальней комнате по коридору играл патефон. Весь этот вид в сознании майора Таврина как-то смутно ассоциировался с советской коммуналкой — опрятнее, чище, больше приватности — и все равно, как ни крути, общежитие со своими порядками. Не хватало вечно пьяного ветерана Кригсмарине в тельняшке, играющего вечерами на губной гармошке.

— Здравствуйте, господин Венцель… — прокряхтела грузная фрау Киттель, освобождая проход. — Как ваша служба, как дела?

— Спасибо, фрау Киттель, — поблагодарил Иван. — Дела идут, служба продвигается, со дня на день одержим победу над всеми нашими врагами.

— О, кто бы сомневался, — улыбнулась старушка, разминая натруженную спину. — Разве может быть иначе? Вы слышали, господин Венцель, в «Синема-Доме» вчера кино показывали — что-то про любовь, представляете? Говорят, полный зал набился — и офицеры, и штатские…

— Я, наверное, пропустил, фрау Киттель, — улыбнулся Иван, доставая ключ от своего обиталища. — Служба затянула, все такое. А про любовь — это прекрасно.

Лишь бы не любовь к Адольфу Гитлеру и тому, что он насадил в старушке-Европе… Жилище фактически служебное. В его распоряжении имелись две маленькие комнаты, уставленные какой-то трогательной старой мебелью, душевая с туалетом, небольшая кладовка. Кухня отсутствовала, но это не проблема. Не будет офицер германской армии себе готовить. Поест в столовой и придет домой. Но только не сегодня…

Нетерпение подгоняло. Он чувствовал, что надо спешить. Утрамбовал гражданскую одежду в заплечный офицерский ранец, пачки сухих галет, сигареты. Озадаченно разглядывал мятые банкноты, извлеченные из карманов. Рейхсмарок при себе было много, успел «заработать», учитывая, что почти ничего не тратил. Но в местах, куда он направлялся, данные дензнаки вряд ли пользовались спросом. Поколебавшись, он оставил деньги при себе. Зарядил «нарукавный пистолет» последним патроном, проверил «Люгер-Парабеллум» в кобуре, задумался, уместно ли будет посидеть на дорожку…

Решил постоять — покурить напоследок перед окном. Стекло не отличалось лучезарной прозрачностью — не потому, что грязное, а потому, что старое. Окно выходило на дорожку перед офицерским общежитием. Оградить здание забором никто не додумался — не столь уж важные особы тут обитали. Круглосуточное патрулирование считалось достаточным. Старый польский дворник вскапывал землю под чахлыми кустами, тащил тяжелые лейки с водой. Все это разительно контрастировало с соседним кварталом, с соседней улицей. В этом состояла особенность современной Варшавы. Кто позволил свершиться этой глупости? Почему за политические амбиции одних (причем амбиции в принципе не реализуемые) должны расплачиваться сотни тысяч других? Структуры Армии Крайовой, вынужденные действовать в подполье, поддерживали лондонское правительство в изгнании. Приближенные Миколайчика, полностью оторвавшиеся от жизни, лелеяли какие-то идеалистические планы, на полном серьезе планировали сохранить независимость Польши от Советского Союза. То, что это глупость вселенского масштаба, понимали люди, даже далекие от политики. Даже англичане с американцами все прекрасно понимали. Но у Миколайчика имелись свои амбиции. Немецкий гарнизон в Варшаве надо разгромить силами Армии Крайовой! Красная армия туда войдет, кто же ее остановит? Но польские органы власти, поддерживающие Миколайчика, уже должны быть сформированы, и Советскому Союзу придется с этим считаться! Восстание начиналось в рамках операции «Буря» — части плана общенационального захвата власти. Немецкие оккупанты должны быть вытеснены, власть захвачена эмигрантским правительством Миколайчика (читай, Армией Крайовой). Варшаву следует освободить до ее фактического занятия советскими войсками — и этим подчеркнуть независимость польского государства! Польский комитет национального освобождения (лояльный СССР) ни в коем случае не должен взять власть. Координация с советскими войсками никак не предусматривалась. Помогать Красной армии форсировать Вислу повстанцы тоже не собирались. И вели себя так, словно рядом нет ни Красной армии, ни Верховного командования Войска Польского, ни левых организаций, действующих в подполье. О подготовке и дате начала восстания советское руководство тоже не информировали…

В итоге поплатились. Уже был создан Польский комитет национального освобождения — реальный предвестник временного правительства Польши. Главой комитета был назначен Осубка-Моравский, ставленник Советского Союза. Создавался аппарат государственной власти на освобожденных территориях — реальный, а не какой-то химерический аппарат. Комитету подчинялось Войско Польское (Армия Людова, слившаяся с 1-й Польской армией), на занятых территориях создавалась гражданская милиция. Никакие компромиссы не допускались — все «левые» органы власти мгновенно распускались, отряды АК в тылах советских войск разоружались, их командиры отправлялись под арест. На что рассчитывала Делегатура — представительство правительства в изгнании?

Армией Крайовой командовал генерал Тадеуш Коморовский, варшавский округ АК возглавлял полковник Хрусьцель. Был разработан план восстания. Немцев и их приспешников вытеснить из города, занять всю Варшаву. Наступающую Красную армию должен встретить уже сформированный административный аппарат, поддержанный отрядами АК. Главная цель — принудить СССР признать правительство в изгнании. Все это отдавало полным безумием. Сотни тысяч поляков, оставшиеся в городе, стали заложниками лондонских глупцов. 1 августа началось восстание — фактически без оружия, четкого плана, без помощи извне. Зато желающих вдоволь — 35 тысяч лишь на треть вооруженных людей против 12 тысяч гитлеровских войск. Казалось, все просто. Первые дни еще ничего — заняли многие районы, выгнали немцев. Но встали — не осталось сил продолжать наступление. До правительственного района не дошли, все значимые объекты — мосты, казармы, склады оружия, аэродромы, Варшавская цитадель — остались у немцев. Регулярные части изолировали восставших в отдельных очагах — поэтому единого освобожденного пространства не вышло. У немцев имелись танки, артиллерия, авиация. 9-я армия фон Формана действовала четко. В городе создавались сектора обороны. Немцы заминировали мосты, привели в готовность зенитную артиллерию. Полиция безопасности и СД работали не покладая рук. В город стянули все, что могли — части вермахта, СС, полицию, мостовую охрану, курсантов военных школ, связистов, саперов. Численность войск быстро довели до 16 тысяч. Пехоту поддерживали около полусотни танков и САУ. Взбешенный фюрер повелел стереть Варшаву с лица Земли — вместе с населением. В город вступали карательные отряды — полк РОНА Бронислава Каминского под командованием Ивана Фролова, полк СС Оскара Дирлевангера. Со своими отрядами головорезов в Варшаву вошел группенфюрер СС Хайнц Райнефарт. Преимущество у немцев в вооружении и технике было подавляющим. 5 августа они приступили к генеральной зачистке города. Тяжелая артиллерия крушила здания, сносила баррикады. Немцы наступали с нескольких сторон, попутно истребляя гражданское население. Командование всеми силами принял обергруппенфюрер Эрик фон дем Бах, о жестокости которого слагали легенды. Именно ему Гитлер поручил утопить восстание в крови. Артиллерия и танки выдавливали восставших из кварталов. За войсками шли каратели, тотально истребляя все живое. Бесчинствовали подразделения Каминского, зондерполк «Дирлевангер», батальоны из выходцев с Закавказья, Восточно-мусульманский полк СС, отряды СС и полиции из Вартеланда, части, сформированные из украинцев Галиции, Белорусский полицейский батальон…

Наступление на повстанцев велось колоннами. В захваченных районах совершались массовые казни мирных жителей. В Старом городе творилось что-то непотребное. Доведенные до отчаяния люди уже призывали повстанцев к сдаче. Пошла толпа на своих же, люди срывали польские флаги, разбирали баррикады. Фанатики-повстанцы открыли огонь по своим. Старый город пал полностью, а выжившие бойцы АК ушли через подземные каналы.

