Приключения в Красном море. Книга 1

Обветшалый дом, первый этаж которого заселен баранами и козами; обвислый провод тянется внутрь через какую-то дыру в стене. Это телеграфная линия. Неужели серьезные официальные донесения передаются посредством таких вот малопочтенных устройств?

Лестница приводит нас на второй этаж. Я с удивлением обнаруживаю аппарат Морзе, стоящий на очень старом туалетном столике, давно позабывшем о своих непосредственных функциях. Сидя на пустом ящике, глубокий старик, прекрасно вписывающийся в окружающую обстановку, расшифровывает сообщение, нервно отбиваемое на голубой ленте.

Прирученный козленок лежит у него в ногах и жует какие-то бумаги.

Наше появление не отвлекает никого от дела. Не поднимая головы, старик машинально отвечает на мое «Салам алейкум».

Он записывает слова слева направо. Подойдя поближе, я вижу, что он пишет по-немецки. В углу на корточках сидит солдат, наверняка ожидая телеграммы, которая, должно быть, является ответом на запросы относительно моей личности. Теперь я понимаю, почему губернатор так долго не хотел меня отпускать. Они ждут приказов от вали из Таиза. Все ясно: здесь находится что-то вроде немецкого штаба, влиятельной тайной организации, образующей своего рода костяк турецкого правительства в Аравии. Следовало бы в этом удостовериться.

— Можешь ли ты взять от меня телеграмму в Шейх-Саид? Мне нужно передать сообщение офицеру-европейцу, — говорю я старику, уже заканчивающему свою работу.

Он вдруг перестает крутить ручку Морзе и смотрит на меня округленными глазами.

— Какому офицеру?

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду, потому что пишешь по-немецки; я не хочу называть его имени в присутствии этих людей.

— Я не знаю, о чем ты, — и он снова берется за ручку, производящую треск, уткнувшись носом в голубую ленту, словно его внезапно поразила близорукость.

— Ладно, — говорю я, — придется передать это вали.

Его явное смущение укрепляет меня в мысли, что в форте Шейх-Саида действительно находится немецкий чиновник.

— А пока, — продолжаю я, — мне хотелось бы дать телеграмму в Джибути.

Старик подает мне бумагу и чернила, и я записываю: «Губернатору Джибути. Следую Мокка. Сообщу о себе если помощь не нужна».

Смысл телеграммы прозрачен: если я не объявлюсь, то, значит, либо возникли осложнения, либо мне угрожает опасность. В любом случае будет известен мой маршрут, по крайней мере до этого пункта. Но будет ли отправлена телеграмма? Старик пересчитал слова в том и в другом направлении, произвел подсчеты, сверился со справочниками и почесал себе спину линейкой. Наконец он протянул мне какую-то бумажку и запросил один турецкий фунт. Еще одно арифметическое действие, позволяющее перевести талеры по выгодному курсу. Затем вопросительный взгляд в ожидании чаевых за предоставление бумаги и чернил.

— А когда ты передашь телеграмму?

— Скоро.

— Нет, сделай это сейчас же. Вот тебе еще один фунт.

— Я попробую.

Вызов с помощью телеграфного ключа. Ответ: слушаем. И старик делает вид, что собирается начать передачу моего текста. Но в ту же минуту эта старая обезьяна щелкает переключателем, прерывающим связь, и как ни в чем не бывало добросовестно отстукивает сигналы Морзе в тишине пыльной комнатки, дабы не насторожить меня в том случае, если я разбираюсь в этой азбуке.

Я притворяюсь, что не заметил его хитрости. Все ясно: моя телеграмма передана не будет. Он получил приказ. Возможность убедиться в этом обошлась мне в один фунт, но она того стоит. Опасность приобретает зримые очертания. Пока не поздно, надо выбираться из западни, в которой я очутился по легкомыслию.

Дремавший в углу солдат выходит из комнаты с телеграммой на немецком языке. Пока он доберется до вали и полученные приказания будут прочитаны и прокомментированы, у меня есть полчаса. Необходимо попасть на фелюгу раньше этого срока.

Я покидаю старого телеграфиста, который не скупится на слова благодарности в мой адрес, и сбегаю вниз по лестнице в сопровождении охраны.

Поравнявшись с кофейней, я сворачиваю туда и приглашаю сопровождающих сесть за столик, усеянный мухами, которые взлетают с него вихрем. Абди по-прежнему идет за мной как тень, я отправляю его к лодке, он будет ждать меня там.

