Приключения в Красном море. Книга 1

В середине острова находится большое озеро, которое обступили мангровые заросли. Под сводами этих водяных деревьев тянутся извилистые каналы, углубляясь в непроходимую чащу, поддерживаемую причудливыми дугами красных корней. Воздух напоен ванильным запахом манглий, и таинственная тишина окружает этот зеленеющий пейзаж, где одна лишь жизнь моря дает знать о себе.

Когда мы проходим мимо, большие коричневые крабы карабкаются по извилистым стволам вверх и, не удержавшись, с громким всплеском падают в черную воду. Странные звуки, напоминающие пощелкивание, раздаются в тенистых провалах между оснований воздушных корней — там совершается таинственная работа голотурий, взрывающих влажный песок в часы, когда отступает море.

На одном из поворотов мы вдруг видим нечто похожее на поляну, что-то вроде водяного зеркала, и стая белых цапель взмывает в небо, шумно хлопая крыльями и издавая пронзительные крики. Ночью я возвращаюсь на судно. Наступило полнолуние. Большой красный шар встает над спокойным морем — муссон стих. Банка рифа, окружающего остров, теперь частично обнажилась. Где-то на подступах к нему шумит море, и робкий морской бриз приносит теплые волны воздуха, насыщенного запахом водорослей.

С большого плоского острова, белые пляжи которого сверкают в лунном сиянии, доносится резкий звук, издаваемый песчаными сверчками, бодрствующими по ночам. Вялый прибой умирает на кромке пляжа, накатываясь через большие промежутки времени, подобный дыханию уснувшей природы.

Звезды медленно плывут над моей головой, и я думаю о неизведанном, к которому меня влечет…

Мало-помалу вода прибывает; стоящая в зените луна озаряет коралловые глубины моря с ошеломляющей отчетливостью. Пора поднимать якорь.

Мы отплываем, оттолкнувшись багром, чтобы выйти из лабиринта рифов, а затем входим в черную зону глубоководья, подгоняемые свежим южным ветром.

На восходе солнца слева по борту вырисовывается желтый зубец Рас-Бира. Мы плывем вблизи данакильского побережья, чтобы использовать силу ветров, дующих с суши. Наконец поднимается муссон, и наше судно идет полный бейдевинд к Баб-эль-Мандебскому проливу.

К девяти часам из воды вырастает остров Перим, который, подобно огромному земноводному животному, лежит поперек пролива, а еще дальше всплывает коническая гора Шейх-Саида.

Перим делит пролив на два прохода: большой, шириной примерно десять миль, прилегающий к Африке у Рас-Сиана, и малый, шириной не более двух миль, примыкающий к Аравии возле Шейх-Саида. Суда, входящие в Красное море или покидающие его, обычно плывут через большой проход. Другим, малым, пользуются лишь рыбачьи лодки или заруки[5] контрабандных торговцев табаком. В него-то я и направил судно, намереваясь достичь берега Шейх-Саида.

Меня предупреждали, что этот проход опасен по причине сильных течений, возникающих там то в одном, то в другом направлении в зависимости от уровня воды. Я не знаю, каково их направление в данный момент, но сила попутного ветра кажется мне достаточной для того, чтобы не испытывать большого беспокойства. Однако я ощущаю некоторую тревогу, вспоминая о том, что Баб-эль-Мандеб означает «врата плача».

Южный вход в эту часть пролива достаточно широк. Справа высятся вулканические пики гор Шейх-Саида, они поднимаются прямо из воды, без какой-либо прибрежной полосы, куда можно было бы поставить ногу.

Волны, катящиеся от берегов Индии, разбиваются об эти черные скалы. Их, словно вечных мучеников, то и дело окатывают потоки пены.

Ветер крепчает, и кавалькада волн как бы вздыбливается, сопротивляясь потоку воды, вырывающемуся из прохода.

Однако поздно менять курс. Весьма сильный ветер уже не позволяет произвести какой-либо маневр.

Я допустил оплошность, оставив грот на тяжелом латинском рее развернутым поперек оси судна. Спустить парус нельзя: свирепые волны бегут в том же направлении, что и мы, поэтому потеря в скорости сделала бы эти почти отвесные валы попросту губительными, если бы они обрушились на нас сзади.

Будь что будет. Если такелаж выдержит, нас ждет удача. Мы несемся среди этого хаоса в нескольких кабельтовых от прибрежных скал, о которые с грохотом разбиваются волны. Вдруг Абди, сидящий на носу фелюги, что-то кричит мне, протягивая руку в направлении нашего курса, но я его не слышу.