Красная армия увязла в позиционных боях. Потери в частях были катастрофические. Отстали обозы, отстала тяжелая артиллерия. Поддержки с воздуха не наблюдалось — 16-я воздушная армия еще не перебазировалась на новые аэродромы. Во многих местах штурмовые группы даже не вышли к Варшаве, завязли на подступах. Немцы постоянно наносили контрудары. За Вислу повстанцы не переходили. А ведь могли бы захватить мосты и овладеть районом Прага, ударив по немцам с тыла. Это стало бы хорошим подспорьем для 2-й танковой армии — и как знать, куда повернула бы тогда история. Но в расчеты эмигрантского правительства такое не входило, о жизнях соотечественников в Лондоне не думали. В Варшаве продолжалась мясорубка. Дольше всех держались районы Жолибож и Мокотув (южный городской район вдоль Вислы). Там восставшим удалось отвоевать приличные территории и даже организовать на них некое подобие мирной жизни. Власть перешла к польской администрации, работали оружейные мастерские, издавались боевые листки и целые газеты, работало радио и почта. Президентом города был назначен Марцелий Поровский. Работал даже кинотеатр на улице Златой, где несколько раз крутили документальные хроники восстания, снятые и смонтированные самими повстанцами. Впрочем, мирной эта жизнь была с большой натяжкой. Немцы обстреливали кварталы, сжимали кольцо, теснили повстанцев. Люди сотнями гибли под развалинами. Улицы были переполнены беженцами — люди жили в руинах, подвалах, не было воды, начинался голод, возникали угрозы эпидемий — из-за невозможности хоронить трупы, которые неделями лежали на улицах…

Иван спохватился — пора. Что-то не так, протянул резину! Послышался шум моторов, и на дорожке, перегородив проезд другим машинам, остановился грузовик «MAN». С бортов сгружались солдаты с карабинами. Форма вроде бы немецкая, серо-зеленые гимнастерки, кирзовые сапоги, пилотки, только физиономии — славянские! В петлицах — перекрещенные карабины… Дыхание перехватило. Не может быть! Так быстро? Пропали все, пропал майор Гайдрих — и взбешенный Ритховен (которого в тот час явно не было в здании) отдал приказ взломать запертый кабинет Венцеля? Уже неважно, маловероятно, что каратели (из тех, что оказались под рукой) прибыли не по его душу. Он попятился от окна. Все на себе, включая офицерский ранец. Отделение солдат строилось в шеренгу, покрикивал офицер. Инструктаж зачитает, и вперед. Сделав постную мину, Таврин покинул свое жилище, шагнул в коридор.

— Прошу прощения, фрау Киттель… — извинился он, переступив через швабру, совершающую возвратно-поступательные движения.

— Уже уходите, господин Венцель? — прокряхтела пожилая женщина. — А как же отдохнуть, поспать часок-другой?

— Некогда отдыхать, фрау Киттель, некогда, дела, заботы, служебные надобности… — бормотал Иван, пятясь по коридору. — В раю отдохнем, там точно времени будет вдоволь, там же и выспимся…

Рая нет — это он точно знал. Как и бога — иначе не допустил бы такое безумие, как приход Гитлера к власти. А если бог есть и допустил — то он весьма своеобразный товарищ… Иван повернул в короткий коридор за третьей по счету дверью, тот выходил в маленький тамбур, за ним — черный ход, традиционно запертый. Между безопасностью и пожаром местная администрация выбирала безопасность. Но он плевать хотел на запертые двери! Усталость в организме — подавляющая. Таврин безмерно устал на этой дикой работе. Постоянно начеку, голова должна работать, как у всех физиков-ядерщиков, вместе взятых, постоянные маневры между Сциллой и Харибдой, между тем, что морально допустимо и в корне неприемлемо… Почему выспаться можно только на том свете? Почему на этом нельзя?! Дверь, как водится, оказалась запертой. Короткий нож с массивной рукояткой уже в руке, Иван оглянулся, выдрал скобу замка, посыпались шурупы. Этот вариант он предусматривал, все изучил. В коридоре никого, только швабра фрау Киттель хлестала по полу, словно банный веник…

Иван вышел из задней двери с таким видом, будто совсем не грешен, подкинул ранец, поправляя лямки, прошел по затоптанной дорожке мимо кустов, уперся в забор, отправился вдоль последнего, огибая свой «кондоминиум». Гуляющих здесь не было, не время гулять. В нескольких кварталах на север надрывно грохотал крупнокалиберный пулемет. Длинная очередь — тишина. Снова длинная очередь — тишина. Расстреливали людей мелкими партиями? Сзади все было тихо, но впечатление оказалось обманчивым. Через несколько минут он уже стоял за деревьями напротив своего дома и тоскливо наблюдал за происходящим. Выходить на улицу Обожна как-то не хотелось — у тротуара выстроились в ряд несколько мотоциклов. Что они там делали, неизвестно, имели ли отношение к «поисковой операции», тоже, но Иван решил не лезть на рожон. Он закурил, наблюдая за происходящим из глубины сквера. Люди в форме удалились в здание, пока не появлялись. Потом по одному стали выходить, несколько человек припустили вдоль дорожки. Объявился офицер со злобной миной, что-то втолковывал растерянному фельдфебелю. Сомнений не осталось — ясно, по чью душу явились каратели сводного полка «РОНА», возглавляемого оберштурмбаннфюрером Фроловым…

Это были именно они. Петлицы частей коллаборационистов плюс шевроны на рукавах: стилизованный под немецкий Георгиевский крест. Часть подлежала переброске на запад из района Варшавы, расформированию, но, похоже, немцы не спешили, продолжали использовать в своих целях этих редкостных головорезов. Явление примечательное, настолько мерзкое, что даже небезызвестный генерал Власов, самый знаменитый перебежчик этой войны, старался держаться от него подальше. Комбриг Бронислав Каминский, уроженец Витебской губернии, учился в Петроградском политехническом институте, в годы Гражданской войны служил в Красной армии. Что характерно, член ВКП(б). Вернувшись после армии, доучивался в химико-технологическом институте, работал на химзаводе, был ярым сторонником вхождения Польши в состав Советского Союза. В 30-е годы критиковал коллективизацию, за что вылетел из партии, подвергался аресту за принадлежность к «Русской Трудовой партии», отбывал сибирскую ссылку. Затем трудился технологом на спиртовом заводе. Ходили слухи, что его завербовал НКВД под кличкой «Ультрамарин», хотя он всячески это отвергал, ссылаясь на происки недоброжелателей. Был направлен на поселение в Локоть Орловской области, до войны опять трудился на производстве спирта. Война, неожиданный зигзаг в карьере — и вот он ярый противник Советской власти, обер-бургомистр Локотского округа самоуправления, гроза тамошних партизан и убежденный союзник фашистов. В 42-м сформировал свою первую бригаду «РОНА» (Русская освободительная национальная армия) — оборонял свой уезд от набегов партизан и отрядов НКВД. Даже пользовался авторитетом у населения. При этом был предельно жесток, беспощаден, поощрял грабежи и сам ими не гнушался. «РОНА» успешно воевала против партизан и мирного населения, истребляла цыган, охраняла немецкие коммуникации в преддверии Курской битвы. Летом 43-го вместе со всей своей бандой он перебазировался в родную Витебскую губернию, где снова наводил страх на население. В марте 44-го его отряды переименовали в Народную бригаду Каминского, потом она стала штурмовой бригадой «РОНА», потом — 29-й Ваффен-гренадерской дивизией СС. Везде, где появлялась эта часть, кровь текла рекой, не оставалось ничего живого. Каминский лично встречался с Гиммлером, получил звание бригаденфюрера, Железный крест первой степени — из рук самого рейхсфюрера. 4 августа полк Ивана Фролова, входящий в дивизию, вошел в Варшаву для подавления восстания. Каминский контролировал своих людей. Жестокость проявляли чрезмерную, даже немцы диву давались. Только за один день, 5 августа, головорезы Каминского уничтожили 15 тысяч мирных жителей — расстреливали из пулеметов, вешали, жгли. Грабежи, массовое пьянство и изнасилования стали нормой. С мародерством в рядах бригады никто не боролся — напротив, Борислав Владиславович его всячески оправдывал и поощрял. Массовые расстрелы во дворах варшавских улиц уже никого не удивляли. В расположение бригады постоянно вывозилось награбленное добро. Воевали эти подонки тоже неплохо — именно они выбили восставших из районов Охота и Висла, успешно штурмовали Редут Калишского, здание Табачной монополии…