Мы усаживаемся перед липкими объедками, оставленными предыдущими посетителями. Полуголый араб, разносящий чашки, подает чай с имбирем, я еще заказываю каака, что-то вроде туземного пирожного.

Мои охранники говорят по-арабски. Я спрашиваю у них, можно ли приобрести здесь барана. Двое из них предлагают свои услуги в надежде надуть меня на несколько пиастров. Я даю им сумму, которой хватило бы для покупки по меньшей мере двух баранов, поощряя их к действиям своей неискушенностью.

Я наблюдаю за двумя другими, оставшимися со мной и в душе сожалеющими о том, что они упустили такую удачу. Конечно, они получат свою долю, но и их обманут, ибо истинный размер выручки сохранят от них в тайне.

— Мне бы хотелось приобрести еще и цыплят, — говорю я им.

Третий охранник уходит, также получив сумму, достаточную для того, чтобы совершить выгодную сделку. Четвертый смиряется с несением своей нелегкой службы.

— Ты не против, если я угощу тебя бутылкой вина, раз уж мы остались одни?

У турок вино ценится необычайно высоко, но пить его им запрещено.

— Да, но они не должны знать об этом.

— Тогда пойдем со мной. Если моя хури на пляже, я отправлю на борт судна человека, который принесет тебе вино.

Я не знаю, что произойдет дальше. У моего охранника есть ружье, но решится ли он им воспользоваться, если я попытаюсь уйти не простившись?

Пока я размышляю над этим, мы подходим к пляжу; я вижу столпившихся на берегу людей в том месте, где оставил лодку. Что там происходит?

Абди яростно спорит с тремя арабскими солдатами, которые осыпают его бранью. Рядом стоит турецкий офицер, кажется, он вот-вот прикажет связать Абди.

Мое появление отвлекает их. Изобразив на своем лице добродушную улыбку, я спрашиваю, что происходит. Мне объясняют, что это офицер таможни, явившийся для обычного таможенного досмотра судна. Про себя я понимаю ситуацию так: ему было поручено произвести обыск и изъять мои документы, пока вали потчует меня вкусным кофе. Я прибыл вовремя.

— Вы же видите, как он глуп, — говорю я офицеру, показывая на оторопевшего Абди, — простите его, это сомалиец, неотесанный и слегка не в себе. Вали для того и послал меня к вам, чтобы я сопровождал вас при досмотре, так как ключи от всех сундуков у меня с собой; таким образом мы быстро управимся с делами, и я захвачу с собой шампанского, которое мы выпьем сегодня вечером. Вы ведь не откажетесь?

Я импровизирую, но мой абсолютно естественный вид и присутствие охранника, который, будучи в единственном числе, выглядит обычным сопровождающим, заставляют этого мнимого таможенника поверить в искренность моих слов. Я говорю «мнимый таможенник», поскольку передо мной типичный военный.

Но как быть с этим пассажиром: сбросить его в море и удрать на всех парусах? Это, конечно, выход, но не слишком изящный. До сих пор турки были столь предупредительны и любезны ко мне, что не хочется первым прибегать к грубой силе.

Я замечаю большую фелюгу, стоящую на якоре в ста метрах от берега, она располагается чуть левее от прямой линии, которая соединяет то место, где мы находимся, с моим судном, бросившим якорь примерно в одном кабельтове дальше. Выход найден.

Мой охранник не осмеливается помешать мне сесть в лодку, так как меня сопровождает офицер.

Я предлагаю офицеру занять место на единственной скамье в середине лодки, куда я заботливо положил тюрбан Абди вместо подушки[18]. Мы отчаливаем; Абди сидит спереди, я — позади нашего пассажира.

К счастью, я имею при себе нож. Не теряя времени и продолжая грести одной рукой, я вонзаю лезвие в проконопаченную щель между досок, и тут же внутрь начинает поступать струйка воды, но я слегка придавливаю ее ступней. Вода потихоньку прибывает, она уже плещется на дне лодки. Офицер приподнимает ноги, чтобы не замочить желтые туфли.

— Абди! — кричу я. — Где черпак? (Мне, однако, хорошо известно, что его нет.)

— Мы оставили его на борту судна.

Я осыпаю его градом ругательств.