Посмотрев в ту сторону, я вижу, что море дыбится, ощетинившись водяными конусами, которые то взмывают вверх, то рассыпаются, опадая. Неистовые вспененные буруны мчатся по кругу: мощный поток течения, оттесняемого ветром, образует нечто вроде водоворота. В полукабельтове между ним и берегом я вижу внешне спокойную зону, однако и там различимы завитки стремительных течений, всплывающих и ныряющих вглубь, словно тела ужасных рептилий.

Рискуя оказаться выброшенным на скалы, я пытаюсь направить судно в эту зону.

Неожиданно фелюга делает поворот, повинуясь некой подводной силе. Ахмед бросается к галсу: если парус выйдет из ветра, судно тут же опрокинется. Пока он и Абди пытаются справиться с такелажем, судно швыряет в водоворот, и обрушившийся на корму вал прокатывается по палубе, унося парус, трепещущий на ветру. Дикий грохот перекрывается криком, и кто-то проносится в пене вдоль борта.

Это Ахмед: его сбил с ног порыв ветра. Я бросаю ему бухту — канат будет волочиться за нами, — а сам стараюсь управлять судном так, чтобы держаться кормой к этим ужасным волнам, теперь уже обгоняющим фелюгу. К счастью, грот был сорван. Абди удалось натянуть кусок парусины в качестве штормового стакселя. Это позволяет нам восстановить управление судном и воспользоваться обратным течением. Но мы вот-вот начнем тонуть — фелюга наполовину заполнена водой. Еще один мощный вал, и мы пойдем ко дну!.. Я оборачиваюсь и замечаю в воде Ахмеда, вцепившегося в канат. Он пытается подтянуться на нем, выбиваясь из последних сил. Мы втаскиваем его на борт, словно рыбу, попавшуюся на крючок. Нисколько не сокрушаясь по поводу приключившегося с ним несчастья, он сразу же принимается орудовать ведрами, черпая воду из трюма.

Нам удалось в считанные минуты преодолеть опасную зону, то есть фронт атаки течения, волн и ветра. Море вновь стало спокойным. Мы спасены…

Я ощущаю потребность воздать хвалы той сверхъестественной силе, которой было угодно сохранить мне жизнь. Этот благодарственный молебен восходит к религиозным верованиям юности или, быть может, является отголоском атавистических склонностей к фетишизму, похоже, присутствующих уже в едва наметившемся зародыше человека. Наши моряки-христиане кладут в свои вещевые мешки изображения Мадонны и даже наиболее закаленные и бывалые из них в минуту опасности дают обеты и произносят молитвы.

Мусульмане же смиряются со своей участью, ибо знают, что Аллах всемогущ и достаточно велик, чтобы не изменять своего мнения. То, чему суждено случиться, предначертано свыше, и если Господь спасает свои создания, значит, на то есть его воля. Поэтому благодарить Аллаха не надо. Однако, дабы пополнить ряды своих сторонников еще одним адептом, он тоже способен на чудеса. Воспользовавшись этим происшествием и тем, что мы еще не вполне оправились после страшного испытания, я сообщаю своим людям, что в тот момент, когда судно едва не пошло ко дну, я мысленно поклялся, что приму мусульманскую веру, если останусь в живых. И тотчас некая таинственная сила вышвырнула нас за пределы водоворота. Произошло чудо.

Таким образом, благодаря потустороннему вмешательству я принял мусульманство и взял себе имя Абд-эль-Хаи.

Покинув преддверие ада, мы с удивлением глядим друг на друга: неужели мы живы? Малыш-юнга по-прежнему среди нас. Я не знаю, куда он забился во время этой кратковременной бури. Все продукты намокли. Наиболее ценный для сомалийцев сахар вытек, превратившись в сироп, остался один липкий мешок, мы смотрим на него с подавленным видом. Уцелела лишь корзина фиников: эти плоды пустынь способны выдержать все что угодно. Наша бочка с пресной водой все так же заполнена до краев, однако теперь уже водой соленой…

Мы плывем вблизи Шейх-Саида, хорошо укрытые от бушующего моря, которое врывается позади нас в пролив, но время от времени в снастях свистят порывы ветра. Вечереет, думать о высадке на берег не приходится. Я съедаю несколько фиников и отдаюсь во власть блаженного покоя, обеспеченного надежной якорной стоянкой, размышляя о шторме там, вдали, и об участи тех, кто борется в эту минуту со стихией.