В том, что случилось далее с господином Каминским, была и его, Ивана Таврина, толика заслуги. Слово «РОНА» становилось нарицательным — символ массового уничтожения. Даже немцы выражали недовольство. Сами не ангелы — но чтобы такая лютая жестокость к мирному населению… Возмущался вермахт, возмущались ветераны Первой мировой войны. Командующему 9-й армией был направлен протест на действия бригады «РОНА». Командующий отфутболил его обергруппенфюреру фон дем Баху. Последний пытался решить вопрос в рабочем порядке. Но бойцы Каминского отказались выполнять приказы «посторонних». Каминский посмеялся: что за чушь? Его подчиненные имеют право на мародерство — они ведь потеряли в России все свое имущество! Он явно зарвался, не понимал, что над ним сгущаются тучи. Он же непогрешим, получал награду из рук самого Гиммлера! Терпеть его бесчинства отказывались даже немцы. Фон дем Бах доложил о них по инстанции Гудериану — начальнику Генштаба сухопутных сил, попросил пресечь злоупотребления. У фон дем Баха не было полномочий — Каминский становился видной и влиятельной фигурой. Тут и пришлась очень кстати организованная Тавриным «утечка информации» с компроматом на Каминского. Некий офицер из русских по «секрету» сообщил сокамернику (оба сидели за драку), что комбриг Каминский на самом деле — давний агент НКВД, что было, кстати, чистой правдой, хотя со своим «неприличным» прошлым Каминский давно простился. Имелась даже справка Шадринского райотдела НКВД, но где ее сейчас искать? Слушок отправился куда следует. Информация гласила, что Каминский — агент НКВД, а зверствует и выслуживается перед немцами, чтобы усыпить их бдительность. Дезинформация сослужила добрую службу. Каминского арестовали (с формулировкой «за чрезмерную жестокость»), доставили в Лицманштадт (будущую Лодзь). Заседание военно-полевого суда носило формальный характер. Комбрига приговорили к расстрелу, и приговор привела в исполнение зондеркоманда СС под командованием Ханса Ботмана. Вместе с ним пристрелили начальника штаба Шавыкина, дивизионного врача. Личному составу, во избежание брожений, объявили, что это сделали партизаны, и даже показали изрешеченный пулями автомобиль. Брожений не было. Новым командиром 29-й гренадерской дивизии стал немец — бригаденфюрер СС Кристоф Дим. Заместителем остался полковник «РОНА» Георгий Белай. О судьбе Фролова Иван не знал. Вермахт требовал убрать из Варшавы отморозков Каминского, заменить чем-то более приличным, но решение пока не приняли…

Становилось не по себе — стальная удавка сжималась у горла. Он считал, что неплохо поработал в должности гауптмана. Удалось скомпрометировать руководство Восточно-мусульманского полка СС — за день до того, как его собрались перебросить на правый берег Вислы. Передислокацию отменили, часть наводнили дознаватели из СД. Дважды он путал карты частям 9-й армии, наносящим контрудары из северных предместий, по его дезинформации попал в «котел» под Ждалиным и прекратил существование усиленный САУ штурмовой егерский батальон. Целый выводок агентов абвера, заброшенных в тыл 1-го Белорусского фронта, не добрался до назначения, кто-то сгинул в болоте, других постреляли поджидавшие их солдаты войск НКВД по охране тыла действующей армии…

Его присутствие в Варшаве уже не играло роли — да и рацией он пожертвовал. Бойцы «РОНА» закончили осмотр и возвращались не солоно хлебавши. Сквер они заблокируют, это ясно. Иван решил рискнуть — сделал лицо «ящиком» и вышел из сквера. Размеренным шагом, помахивая сигаретой, он двинулся по тротуару в сторону улицы Ольбрыхской. Небрежно козырнул мотоциклистам, которые без интереса на него пялились и тоже козырнули. Слава всем богам, что без интереса! Обычный патруль, не имеющий отношения к тем, что сзади…

Он перебежал дорогу под носом вяло ползущего тягача, свернул в ближайший переулок, снова свернул, вышел на улицу Светаевскую, где стояли относительно целые дома и территория контролировалась частями фон дем Баха. Район не самый престижный, но тихий. За оконными переплетами тоскливо пиликала губная гармошка — последняя отрада немецкого солдата. Понуро висели в настенных держателях нацистские знамена. На стенах листовки, извещающие о комендантском часе и ужасе, последующем для тех, кто его нарушит. По краю проезжей части шли пехотинцы с серыми от усталости лицами. Бренчали полупустые патронташи, покачивались за спинами саперные лопатки. В пустых глазах солдат сквозило равнодушие. «Восстание подавят, — мысленно усмехнулся Иван, — но что потом делать с долбящейся в ворота Красной армией?» Он дождался, пока проследует пехота, снова перешел дорогу, свернул в глухую подворотню, проход в которую преграждала стальная решетка. Вернее, когда-то преграждала, а теперь калитка болталась на одной петле. Вошел во двор, обогнул воронку, приблизился к высокому крыльцу пятиэтажного жилого дома. Здесь никто не жил, хотя дом в целом сохранился. Эсэсовцы формировали «зону безопасности» и тех, кого не расстреляли, просто выгнали. Стены покрывались трещинами, обрушивалась кладка.