— Разве ты не видишь, что хури треснула из-за того, что ты стоял в ней, когда она была на берегу, и, как идиот, не желал предоставить ее аскерам? Мы тонем… Мсье, умеете ли вы плавать? — обращаюсь я к офицеру.

— О, да! Но хотелось бы этого избежать, ведь на мне новый мундир, который я надел только сегодня. Лучше повернуть к берегу.

— Это невозможно, мы не успеем, поскольку придется плыть против ветра.

До арабской фелюги уже двадцать метров. Не говоря ни слова, я приближаюсь к ней.

— О! Там судно! — кричит офицер. — Скорей причаливайте к нему.

Это мне и нужно.

Мы подплываем вовремя: лодка уже тонет. Турок карабкается на борт судна с нашей помощью. Он забирается на планширь, и мы оставляем его в таком положении, лежащим на животе, с болтающимися ногами, тогда как руки уже касаются палубы — положение особенно неудобное, если к тому же из-под ног неожиданно уходит опора.

Я побыстрее затыкаю щель уголком тюрбана. Мы прыгаем за борт и, раскачивая лодку, в несколько приемов выливаем из нее воду. Затем что есть мочи гребем в направлении «Сахалы». Обернувшись назад, я вижу задницу офицера, ему никак не удается перебраться на палубу, несмотря на отчаянную работу ногами, которыми он вращает, как велосипедист на финишной прямой. Наконец появляется спавший где-то на судне юнга, несомненно, разбуженный проклятьями страдальца; мальчишка оказывает ему необходимую и достаточную поддержку. Офицер перебрасывает свое тело через борт и исчезает по ту сторону планширя.

Пока продолжается эта мучительная операция, мы достигаем нашего судна. Ахмед сообразил, в чем дело, и уже поднял якорь.

Через двадцать секунд мы скользим по волнам. Но бегство было бы безумием. В моем распоряжении лишь плохонький штормовой стаксель. Любая арабская фелюга, реквизированная властями, настигнет нас прежде, чем мы успеем выйти из прохода. И потом я все еще хочу оставаться вежливым. Я преследовал лишь одну цель: спасти новенький мундир этому офицеру, пересадив его на другую фелюгу. Поэтому у меня нет никаких причин пускаться наутек.

Я собираюсь причалить к молу, на котором стоит маяк. За то время, что понадобилось нам для того, чтобы преодолеть полмили, я успеваю упаковать документы о Шейх-Саиде. Я намерен припрятать их на берегу.

Но вдруг появляются какие-то люди, они бегут в нашу сторону по узкому песчаному перешейку, в часы отлива соединяющему маяк с городом. Даже кратковременная остановка вызовет у них подозрение, и нас обыщут.

Не таясь и как можно быстрее, я схожу на берег. Затем, не обнаруживая признаков торопливости, иду к маяку. Остается пройти метров тридцать; и в этот момент из какого-то домика выскакивают две огромные овчарки и бросаются ко мне. Мгновенно сориентировавшись, я встаю на четвереньки; это заставляет псов остановиться, но они заливаются злобным лаем при виде диковинного зверя, в которого я чудом превратился.

Из домика выходит европеец, он подбегает к собакам и успокаивает их.

— Вам повезло, еще немного — и они слопали бы вас. Но что вы сделали? Ведь эти животные не признают никого, кроме служителей маяка.

— Как видите, я встал на четвереньки; это может сбить с толку любого пса. Хотя хорошо, что вы все-таки вышли, иначе мне пришлось бы в таком положении добираться до судна, так как колдовские чары моментально рассеиваются, стоит только подняться на ноги.

В сопровождении своего спасителя я вхожу в красивую переднюю, выложенную мозаичными плитками. Когда мой провожатый проходит вперед, чтобы открыть дверь, я кладу пакет на круглый столик на одной ножке, на котором лежат книги, и пакет становится частью домашней обстановки.

Небольшая уютная гостиная, пианино, библиотека.

— Познакомьтесь, моя жена госпожа Кокалис.

Передо мной грациозная невысокая парижанка. Я изумлен.

Я объясняю, почему бросил якорь в конце мола, и, чувствуя себя легко и непринужденно в обществе этого джентльмена, хранителя маяка, рассказываю о своей встрече с вали.

