Из книги игрушек

— Буду смотреть…

— Подожди, вот научишься узнавать цифры, тогда я тебе куплю ручные часики.

— А я уже знаю цифры. Сейчас двенадцать.

— Как же так? Ты показываешь пальцем на четыре.

— А что, четыре — это не двенадцать? — удивляется Мицура.

— На, держи часы. Нет, подожди, я сам надену цепочку тебе на шею.

Положенные два часа сна прошли. Увлечённый какой-то книжкой с картинками, папа забыл обо всём на свете. Баруцу лениво зевает, раскрывая рот до ушей. Папа знает: Баруцу будет спать ещё долго-долго.

Пробило шесть часов.

— Поднимайтесь, поросята.

Мицура (возвращая часы). Не знаю, что с ними, папочка, но колёсико всё время крутится.

Папа (со знанием дела). Вероятно, ты их заводила и пружина лопнула.

Мицура. Нет, ничего не лопнуло.

Баруцу (отдаёт конверт. Он не смят, совсем как новенький). На, возьми, пожалуйста.

Папа. Браво, Баруцу.

Баруцу. Я его даже заклеил.

ВОРИШКА

В коробке от старой шляпы живёт плюшевый мишка. Не будь он жёлтый, как подсолнух, то казался бы страшным-престрашным и весь чердак боялся бы его. Раньше на чердаке жили два облезлых барана, три безногие коровы и конь, попавший туда за то, что сделан из дерева и раскрашен зелёной пугающей краской. А мишка жёлтый: этот цвет никого не пугает. Даже цветы бывают жёлтыми. Кроме того, у мишки два голубых глаза, которые смотрят прямо в потолок. Медведю полагается выглядеть грозным, а мишка, который живёт на чердаке, смотрит добродушно и ласково.

Раньше мишка жил внизу, в комнатах. Жил он там целых два года, но стал таким шкодливым, что нам пришлось отделить его от всех и поселить в одиночестве. Вот он и оказался в шляпной коробке. Правда, сначала мы тщетно пытались его перевоспитать. Но, оказывается, отец всех медведей, который бродит где-то по свету и выхаживает в горах своих медвежат, не только роет берлоги и заваливает их на зиму огромными булыжниками, не только старательно умывает малышей, причёсывает их и подпиливает им коготки серебряной пилочкой, но и учит тряпичных медвежат плохому.

Так вот, наш жёлтый мишка приноровился красть сладости. Он таскал конфеты, шоколад, варенье, фрукты, рахат-лукум. Стоило папе принести домой коробку каких-нибудь сладостей, мишка тут же разнюхивал и всё проглатывал, да так, что никто этого не видел.

— Кто съел шоколад?

— Мишка! — отвечает Баруцу, пожимая плечами. — Больше нет ничего.

— А кто слопал конфеты из коробки?

— Мишка! — отвечают в один голос Мицура и Баруцу.

Оказывается, они-то всё видели. Несколько раз застигнутый врасплох, мишка улепётывал от них под диван, прижимая к животу картонку со сладостями. Ребята его даже отшлёпали. Больше того — как-то раз они ему оторвали ухо.

За два года мишка умял всё малиновое, кизиловое и абрикосовое варенье, все орехи и весь шербет. Но хитрый медвежонок проглатывал не всю банку сразу, а брал понемножку, чтобы было не очень заметно. Конфеты он таскал пригоршнями всего по нескольку штук зараз и так, потихоньку, полегоньку, съедал всё.

Чтобы спасти сладости, приготовленные для детей, пришлось выселить воришку на чердак. Но всё равно мишка и сейчас ведёт себя по-прежнему. Он тайком спускается с чердака. Мы его, правда, никогда не встречали на лестнице: мишка остерегается нас, а вот ребята несколько раз видели, как он подкрадывается к буфету, раскрывает банки и коробки, всё съедает и улепётывает обратно. По-видимому, детей мишка не боится.

Невозможно было не сослать его на чердак, так как у мишки научился уплетать сахар кудрявый барашек. А за барашком и мячик стал уписывать краденое варенье, конфеты, шоколад, пироги, пряники и пирожные. Даже мишка никогда не съедал так много, как сейчас поглощают маленькие и большие мячи, расположившиеся вокруг банок с вареньем и коробок со сладостями.