Подобное убежище имелось, наверное, у каждого сотрудника разведки — и не важно, на чью сторону он работал. Укромная квартира, где можно отсидеться, пережить пару-тройку неприятных часов или вообще раствориться в окружающем пространстве до «судного дня». Майору советской контрразведки требовалось время, чтобы подумать, проложить маршрут. Он вошел в подъезд, стараясь не хлопать дверью (так можно весь дом обрушить), поднялся по просевшей лестнице. Перила болтались, стены покрывались разводами трещин, теряли штукатурку. Он постоял у окна на площадке между этажами — «хвост» не тянулся. Об этой квартире никто не знал — во всяком случае, он на это надеялся. Поскрипывала крошка под ногами. Иван поднялся в глухой тишине, стараясь не чихать от обложившей носоглотку пыли. Одна из дверей на втором этаже выглядела прочно. Он извлек ключ, вставил в скважину. Пришлось применить усилие, чтобы оживить проржавевший замок. В квартире пахло плесенью, поскрипывал пол под ногами. Высокие потолки, но небольшие комнаты — эти квартиры неуловимо напоминали московские. В паре окон сохранились стекла. Из стен вываливался утеплитель, с потолка свешивалась какая-то труха. Все горизонтальные поверхности покрывал толстый слой пыли. На мебель было жалко смотреть. Но затертая тахта манила, как двуспальная постель. Он стащил с себя ранец, лег, с наслаждением вытянул ноги. Лениво подумал: между рамами лежит сверток с соленым мясом — если птицы не склевали, надо забрать…

Иван не собирался спать. Просто отдохнуть, привести в порядок мысли. Он таращился на люстру, с которой свисали сопли штукатурки, пытался активизировать мыслительный процесс. Свои дела он, в принципе, сделал, и вряд ли у контрразведки, когда он вернется, возникнут к нему претензии. Хотя кто их знает… Все было очень странно, ареста у своих боялись больше, чем провала у немцев. Но это пока не важно. Группа Каляжного ушла в Жолибож… У Шитова не было причин обманывать. И в суть задания Каляжного тот был посвящен. Благодаря безграмотному планированию мятежа генералы Армии Крайовой подставили всех: себя, своих бойцов, мирное население, а также подпольные группы левого толка, лояльные Советскому Союзу. В Варшаве находились несколько видных персон, заочно назначенных на важные роли в будущем польском правительстве. Эти люди пользовались авторитетом, могли сыграть ключевую роль в послевоенном устройстве Польши. Подобных фигур на политической арене было немного. Учитывая отношение большинства поляков к Советскому Союзу, это было важно. Насколько представлялось, речь шла о профессиональных подпольщиках Кшиштофе Хаштынском и Фабиуше Крынкевиче. Оба жили и работали в Варшаве — на конспиративных квартирах. Иногда выезжали из города, но неизменно возвращались. Издавали листовки, агитировали людей, создавали разветвленную подпольную сеть. Фашистам гадили, но в меру, чтобы не вызвать ответные действия с массовыми казнями. И вдруг восстание — как снег на голову. Кольцо мятежников вокруг Жолибожа — плюс внешнее кольцо, из карателей. Коммунисты-подпольщики — враги и для тех, и для этих. Как-то выкручивались, ушли в глухое подполье (и в буквальном смысле), слали нарочных за кордоны, прося вытащить — какой от них прок в этом подполье? К тому же Фабиуш Крынкевич (самый молодой в этой парочке) был близким родственником Петра Ярошевича — заместителя командующего 1-й Польской армии по политчасти.

Но самое неприятное — а Таврин об этом точно знал — заключалось в том, что и Крынкевич, и Хаштынский находились под наблюдением СД! Сыскари их вычислили, но до определенного момента не брали — использовали как «живцов». Пару дней назад именно так и было, Уде хвастался, что поляки-коммунисты в Жолибоже под колпаком, и полицейские, выдающие себя за участников восстания, их благополучно пасут, ожидая приказа. Дураков в СД определенно не держали. Каляжный направился за этой парочкой — очевидно, поляки, идущие с ним, знали лазейки, и подпольщики им доверяли. Скорее всего, подпольщиков уже накрыли, группу Каляжного — тоже…

Или нет? Застряли, задержались, погибли по дороге? Задание у Каляжного ответственное, от выполнения зависит многое. Таврин должен помочь либо удостовериться, что для участников операции все кончено. Он не имеет права переходить линию фронта, когда товарищи в беде…

К тому же он лично знал Михаила Каляжного. Росли в одном воронежском дворе, гоняли мяч, вместе бежали от милиционеров, когда неудачно слазили в окно одного неприятного нэпмана, нарвавшись на толстую супругу последнего… Вместе призывались в армию, потом судьба разбросала. Встретившись после боя у Западного Буга, долго хлопали глазами, прежде чем обнялись, не могли поверить, что мир настолько тесен. В сопливом возрасте даже за одной девчонкой ушивались! Правда, не полюбила барышня никого из них, предпочла дворового жигана, грозу района, который впоследствии погорел на неудачном «гоп со смыком», отправился за 101-й километр на долгие казенные хлеба. А девчонка пошла по рукам, да так и сгинула в ростовских «малинах». После памятного боя несколько раз пересекались, разговаривали, вспоминали молодость, утрясли вопрос, кому и что передать, если одного из них убьют, пару раз даже выпили по чарке. Нет, он должен вытащить товарища из дерьма…

Оставался еще один нерешенный вопрос. Во всех его начинаниях за последние четыре месяца чувствовалась незримая поддержка помощника. Центр предупреждал: тебя подстрахуют, есть один товарищ в расквартированных по Варшаве структурах. Он в курсе твоей личности, знает о твоих делах и при нужде всегда подставит плечо и расчистит дорогу. У товарища собственная рация и собственные каналы, он работает не на СМЕРШ, а на фронтовую разведку. Но в данный момент делаем общее дело. Тебе необязательно знать, кто он, достаточно, что он тебя знает. В случае провала хоть кто-то останется. Помощь ощущалась явственно. В условном месте он находил расшифрованные радиограммы, которыми обменивались ведомства, выполняющие в Варшаве оккупационные функции. Их оставляли именно для него, а не за тем, чтобы он передал их в Центр, незримый союзник мог это сделать самостоятельно. Дислокация войск, переброска частей, переговоры военачальников, пароли и отзывы на конкретные районы в текущие и последующие сутки. Все это было хорошим подспорьем. Он догадывался, что человек проник в самые одиозные структуры, но конкретных догадок не было. Да и не самое важное качество в его работе — любопытство…

Иван уйдет, а человек с позывным «Вано» останется? Как-то неловко. Даже спасибо не скажешь. Он реально подвергается опасности, оставаясь в Варшаве. Может, часть его и не участвует в боях, но все равно опасно. Будет отступать вместе с фрицами, дальше играть свою роль? Почему-то информацией по этому вопросу Таврин не владел. Но неудобство ощущалось каждой клеточкой. За таких людей нужно пить и молиться…

Внезапно кожа покрылась мурашками — что-то хрустнуло на лестнице в подъезде… Мысли прервали бег, замерзли. Он вскочил с кушетки, сел. Волосы зашевелились на макушке…

Хруст не почудился. Кто-то поднимался по лестнице, при этом явно не кошка. У него был идеальный слух. Иван застыл. Снова тихий хруст — а иначе невозможно, разве что по воздуху пролететь, штукатурка сыплется со стен и потолка, устилает лестничные марши. Он медленно поднялся, плавно перенося центр тяжести, начал движение с пятки на носок. Это был не дух святой, все понятно, однако оставалась слабая надежда, что это посторонний. Может, кто-то прячется, так же, как и он… Таврин знал, какие половицы скрипят, а какие — снисходительно помалкивают, когда по ним ступает нога человека. Он двигался так, словно половицы заминировали. Тихо вышел в коридор, широко расставил ноги, чтобы скрипучая часть осталась между ними. Так и подошел к двери затаив дыхание и прильнул к «глазку». Мутному, уменьшающему изображение, и все же источнику информации. В подъезде что-то мелькнуло, ушло из видимой зоны. Человек был не глуп, во весь формат не светился. Их было несколько, они шепотом переговаривались. Иван скрипнул зубами — вот же дьявол, если у этой публики мало-мальски есть глаза, поймут, что к двери недавно подходили — не так уж сложно выявить отпечатки подошвы в цементной крошке.