— Это славный малый, он почти каждый день приходит ко мне в гости, — говорит хранитель маяка. — Я познакомился с ним в Константинополе. Впрочем, нас ничто больше не связывает с континентом. Вечером мы спускаем собак, а нашей охране отдан приказ открывать огонь в любого, кто подойдет к дому. Воду нам доставляют с Перима, поскольку мы опасаемся, что в воде, поступающей с побережья, могут оказаться примеси сорных трав, вызывающих колики. Мой предшественник умер при загадочных обстоятельствах…

Пока мсье Кокалис рассказывает обо всем этом, я вспоминаю о солдатах, которые бежали по песчаному перешейку. Где они сейчас? Если бы они гнались за мной, то давно бы уже постучали в дверь.

Входит бой. За спиной у него я замечаю Абди, еще не успевшего обсохнуть: он ищет меня. Абди сообщает, что мое судно обыскано сверху донизу. С берега прибыли солдаты с офицером. Я даю Абди ключи от своего чемодана: мне не хочется, чтобы испортили хорошую вещь. Он убегает. Я тоже покидаю домик, но иду размеренной и внешне безмятежной походкой.

Видя такое спокойствие, столь непривычное для человека, облагаемого таможенной пошлиной, чей багаж переворачивают вверх дном, дежурный офицер чувствует легкое смущение.

Я открываю чемодан, в нем лежат коробки с фотографическими пластинками. Я беру одну из них, начатую, в которой остался, кажется, один пакет с шестью неиспользованными пластинами, и, почти не скрывая этого жеста, делаю вид, что собираюсь положить коробку в карман.

— Что это?

Я улыбаюсь.

— От вас решительно ничего не утаишь! — говорю я. — Это фотографии, которые я сделал в Шейх-Саиде, и мне не хотелось бы, чтобы солдат, вскрыв коробку из любопытства, их засветил.

— Дайте-ка сюда.

И он прячет находку к себе в карман.

Теперь можно считать, что обыск завершен. Офицер торопится доложить своему начальству об успешно выполненном задании, целью которого, несомненно, было заполучить фотографии, отснятые в Шейх-Саиде.

Он уносит с собой также целую кипу исписанных листов бумаги.

Пришел и Кокалис, он созерцает произведенный таможней беспорядок. Я прошу его повлиять на этих господ, с тем чтобы получить обратно свои бумаги, так как намерен отплыть как можно скорее.

Он по-турецки обращается к офицеру.

— Я пригласил вали вечером к себе на ужин, и вам все это вернут, я сказал, что давно знаком с вами.

Этот ниспосланный Провидением хранитель маяка — эллин, получивший образование в Париже, где он прослушал курс в Центральной школе. Он инженер, работающий при французской компании по обслуживанию маяков на Босфоре, которой принадлежат также маяки на Красном море. Он живет здесь, вдали от мира, с молодой женой, много читает и занимается музицированием. Каждые полмесяца пароход привозит им продукты. Обещанный ужин оказывается вполне приличным ужином с цветами на столе и фруктами, так как до Аравии, с ее горными плато, Аравии благословенной, земного рая, где царит вечная весна, рукой подать.

Мой улыбчивый вали приходит вечером с пакетом под мышкой.

— Вот ваши бумаги, однако мне пришлось оставить у себя фотографические пластинки, поскольку существует положение, согласно которому запрещается под угрозой тюремного заключения делать снимки в Шейх-Саиде. Разумеется, вы об этом не знали, так что это не грозит для вас никакими неприятными последствиями. Простите за предпринятые в отношении вас действия, которые свидетельствуют о некоторой подозрительности; поверьте, если бы это зависело от одного меня, ничего подобного не произошло бы.

В памяти всплывает белокурый лейтенант, чьи короткие отрывистые команды приводили турок в оцепенение…

— Я нисколько не сержусь на вас, все это вполне понятно. Англичане поступают точно так же в Адене, где таможенники отбирают фотографические аппараты, но там незнание действующих законов не является оправданием, если только ты не англичанин.

Кокалис сама любезность. Заручившись поддержкой вали, который хочет загладить свою вину, он посылает кого-то в город за провиантом и снабжает меня бочонком дистиллированной воды без примесей пресловутых ядовитых трав.

В полночь я возвращаюсь на судно и, хотя торопиться нам особенно некуда, я побыстрее снимаюсь с якоря, оставляя на берегу шакалов, пронзительно завывающих среди развалин мертвого города.