Несмотря на усталость, мы по очереди несем вахту, так как за побережьем утвердилась весьма дурная слава. У меня нет якорной цепи, поэтому вместо нее я использовал трос, сплетенный из кокосовых волокон.

За несколько часов до рассвета меня будит Ахмед, стараясь не поднимать шума. Он показывает мне на виднеющийся в кабельтове от нас неясный силуэт лодки, смахивающей на большую пирогу. С помощью бинокля мне и впрямь удается разглядеть заруку без мачты и осторожно гребущих на ней людей. Мы ложимся на носу и наблюдаем. Я склоняюсь к тому, что это рыбачье судно, собирающееся выйти в открытое море, и не разделяю беспокойства двух моих сомалийцев. Но все же это кажется странным. Вдруг Абди сжимает мою руку, и я, посмотрев в направлении его взгляда, вижу в двадцати метрах от нас, на оси нашего судна, черную точку, которая беззвучно приближается в кругах фосфоресценций, — да, в нашу сторону осторожно плывет человек. И тут я замечаю, что течение, вызванное приливом, разворачивает наше судно на якоре кормой к острию рифа, защищающего стоянку от ветра. Если якорный трос вдруг оборвется, то через пару минут нас выбросит на рифы. Теперь понятно, что замышляет этот молчаливый пловец: он собирается перерезать волокнистый трос и погубить нашу фелюгу, полагая, что мы находимся во власти безмятежного предрассветного сна. Первая моя мысль — выстрелом из ружья отправить на дно этого непрошеного гостя, но я тут же соображаю, что в интересах моей завтрашней экспедиции лучше обойтись без пальбы. Я встаю во весь рост и кричу: «Мин анта?» (Кто там?) Человек тотчас ныряет, и на поверхности моря, освещаемой лунным светом, остается лишь вялый водоворот. Пловец появляется снова, уже метрах в пятидесяти, и исчезает опять, затем он окончательно сливается с темнотой. Ни один звук не выдает этого подводного бегства.

Когда встает солнце, на горизонте не видно никаких лодок, кажется, что все это нам приснилось.

Пора высаживаться на берег. Передо мной высокий, круто обрывающийся в море пляж. Что-то вроде песчаного склона тянется вдоль самой кромки воды. Расщелина обнажает вход в залив, и несколько круглых хижин едва виднеются за этим естественно укрепленным валом. Сильные волны, врывающиеся в пролив, образуют мощный прибой, а опасная гряда камней у входа в бухту делает почти невозможной высадку на пироге, создавая опасность затопления. Последнее обстоятельство беспокоит меня потому, что я должен взять с собой фотоаппарат. Я решаю положить его в танику[6] и отправляю своего человека с этим ценным грузом. Его накрывает волна, однако я не теряю танику из виду: матрос по-прежнему держит ее у себя над головой. Человек преодолевает гряду камней, и вот он уже на песке. Я высаживаюсь на берег вместе с Абди, оставив на борту Ахмеда и остальных членов команды. Хури[7] будет ждать нас на пляже, чтобы мы в случае опасности могли быстро спастись бегством. Я приказываю Ахмеду открывать огонь по всякому, кто осмелится подойти к лодке в наше отсутствие.

На мне надета одна лишь набедренная повязка, и мы трогаемся в путь вдоль берега, положив ружья на плечи, согласно местному обычаю.

В нескольких метрах от берега находится могила шейха, давшего свое имя этому краю. Ветхая изгородь из кустарника заключает внутри себя сложенный из камней круг; в старом глиняном блюде, стоящем посередине, лежат угли: в нем сжигали фимиам; обрывок красной материи трепещет на ветру, кажется, что он оживляет своей потусторонней жизнью этот заброшенный уголок. Редкие путники, появляющиеся на этом пустынном берегу, притаскивают сюда в качестве подношений обломки потерпевших крушение судов, выброшенные прибоем.

Абди падает ниц и произносит «Фатиху»[8]. Порывы ветра перемещают песок на девственном пляже, изборожденном неподвижными волнами, флажок хлопает, и его красные лоскутки сыплются на побелевшие обломки, утратившие память о своем происхождении.

Совершив молитву, мы отправляемся на разведку и взбираемся на гребень берегового вала. Я вижу оттуда залив Шейх-Саида. Площадь его велика, в диаметре он имеет примерно четыреста — пятьсот метров и сообщается с морем посредством неглубокого и узкого прохода. В этой естественной гавани нашли приют десятки рыбачьих лодок, а в ее окрестностях разбросаны несколько хижин из соломы или древесных стволов.