Ждать не имело смысла. Выбить дверь несложно — достаточно двоим одновременно засадить пятками. Или одному — выстрелить в замок. Он на цыпочках стал пятиться, выскользнул в комнату, бросился к окну в гостиной. Встал за переплет, прижавшись спиной к стене, начал медленно высовываться. В арке что-то шевельнулось, блеснул глянцевый кожаный плащ, поля шляпы. Пинкертоны хреновы! Дверь подъезда под наблюдением! Судя по их облачению, это гестапо или СД — они не любят надевать форму, воображают, что в плащах и шляпах они идеально сливаются с мирным населением. Хрен они сливаются, их за версту видно! Иван попятился из гостиной, прихватил с кушетки ранец, вздернул на спину, расстегнул кобуру. Споткнулся на пороге, перебегая в спальню, чуть не растянулся. Если не олухи в подъезде, а внимательно слушают, то поймут, что в квартире кто-то бегает… Он бросился к окну, выходящему на задний двор, отдернул пропылившуюся занавеску. С этой стороны пожарная лестница, можно спуститься. Можно спрыгнуть, в конце концов, если не боишься переломать ноги! Главное, сгруппироваться, думать о хорошем… И здесь мимо! Дом обложили, в кустах прохлаждались двое и при этом выразительно смотрели именно на его окно! Не время размышлять, и все же бездна недоумения: как могли узнать про его тайное убежище? Полковник Ритхофен не прост, это и ежу понятно, но чтобы до такой степени не прост… А майору Таврину надо учиться и учиться, как завещал великий Ленин! Филер выхватил пистолет из кармана плаща, вскинул руку. Иван отшатнулся очень кстати. Грохнул выстрел из австрийской «Беретты». Посыпались остатки стекол из оконной рамы. Охренели, парни? Впрочем, били явно не на поражение — а так, для острастки. И своим тонко намекнуть, что фигурант здесь. Но он же не дурак, он все заранее предусмотрел, обследовал квартиру несколько месяцев назад, прекрасно знает все ее особенности…

Иван бросился к тяжелому платяному шкафу, придвинутому к стене, рухнул на корточки, схватился за короткую ножку и принялся оттаскивать тяжесть в сторону. Поздно, черт возьми! Под тяжелым ударом распахнулась входная дверь, и демоны с грохотом полезли в квартиру! Кто-то пальнул для блезира, проделав дырку в рыхлой стене. Поосторожнее бы надо, этот дом на соплях держится… Самый решительный соглядатай уже топал по гостиной. Не успел, мать его в душу!.. Таврин вскочил, выхватывая «Парабеллум», метнулся за шкаф, который проблематично пробить даже очередью, вытянул руку с пистолетом. И когда противник, явно без мозгов под шляпой, вырос в проеме, выстрелил. Он видел перед собой возбужденное, гладко выбритое лицо, мятущийся страх в глазах. Тот тоже начал стрелять, но за пулями не видел противника. Какой-то дикий экзотический танец, шляпа слетела с головы, мужчина ударился плечом об косяк, отлетел, вскричав от боли — пуля продырявила бедерную мышцу. Мог бы и повыше взять, снайпер хренов… Иван выбежал из-за шкафа, дважды выстрелил в проем — не стоит забывать, что есть еще второй. Первый был не соперник — отвалил в сторону, катался по полу, переживая яркие ощущения. Что-то сломалось, обвалилась вешалка в прихожей — видимо, второй пятился, испугавшись, что попадет под пулю. Времени не было, секундная фора, не больше. Он снова рухнул на колени, схватился двумя руками за ножку шкафа, поволок ее на середину спальни, едва не вырывая конечности из «крепежа». Ножка попала в шаткую половицу, тонкая деревяшка хрустнула, переломилась. Шкаф начал крениться, и она совсем отвалилась. Иван отпрыгнул, и громоздкий предмет мебели с шумом грохнулся на пол. Но это уже не играло роли, дело сделано. В стене образовалась дыра, которую он заприметил еще несколько месяцев назад и намеренно загородил шкафом. Осыпались кирпичи, торчали наружу какие-то трухлявые планки. Главное, не увлечься. Иван снова вскинул руку. Выпустил в проем оставшиеся пули в обойме, чтобы не лезли раньше времени, подлетел к дыре, ударом подошвы расширил отверстие. Он кашлял, лез в дыру, цепляясь мундиром за острые края. Рывок — и пробился в соседнюю квартиру, которая находилась в другом подъезде! Грязный, как трубочист, взъерошенный, проклиная все на свете, он вертелся, ориентируясь в перехлестах коридоров и помещений. Метнулся к аналогичному, но не такому тяжелому шкафу, прильнувшему к стене, повалил его, загородив отверстие. Надолго ли? Мешала фуражка, мешал ранец за спиной, в котором обретались секретные документы из отдела разведки. Виляя по коридорам, Иван выбежал в прихожую, ногой вышиб дверь. Лестница такая же, на вид все целое. Ступени вниз, ступени вверх. За спиной уже что-то трещало, ругались люди, отодвигая шкаф. Выстрелы, пинки по сгнившей древесине. Пусть побегают, им полезно… Впрочем, можно усложнить им задачу. Он скинул ранец, выдернул засунутую сбоку гранату — самая ходовая в вермахте, «М-24», прозванная «колотушкой». Пришел ее час! Бросился обратно, отвинчивая колпачок на конце рукоятки. Выпал шелковый шнурок с фарфоровым кольцом. Дернул кольцо, подкинул гранату под сотрясающийся шкаф и припустил обратно по проторенной дорожке. За спиной ухнуло, пыль и взрывная волна помчались вдогонку, но Иван, пристраивая на плечо надоевший ранец, уже устремился вниз, перепрыгивая через ступени. Могут и не додуматься, что эту дверь за углом нужно тоже контролировать… Но нет, тщетны надежды, обложили, бесы! Он влетел в тамбур, когда распахнулась входная дверь, и навстречу влетел очередной «человек в штатском» с решительной челюстью. Пистолет извлечь он не успел, и это спасло Ивана. Он по инерции продолжал бежать, столкновение было неизбежно. Кулак уже летел в решительную челюсть. Злости — через край! Боль в кулаке была адской, продрала до мозга. Голова «секретного агента» откинулась, словно ее не держали никакие позвонки, брызнуло из глаз, из носа, изо рта. Но он схватил Ивана за грудки, не догадываясь, что этим только усугубляет свою участь. Иван ударил по рукам, швырнул бедолагу к стене и, не щадя пострадавшего кулака, проломил челюсть…

Безжизненное тело сползало на пол. А он выбежал из подъезда — и тут же ринулся обратно, когда пуля сбила табличку над головой. «Парабеллум» был пуст, какая незадача! Распахнутую дверь второго этажа проследовал без остановки — в квартире пыль стояла столбом, и такое впечатление, что внутри дрались коты. Он запрыгал выше, на ходу вставляя свежую обойму в «Парабеллум». В доме пять этажей, не такая уж и даль. Некоторые двери были закрыты, других просто не было (очевидно, во время зачистки усердно применялись гранаты), но любая квартира сейчас — западня, вариант защищаться и дорого продать свою жизнь. А до такого Иван пока еще не созрел, он еще на что-то надеялся…