Папа никогда не наказывает ни мишки, ни ягнёнка, ни мячи. Он-то знает, что они должны расти, и поэтому оставляет буфет незапертым, крышки от коробок с конфетами приподнятыми, а банки незавязанными. Ведь у мячей нет рук, они не могут сами развязать верёвочку или открыть буфет. Но всё-таки когда-нибудь папа спрячется в буфет, устроит засаду, и когда мишка с барашком придут с ложечками в лапах, чтобы полакомиться, они увидят среди банок спрятавшегося папу.

Интересно, кто из них троих больше всего испугается и быстрей убежит: барашек, мишка или папа?

ПЕРЕД ФОТОГРАФОМ

Наш друг До́ру обещал детям сфотографировать их. В воскресенье утром они быстро умылись, не испуская обычных воплей, не капризничали, когда им очищали уши ваткой, не сопротивлялись, когда им вытирали нос и закапывали в ноздри мятные капли. Только Баруцу, верный своей привычке, всячески упирался, медлил, уверял, что «занят», и даже в это воскресенье пытался делать всё по-своему. Когда ему собирались мыть правое ухо, он упрямо подставлял левое, а вытереть ему нос удалось буквально в самую последнюю минуту. Баруцу всегда старается навязать всем свою волю. Кончается это тем, что его отчитывают и даже задают ему трёпку, то есть двумя пальцами, как цветок, прихватывают у него на голове три-четыре волоса и легонько дёргают.

Дёргают-то легонько, почти неощутимо, но Баруцу вопит оглушительно.

Иногда мальчик сам напрашивается на наказание.

Он капризничает, нарочно путает правую и левую ногу, требует, чтобы ему обули туфельки шиворот-навыворот, то есть левую туфлю на правую ногу, а правую — на левую, и потом из-за этого поднимает вой.

Баруцу может сто раз стукнуться головой о стенку или дверь и даже не охнуть. Норовистый и упрямый, он старается тут же рассмеяться, как будто ничего не случилось, и это ему удаётся. Гордость не позволяет ему заплакать. Он уходит в соседнюю комнату и там вздыхает и сопит, ощупывая вскочившую на голове шишку. Если его застают врасплох и видят, как ему больно, Баруцу начинает реветь, главным образом, от стыда, что выдал себя.

— Вы обиделись, сударь? — спрашивают его. — Что, здорово ушибся? Вот видишь, что получается, когда шалишь?

Баруцу сразу умолкает, чтобы показать, что ему ничуть не больно, и даже больше того — чрезвычайно приятно.

Перед фотоаппаратом Мицура инстинктивно приняла очень важную позу. Но пока фотограф возился с объективом и ставил нужную выдержку, девочка устала глядеть в аппарат, глаза стали сонными. Вся её важность пропала как раз в тот миг, когда всё было готово к съёмке. Баруцу тоже недолго глазел в аппарат. Соскучившись, мальчик принялся теребить губы и распевать: «Брум-бу-ру-ру, брим-би-ри-ри, бром-бо-ро-ро». А когда фотограф воскликнул: «Снимаю!» — Баруцу, как нарочно, повернулся спиной к аппарату.

— Баруцу! Смотри на господина Дору…

— А ты, Мицура, смотри сюда, в угол…

— Подвинься чуть левее… — говорит мальчику господин Дору, а тот выставляет вперёд ногу.

— Да держи ты ноги вместе!

Баруцу втягивает живот, думая, что от этого нога опустится на место, как у его красной обезьянки, которая, если нажать ей на живот, ударяет в оловянные тарелочки.

— Если не будете сидеть смирно, то выйдете на фотографии уродами, так что… А теперь внимание! Так! Прекрасно!

После проявления плёнки перед нами раскрылась странная картина, запечатлённая фотоаппаратом. Мицура вцепилась Баруцу в ухо, а он отбрыкивался, как пойманный за рожки ягнёнок.

— Он первый толкнул меня, — заявила Мицура.

— Она первая схватила меня за ухо! — возразил Баруцу.

Пойди теперь разберись, кто виновник этого трагического события. И, не сговариваясь, все четверо — папа, мама, Мицура и Баруцу — начинают смеяться. Мицура хохочет во всё горло, а Баруцу заходится от смеха…

НА РОЖДЕСТВО

 — Мне сказал один мальчик, — говорит Баруцу, прикидываясь простачком, — что Деда-Мороза нет.

— А ты что сказал на это?