II

Я отправляюсь за жемчугом

Как только судно покинуло пределы рейда, оставив позади прикрытие песчаной отмели, продолжающей полуостров, на котором стоит маяк, мы оказались в штормовом море. Оно было черным в непроглядной темноте ночи и катило к северу свои тяжелые, подгоняемые яростным ветром фосфоресцирующие волны, похожие на чудовищ с мертвенно бледными гривами. В такую погоду ничего не остается, как плыть с попутным ветром. Могучие валы прокатываются под днищем корабля и подталкивают его; порой судно скользит по движущемуся склону водяной горы вниз на дно зыбкого оврага, где почти не ощущается ветер. Затем позади возникает белеющий гребень уже другого склона, готового обрушиться на вас. Корабль взмывает вверх, устремив свой нос в глубину, вот-вот он сорвется в бездну, но тяжелая масса воды толкает его дальше, в то время как купол следующей по пятам волны настигает судно, и угрожающий пенистый гребень рассыпается кипящим потоком вокруг фелюги.

Тогда, на какую-то секунду, я вижу у себя под ногами бурлящий поток воды, затем нос судна снова задирается к небу, и мы опять оказываемся между водяных стен с белыми прожилками.

Плывя в таких условиях, корабль, не подвергается чрезмерным нагрузкам, и море ведет себя снисходительно по отношению к этой крохотной хрупкой скорлупке, которую терпит на своей поверхности. Но нам предстоит изменение курса. Я должен достичь Асэба, чтобы пополнить запасы продовольствия, заштопать паруса, — словом, подготовиться к длительному пребыванию в море, когда в течение нескольких месяцев я буду посещать пустынные острова.

Итак, я покоряюсь необходимости повернуться к волнам боком, взяв немного круче к ветру и хорошенько натянув шкот, чтобы уменьшить бортовую качку. Море в таком случае перестает быть неповоротливым и ленивым стадом волн, подгоняемых ветром; оно вдруг со всей яростью набрасывается на бедное судно, испытывающее килевую качку и одновременно переваливающееся с боку на бок под натиском тесно идущих друг за другом волн.

Команда суматошно бегает по мокрой и скользкой палубе, спасая все, что может оказаться за бортом. Предметы, казалось бы самым надежным образом привязанные, первыми освобождаются от своих пут и выписывают опасные зигзаги на палубе. Конец пенькового 70-миллиметрового троса, закрепленного на верхушке мачты, соскочив с кофель-нагеля, полощется в ночи, нахлестывая матросов, ощупью передвигающихся по палубе.

Наконец восстанавливается порядок: то, чему суждено было покинуть наше судно, сметено за борт. Все остальное надежно прикручено, а грохот падающей посуды, доносившийся из глубины буфетной, едва началась бортовая качка, прекратился из-за того, что больше не осталось ни одного бьющегося предмета. Скорый рассвет придает мне уверенности, так как шторм, с которым приходится вступать в схватку после захода солнца, принадлежит к разряду явлений, заставляющих вас предать море анафеме и поклясться больше никогда не выходить в плавание, если вам все же удастся доплыть до суши. Когда рассеивается мрак и ты начинаешь различать окрестности, на душе становится спокойнее.

Небо розовеет, и темное море постепенно приобретает зеленый бутылочный оттенок. Большое красное солнце встает из воды и поднимается вверх сквозь горизонтальные полоски черных облаков. Морская гладь окрашивается в не поддающийся определению цвет, представляющий собой смесь красного, зеленого и синего, но длится это не долго. Море облачается теперь в свое обычное дневное одеяние синего цвета, испещренное белыми точками, и ветер, на какое-то время притихнув, пока продолжалась церемония восхода, возобновляется с новой силой.

Глазами я ищу берега. Тщетно. Однако мое внимание привлекает узкая желтая полоска прямо по курсу, в миле от нас. Посмотрим, что там на карте. Это банка Сейла глубиной шесть метров и, стало быть, для нас не опасная. Переход через эту мель вызывает у меня интерес, если бы я захотел, то мог бы спокойно обогнуть ее с юга.

Приблизившись к ней на расстояние нескольких кабельтовых, я не без ужаса замечаю, что море имеет там странный вид; волны отказались от упорядоченного марша стройными рядами и предаются невиданным пляскам, то вздымаясь пирамидами, то устремляясь поперек движения основной кавалькады.