Бежать становилось трудно, вымотался. Пробегая мимо четвертого этажа, он стащил с себя ранец, зашвырнул в открытую дверь. Если выживет — вернется, а если нет, то какая разница? Уж лучше никому, чем немцам. Пятый этаж, последний, лестница от пола до люка. Последний закрыт, но замок отсутствует. Он встал на пару секунд, вцепившись в лестницу, чтобы отдышаться, сунул «Парабеллум» в карман. Обе группы встретились на втором этаже — те, что шли из квартиры, и те, что с улицы. Крики, давка. Муть в голове — что он делает? Все равно перед смертью не надышишься. Как глупо, черт возьми!.. Или нормальная штатная ситуация? Иван лез по трясущейся лестнице, пока не уперся головой в крышку чердака. Не будет десяти попыток, только одна! Он ударил плечом, да так, что весь скелет заныл и затрясся — но крышка послушно вылетела наружу! Выбрался на чердак, увяз в каких-то гнилых половицах, в мусоре, в трухе. Лестницу не сбить, крепко приделана, а жаль. В крыше зияли дыры, лучики солнца перекрещивались, словно прожектора зенитных установок. Солнышко вышло, с какой, интересно, радости? Еще одна лестница, деревянная, к слуховому окну. Он снова карабкался, отдувался, вспоминал расположение дома относительно других. Не сказать, что здание впритык, но перепрыгнуть можно. Другой дом, по улице Румбовой, длинный, где он заканчивается, сразу и не скажешь… Иван локтем выбил раму, выпал на крышу, обитую жестью… и покатился вниз, заорав в страхе! Но сумел уцепиться за какой-то обломок, пополз по скату обратно и, добравшись до слухового окна, из которого выпал, стал осматриваться. Крыши, крыши, повсюду крыши… Переломанные, разбитые, где-то откровенно дырявые. Он выбрал направление, припустил, пригибаясь, по коньку. Сам конек плоский — жестяная лента полметра шириной. Торец здания примыкает к равноценному жилому дому — те же пять этажей, только крыша у соседнего не такая крутая. Терять ему было нечего, высоты Иван не боялся. Желанная крыша приближалась, прыгала перед глазами. Край карниза, в который он должен попасть носком, чтобы оттолкнуться…

Нечисть уже лезла из слухового окна, стреляла вдогонку, доносились злобные выкрики. Но что-то подсказывало, что сотрудники СД не прочь взять его живьем, значит, пугают. Он ускорился на завершающем отрезке, ногой на выступ, оттолкнулся… и, пролетев по воздуху метра три, грохнулся на крышу, как мешок с костями. Дикая боль во всех членах, но приземлился грамотно — без увечий. Яростно перебирая руками и ногами, Иван стал карабкаться вверх. Что-то трещало, сыпалось с крыши, прогибались слабые конструкции. Он заполз за выступ чердачного окна, попутно изучая конструкционные особенности крыши. Отнюдь не крутая, а где-то и вовсе плоская. Выступы, бортики, башенки. Вот только с другими крышами она никак не соседствовала…

А по коньку уже семенил какой-то «мастер оригинального жанра» — невысокий, жилистый, закусив губу от усердия, он старался не смотреть вниз, чтобы не окосеть от страха. За ним мерцали еще двое, но особо не спешили, хотели посмотреть, что получится у первого. В руке у бегуна был пистолет — какая глупость! Последние два прыжка, он уже отталкивался… Но в последний момент споткнулся, испустил испуганный крик и, замахав руками, слетел с крыши — мерзкий шлепок, прилип к земле, размазался…

Остальные гневно кричали, сели на корточки, открыли беглый огонь по соседней крыше. Они видели, где прятался Таврин. Тот и не делал тайны из своего присутствия. Эту парочку он мог бы придержать, даже попытаться их ликвидировать, но нельзя же сидеть вечно на этой крыше. Через пять минут дом оцепят — тогда все. Иван бегло выпалил оставшиеся патроны в обойме, заставив противника попятиться. У одного сорвалась нога, покатился пистолет. Он повис, вцепившись руками в конек. Второй бросился ему помогать. Пользуясь оказией, Иван вскочил, кинулся прочь. Перепрыгнул через борт, шмыгнул за какой-то простенок, дальше бежал, не пригибаясь, набирая скорость. Что-то трещало, хрустело под ногами, а он видел только выступ пожарной лестницы на дальнем торце здания. Еще быстрее… На заключительном отрезке он фактически упал и съезжал мягким местом, бороздя пяткой шероховатости крыши. Быстро вниз! Ноги бились о перекладины. Повис в метре от земли, разжал руки… А за углом вдруг послышался пронзительный треск, рев! Вылетел мотоцикл «БМВ» с коляской и тремя членами экипажа, вооруженными до зубов. Они, виляя, летели прямо на него. А он стоял в растерянности — бежать было некуда и обороняться нечем. В последний момент Иван отшатнулся — и мотоцикл, под улюлюканье солдат, промчался мимо. Они видели, что он безоружен, в противном случае давно бы разрядили все свои обоймы. Водитель дал резкий вираж, и мотоцикл остановился, тряхнув задом. Пулеметчик наставил на Таврина свой «косторез», злорадно оскалился. Остальные вскинули автоматы, стали медленно приближаться, с наслаждением смакуя происходящее. Они перебрасывались шуточками, ржали. «Поздравляю, Курт, вы взяли злодея, это было так просто». — «О да, Ганс, это было очень просто. И незачем, как те идиоты, бегать по крышам». Иван пятился, невольно косил по сторонам. Руки висели плетьми, больше не было сил обороняться. По крайней мере, попытался, — невесело подумал он. Поблизости ни одного препятствия, куда можно шмыгнуть. Да и как тут шмыгнуть? Он перехватил насмешливый взгляд пулеметчика. Тот разминал палец на спусковом крючке, глумливо усмехался и выразительно покачал головой: дескать, даже не пробуй.

Иван поднял кулак, чтобы использовать его в третий, заключительный раз, но это был уже не кулак, а что-то синее, распухшее. Заржал широкоплечий солдат с бляхой полевой жандармерии на груди, как-то проворно развернул приклад от себя и послал пулю точно ему в лоб. Сознание мгновенно вышибло, как электричество от сгоревшей пробки…

Глава шестая

А возвращалось сознание в тело долго и неохотно. По всем правилам и нормам, его должны были пристрелить, но почему-то воздержались от немедленной ликвидации. Видимо, восторжествовал банальный расчет. Иван лежал в какой-то неудобной позе на жестких нарах, голову распирал изнутри огненный колючий шар, а снаружи — стальной обруч. Все болело, любое движение приводило к страданиям. Он медленно поднял руку, ощупал лицо. Возможно, не все так плохо — ни гематом, ни кровавых ран, только на лбу прощупывалась небольшая выпуклость. Попытался встать, но стало только хуже. Мышцы скручивала судорога, тошнота поднималась к горлу. Откровенно хотелось подохнуть…

Нет уж, умереть легко, а ты попробуй поживи… — словно нашептывал кто-то в ухо.

Иван сидел на нарах, сжав виски, и понемногу осознавал себя в этом мире. Покрикивали немецкие надсмотрщики, лязгали запоры, работало освещение — впрочем, на последнем экономили. Картинка в глазах обрастала объемом, отдельными красками. Он находился в маленькой клетке. Потолок — совсем рядом, хотя пространство вне узилища было сравнительно разомкнутым и высоким. Три бетонные стены источали сырость и холод, нары, в углу отхожее место, закрытое стальным щитом. Вместо четвертой стены — стальная решетка из вертикальных и горизонтальных прутьев, в решетке дверь, запертая на замок. Что-то смутно знакомое было в этой тюрьме, но он никак не мог вспомнить…

Двое парней с засученными рукавами протащили по коридору безжизненное тело. Мужчина был в исподнем, голова висела, ноги волоклись по полу. За ним тянулся прерывистый след — текло из разбитой головы. Заскрипела стальная дверь — бедолагу кинули в камеру. Через минуту «заплечных дел мастера» возвращались обратно. Они медленно шли вдоль камер, исподлобья посматривая по сторонам — словно искали себе новое развлечение. Тюрьма не пустовала. Иван закрыл глаза, стиснул голову. Тюремщики протащились мимо. Не время геройствовать. Да и вообще — нужно ли?