Молчит. По моему тону и выражению лица Баруцу пытается определить, как ему лучше ответить.

— Так что же ты ему сказал?

Путаясь и запинаясь, он нерешительно мямлит:

— А я ему говорю: сказанул тоже…

И он снова задумывается.

— Извини, пожалуйста, но я не понимаю, что значит «сказанул».

— А разве нет такого слова? — спрашивает Баруцу, который всячески старается уйти от начатого разговора.

— Об этом после поговорим… Вернёмся к Деду-Морозу и к тому, что сказал один мальчик…

Мицура, хранившая до сих пор молчание, увидев, что брат окончательно запутался, подчёркнуто смеётся.

— Я же сказала, что ты дурак, а ты мне не верил! — заявляет она назидательно, подняв указательный палец.

— Почему дурак? — спрашивает Баруцу, опуская голову и надув губы. — Я же тебя просил, чтобы ты ему сказала.

— Значит, у вас уже был об этом разговор?

Мицура не в силах больше сдерживать смех.

— Зачем же вы выдумываете, будто вам это сказал какой-то мальчик? Ты, Мицура, всегда выталкиваешь вперёд Баруцу, а чуть что — в кусты, да ещё над ним и смеёшься. Отлично, раз его нет, следовательно, он не придёт!

— Кто? — спрашивает Мицура равнодушно.

— Тот, кого нет. Приходят только те, кто есть, а кого нет — не приходит.

Дальнейшие споры исключаются, и я остаюсь правым тем более, что тут же перехожу в наступление:

— Беритесь за учебники. Ну, чего ждёте? Что вам задали на завтра?

— Но ведь завтра нет занятий, ты забыл?

— Это почему? Отчего вдруг?

Баруцу победоносно срывает листок календаря. Оказывается, завтра воскресенье. Мальчик торжествует.

— Думаете, я этого не знал? — говорю я.

«Я» означает «всезнающий», «всесильный», «всемогущий», «непогрешимый».

— Тебя вызывали по истории? — спрашиваю я Баруцу.

Но историю я выбрал неудачно. Баруцу одерживает надо мной ещё одну победу. Он протягивает мне дневник:

— Я получил отлично.

— Но ты сам знаешь, что у тебя неважно с сочинениями по литературе, — замечаю я. — Покажи-ка мне последнее.

Баруцу и в третий раз оказывается победителем. Он раскрывает тетрадку с сочинениями; там тоже красуется отличная оценка. Оценка, выведенная красным карандашом. Больше придраться не к чему; я невольно смеюсь, как будто вспомнил что-то смешное, и мы все трое заливаемся смехом.

Но вскоре Мицура снова возвращается к волнующей её теме.

— В школе нам сказали, что через неделю каникулы.

— Опять каникулы? Вам они не надоели?

— Рождественские каникулы, папа, — поясняет Мицура.

Этот тайный спор о Деде-Морозе длится не первый день. Дети обнаружили в моём письменном столе свои давние письма к Деду-Морозу.

Почта действовала так: дети оставляли письма под дверью спальни рядом с обувью, а ночью приходил мышонок, или кузнечик, или паук, забирал письмо и убегал с ним куда-нибудь далеко-далеко, и все желания детей исполнялись. По-видимому, есть на свете место, куда приходят письма от всех детей и где хлопочут симпатичные посланцы Деда-Мороза. Теперь сказка закончилась. Но как сказать детям? Если они об этом узнают, авторитет старших пошатнётся и наши учёные, ни во что не верящие дети заговорят по-другому.

— Какое у нас будет в этом году дерево? — прощупывает почву Мицура.

— Какое ещё дерево? Что за дерево зимой?

— Новогодняя ёлка… Ты что, забыл?

— Которую раньше приносил Дед-Мороз?

— Но раз какой-то мальчик сказал, что Деда-Мороза нет и вы с ним согласились, какой же смысл старику приходить к вам? Он придёт к детям, которые верят, что он есть. А вы оставайтесь ни с чем.

— Тот мальчик глупый! — выпаливает Баруцу. — Он на уроках показывает всем язык, и у него по поведению тройка.

— Но когда он это сказал, рядом с ним находился ещё один глупый мальчик.

— Ну что я тебе говорила? — поддерживает меня Мицура. — Где это слыхано, чтоб не было Деда-Мороза. Он обязательно есть.

— Конечно, есть… — соглашается Баруцу. — Я его видел своими глазами.