За стенами звучали нестройные залпы, гудел генератор. Монотонно бубнили люди. «Óйче наш, ктóрый йéстещ в нéбе, них щи свíнчи и́ме Твóе! них пщи́йдже кролéство Твóе…» — монотонно выводил какой-то богомол. Охранник ударил прикладом по решетке, грозно гавкнул — молитва оборвалась. Узники стонали, ворочались, кто-то надрывно, с мокротой кашлял. Иван мог видеть лишь одну клетку через проход, в ней что-то шевелилось, вздыхало, потом объявилась сравнительно молодая остроносая физиономия с фонарем под глазом. Мужчина кутался в длинный не по росту пиджак, горло было обмотано рваным шарфом. Он небрежно глянул на сидящего напротив человека в офицерской форме, прижал нос к решетке, чтобы разглядеть что-то сбоку, но попытка не удалась, и он, раздраженно фыркнув, отступил обратно к стене.

— Товарищ, подожди… — с хрипом выдавил Иван по-польски. — Где мы находимся?

— Свинья тебе товарищ… — презрительно задрав нос, ответил остроносый. В принципе, логично, мундир германского офицера абы на кого не надевают.

— Подожди, товарищ, не смотри, что я в этом… — Что было, то и надел… Скажи, где мы?

— На Остецкой, где еще. — Нос ненадолго вылез из мрака и снова исчез.

Иван вспомнил. Улица Остецкая — на границе центральной части Варшавы и Старого города. Два квартала к северу от полевого штаба 9-й армии, к которому примкнули отдел военной разведки. Здесь всегда стояли немцы — стояли непоколебимо, как скала, хотя восставшие предпринимали попытки их отсюда выбить. Тюрьма гестапо и СД напротив уцелевшего костела Святого Стефана — когда-то популярного приходского храма в готическом стиле. До войны напротив церкви находилась психиатрическая лечебница, куда частенько доставляли буйных, поэтому особо перестраивать помещения гестаповцам не пришлось. «А что, удобно, — подумал Иван. — Нагрешил — тут же сбегал через дорогу, грехи списал — особенно если священник знакомый… Скоро и тебя, Иван Максимович, в утиль спишут, а священник кое-кому индульгенцию выпишет…»

Опять засасывало отчаяние. Он не боялся смерти — вообще редко о ней думал и ничего в ней не понимал. Делай то, что нужно, выполняй свою работу, будь честен перед самим собой — и не надо думать ни о какой смерти. Если думаешь — значит, притягиваешь. И сейчас не думай! Думай о том, как не признаться на допросе. Это трудно, фактически невозможно, учитывая специфику заведения и разработанные специалистами методики по выявлению нужных сведений. В этом плане, конечно, жирный минус, что его не убили…

Иван сидел, обняв голову, и заставлял взять себя в руки. Он сильный мужик, а не поможет сила, использует хитрость и смекалку. Ничего ужасного не случилось. Череп целый, шишка пройдет. Переломов нет, гематомы рассосутся. Все остальное — ничтожные царапины. Подумаешь, жандармы переусердствовали, когда везли его в тюрьму…

От самовнушения стало лучше, возвращались силы.

— Эй, приятель… — снова позвал он, — ты здесь?

— Ну, здесь, чего надо? — подумав, сообщила темнота.

— Звать как?

— А что?

— Просто…

— Ну, Януш… Януш Ковальский…

— И за что тебя в тюрягу?

— Ну, пся крев, за карманную кражу в трамвае… — оскалился сиделец. Это был невысокий жилистый паренек с русыми волосами, измазанными грязью и кровью. Родители наградили тонкими чертами лица и острым носом — эдаким а-ля Буратино. — Не сошлись с нацистами по ряду принципиальных вопросов, понял? Из восставших я, что тут непонятного. Дали немцам жару, все наши погибли, а меня… — Он вздохнул и замолчал.

«А тебя по-хорошему должны были шлепнуть на месте, — подумал Иван, — как, собственно, и по-плохому. А не тащить в тюрьму гестапо, чтобы выделить отдельную жилплощадь и возможность безнаказанно болтать с соседями. Провокатора подсунули? Но ведь должны понимать, что опытный разведчик на такой примитив не поведется… Или опытный разведчик опытному разведчику рознь? Ты, избитый, раскисший, отчаявшийся, готов плакаться в жилетку первому встречному-поперечному?»

— А тебя за что прибрали? — поинтересовался Януш.

— За дело, — проворчал Иван. — Здесь невиновных не держат. Камер не хватит, чтобы невиновных закрывать…

— А имя у тебя есть?

— Да было где-то…

— Вот я так и знал! — всплеснул руками паренек. — Я перед ним, как на духу, все про себя рассказываю, а он, оказывается, вон какой… И какого дьявола ты первым ко мне полез, а? — Он обиделся и убрался в темноту.

Ивану стало смешно, он тоже отступил, присел на нары. Впечатление об арестанте не складывалось, да и в текущей обстановке это было не самое важное.

— Не пойму я тебя, добрый человек, — бурчал с противоположной стороны прохода Ковальский. — Форма на тебе немецкая, я бы даже сказал, офицерская, но выглядишь ты как последний бродяга. Потрудились над твоей внешностью — душу отвели. Видно, сильно ты насолил нацистам, верно? Провокатором ты быть не должен — где это видано, чтобы провокаторов подбрасывали в немецкой форме? Странный ты какой-то. Может, ты и правда немец, только провинился перед своими? Если в мундире, значит, и по-немецки можешь болтать, и по-польски чешешь, словно сам из Лодзи или Кракова…

«Полиглот называется, — мысленно усмехнулся Иван. — Еще по-русски можем и английский помним».

Он буркнул что-то невразумительное. Паренек заткнулся, вновь обиженно засопел. Фашистское одеяние на майоре Красной армии как-то сильно обветшало. Он ощупал себя, застегнул зачем-то наполовину оторванную пуговицу. В правом рукаве ощущалось какое-то неудобство. Он одернул рукав, но неудобство не проходило, словно скаталось что-то под рукавом, мешалось. Стал ощупывать его и вдруг похолодел, не поверив своим ощущениям. Этого не может быть! Так халтурно обыскивали? Избавили от ремня, фуражки, личных вещей в карманах, ранца… Впрочем, нет, фуражку он потерял, когда испытывал на практике свои летательные способности, от ранца избавился намеренно, забросив его по ходу пробежки в подвернувшуюся квартиру… Рукава не ощупывали, им и в голову не могло прийти. Факт оставался фактом — к внутренней стороне предплечья прилип английский одноразовый пистолет «sleeve gun», ранее испытанный на своих немецких «коллегах»! К плечу с внутренней стороны вдоль шва крепилась резинка, она и не давала пистолету выскочить из рукава в ненужное время. Но если хорошо махнуть рукой, помогая себе пальцами…

Участилось дыхание, по спине струйкой потек пот. Пистолет был заряжен, он точно помнил — причем последним патроном. Трубочка гладкая, небольшая, выявить ее не просто. Нужно тщательно ощупывать арестанта или раздеть его, чтобы обнаружить этот инородный предмет… Иван невольно потрогал свою руку, заерзал, словно сидел на углях. Неплохая находка, можно даже сказать, окрыляющая… Но будь уж реалистом, товарищ майор, что тебе с того? Ну, приятно, да. Но это не станковый пулемет Горюнова, даже не автомат ППШ со снаряженным магазином на 70 патронов. Это штука, чтобы раз пальнуть — причем в упор, потому что целиться невозможно. Какая практическая польза? Сбежать не поможет — поскольку в тюрьме не один охранник. Слабое утешение — не задаром отдать свою жизнь, а продать за адекватную цену. Можно прибить какую-нибудь важную шишку, если она захочет с тобой побеседовать. Можно пришить конвоира, отобрать автомат и порезвиться напоследок, отвести, так сказать, душу…

— Эй, приятель, что с тобой? — поинтересовался наблюдательный Януш. — Ты как-то в лице изменился, возишься, словно тебя клопы кусают…

Иван спохватился, отодвинулся в сумрак. Теряешь навыки, майор, соберись, думай головой. Выходы имеются из любых ситуаций! В тюрьме хлопали двери, таскались взад-вперед охранники и надзиратели. Прыгающей походкой прошел одутловатый неопрятный обершарфюрер. Ослабленный ремешок висел практически на причинном месте, он вытирал платком окровавленную руку и что-то насвистывал. Вслед за ним двое дюжих коллаборантов из полка «Дирлевангер» (одна из петлиц чистая, у немцев все петлицы «заняты») протащили очередного страдальца, не подающего признаков жизни. В районе караульного помещения раздался смех. Доносилась практически непереводимая украинская речь, перемежаемая рваными немецкими фразами. Засмеялась женщина. Иван насторожился — эта представительница слабого пола явно не относилась к числу заключенных, арестанты так не смеются. Смех был хрипловатый, вполне искренний. Быстро заговорил мужчина — у него тоже было неплохое настроение. Пьяные, что ли? В пылающей Варшаве немцы частенько стали прикладываться к бутылочке, и начальство на это смотрело сквозь пальцы — лишь бы не перегибали. Начальство и само не против приложиться. Чем еще поднять настроение в атмосфере сгущающейся безнадеги? Агитки Геббельса не помогают, идеалы рушатся, страшно за собственную жизнь. Фюрер обещает некое разрушительное «оружие возмездия», но это сказочка для тех, кто желает быть обманутым. Информированным людям все известно: нет оружия возмездия, до ядерной бомбы немецким ученым, как до Китая, всякие фаустпатроны и тяжелые танки ход войны не переломят, свежие подкрепления с небес не спустятся. Западные союзники открыли второй фронт, с горем пополам высадились в Нормандии, движутся к Парижу, скоро его возьмут… «Ничего, суки, — злорадно подумал Иван, — через пару месяцев Берлин осадим, вот там и попляшете, там и выдуете остатки шнапса…»

Он услышал, как к его камере кто-то подошел, и сделал вид, что углубился в самосозерцание, как монах с почитаемого гитлеровцами Тибета.

Женщина прыснула, а мужчина, раздраженно засопев, выплюнул:

— Встать! Ты почему сидишь, сволочь, перед немецкими офицерами?

Потому что он сам немецкий офицер! В чем между ними принципиальное отличие? Только в том, по какую сторону решетки они находятся! Но Иван послушно поднялся, заложил руки за спину. Дополнительные увечья были бы некстати. В лицо светил фонарь, приходилось щуриться. Пришли не за ним — просто на экскурсию. «Боевой дух поднимают, — предположил он. — Лучшее зрелище — труп врага. Но сойдет и враг, пойманный в капкан и претерпевающий унижения. Но раз пришли, значит, имеют допуск».

С важным видом, сунув за ремень большие пальцы рук, расставив ноги, перед ним стоял рослый штурмбаннфюрер СС в лихо заломленной фуражке. Поблескивали глаза на породистой физиономии истинного арийца, сияли кокарда, ременная пряжка и сапоги, подбородок презрительно вздернут. На его локте висела ухмыляющаяся белокурая особа — почему-то в форме обер-лейтенанта ВВС, которая ей очень шла, хотя в целом это существо вызывало какое-то внутреннее содрогание. Игривая пилотка, старательно уложенные короткие волосы, предельно язвительный взгляд. Если присмотреться, она была не девочкой, лет тридцать точно разменяла, но за внешностью следила.

На заднем плане мерцал еще один офицер, видимо, сопровождающий. Строгий черный мундир, пустые глаза, «адамова глава» в петлицах — череп со скрещенными костями. О принадлежности к дивизии «Мертвая голова» можно было не уточнять. Разбросало по свету этих «достойных» людей — охраняли концлагеря, тюрьмы, важные объекты, связанные с исследованиями, конвоировали заключенных. Этот тип Ивана мало интересовал.

Его и первые двое не интересовали! Выходной у людей — редкость в наше время, пусть так, но надо расслабиться от ужасов войны. Сквозь решетку проникал запах не самого дешевого коньяка, который смешивался со специфичными женскими духами и превращался во что-то тошнотворное.

— Это он и есть, Герман? — промурлыкала особа. — Да, лицо знакомое, есть такой… Фу, какой он грязный, неопрятный!.. И зачем ты меня сюда привел, Герман?

— Ты же сама хотела, Марта, — припомнил штурмбаннфюрер, — дескать, покажи мне предателя, из-за которого было столько шума, который убил целую кучу наших офицеров, да так и не смог сбежать… Тебе стало легче, Марта?

— Правда? — Белокурая особа была действительно навеселе и неважно ориентировалась в окружающем пространстве. — Эй, ты немец? — спросила она. — Очень похож на немца, правда, Герман?

— Отвечай даме, сволочь! — стукнул кулаком по решетке офицер.

— Да, я немец… — Иван насилу разлепил сведенные судорогой челюсти.

Его тянуло блевать от этой парочки. Веселитесь, кретины, пока есть возможность — ваше веселье никого не убеждает, и вас в первую очередь! Пир во время чумы, затянувшаяся агония… Они глумились над ним, обсасывали ему косточки, а он торчал, как подкосившийся столб, и вспоминал родную улицу в Воронеже, заочную учебу в институте иностранных языков, ночные зубрежки немецкого — сам себе дал повышенные обязательства вызубрить язык потенциального врага до совершенства! Штурмбаннфюрера звали Герман Рихтер. В силу служебных обязанностей он знал почти всех, кто принимал в этом городе решения. Варшавское управление СД, находящееся в ведении РСХА — всесильная Служба безопасности — политический сыск, запугивание населения. На руках этой публики ответственность за многочисленные зверства. Рихтер отвечал в своем отделе за работу с информаторами и секретными агентами, и несколько раз Ивану удавалось воспользоваться в своих целях его наработками — о чем Рихтер, конечно, не догадывался. Они вообще не были знакомы. Белокурую бестию он тоже пару раз видел, хотя их дорожки, слава богу, не пересекались. Марта Готтберг, если память не подводила, офицер шифровального отдела той же уважаемой организации — очередная истинная арийка, как еще парочка из той же «женской» конторы. В рабочее время — надменная, неприступная, а сегодня расслабилась в связи с выпивкой…

У этой парочки не было полномочий его допрашивать. Они еще немного постояли, пообещали скорую расправу и потащились дальше. Иван в изнеможении опустился на шконку, шепотом выматерился. Из камеры напротив вырос любопытный нос, и он испугался — если у парня хороший слух, то сделает выводы. Нет, это невозможно, его никто не мог услышать! Януш озадаченно покарябал свой выдающийся «рубильник» и произнес:

— А ты пользуешься успехом, парень… Не расскажешь, чего натворил? Я никому не скажу, клянусь, могила!..