Три туземца идут к нам. Это рыбаки. Великолепные представители арабского племени зараник. На них короткие набедренные повязки, торс и ноги обнажены, кожа имеет красивый медный оттенок, длинные черные волосы вьются, ниспадая на плечи. Прекрасные тонкие и правильные черты лица, черные широко посаженные глаза. Они ловят рыбу сетью, забрасывая ее изящным движением. В сеть попадается разновидность окуня, называемая в здешних краях «араби». Зараники прокусывают зубами голову этим рыбешкам, а затем нанизывают их на нитку, которая тянется за рыбаками, продевая ее через рыбьи глазницы с помощью деревянной иглы.

Я приобретаю у них рыбу в обмен на несколько патронов и, присев на корточки, вступаю в разговор в надежде выведать то, что меня интересует. Они показывают мне на гору, где расположен турецкий форт, к которому можно добраться лишь по козьей тропе. Там находятся сто двадцать человек, сменяемых ежемесячно.

Потом я посещаю развалины французской фактории, основанной неким Рубо в 1865 году в преддверии открытия Суэцкого канала. Этот марсельский коммерсант купил концессию на всю территорию, и мы могли бы водрузить там наш флаг. Но ничего подобного не произошло. Рубо разорила война 1870 года. Оставленная им фактория пришла в упадок, и гору Шейх-Саид заняли турки.

Телеграфная линия связывает турецкий форт с Моккой[9]. Провод пока держится кое-где на нескольких еще не упавших столбах, но в основном он тянется по песку. Однако линия, кажется, функционирует.

Я делаю серию фотоснимков и набрасываю общий план, отмечая подходы к форту.

Мне рассказывают также о торговле рабами, которых иногда доставляют в бухту Шейх-Саида. Поступает сюда и оружие из Джибути. Турки не чинят никаких препятствий подобным сделкам, однако временами совершают довольно успешные набеги. Арабы не питают к ним особой любви, но мирятся с ними, как с паразитами. Постепенно накапливается немало сведений, способных вызвать интерес у губернатора. Я полагаю свою миссию выполненной и приступаю к другой задаче — пополнению запасов, большая часть из которых оказалась потопленной. Я вхожу в соломенную хижину, где покрытый корочкой грязи араб продает рис, соль и некоторые другие необходимые продукты.

Оставшийся на улице Абди вдруг врывается в хижину и сообщает о турецких солдатах, спускающихся с горы.

Я бросаю купленный товар, и мы бежим к лодке. Турецкий патруль стремительно сбегает с горы и направляется в нашу сторону. Нет сомнений в том, что солдат послали познакомиться с нами поближе и при необходимости арестовать. Мы прыгаем в спасительную хури. Ахмед, увидевший все происходящее с фелюги, тщетно пытается поднять якорь. Мы перебираемся на судно в тот момент, когда турецкий отряд высыпает на пляж. Солдаты, кажется, совещаются друг с другом и подают нам знаки, явно желая вернуть нас на берег. Предвидя ружейные выстрелы, я на всякий случай поднимаю флаг, но якорь наконец поддается.

Рей я оставил наверху с подобранным парусом, его удерживают в таком положении соломинки[10]. Резкий удар по шкоту — и парус разворачивается. И хотя поднят наш штормовой стаксель, меньшего размера, чем грот, который мы потеряли в Баб-эль-Мандебском проливе, судно быстро скользит по волнам благодаря сильному ветру. Вскоре берег Шейх-Саида исчезает вдали.

Погода скверная, дует свежий муссон, нагоняющий высокие волны. К счастью, он попутный.

Меня уже тошнит от сладкого: из еды остались одни финики и нет дурра[11], чтобы испечь хлеб. Лучше всего добраться до Мокки, где я сумею раздобыть продукты. Известие о нашей вылазке в Шейх-Саиде вряд ли успеет дойти до этого места, если только вообще данное событие встревожило турок.

Итак, моя фелюга мчится вдоль аравийского побережья. Мимо то и дело проплывают рощицы пальм и светло-зеленые лоскуты небольших полей дурра. Иногда попадаются и вытащенные на берег белые заруки. Они принадлежат зараникским деревушкам, расположенным на побережье между Дубабом и Ходейдой. В той или иной степени склонные к пиратству, зараники в основном занимаются ловлей рыбы и ее сушкой. Контрабандная торговля табаком также является для местных жителей одним из источников существования вместе с перевозкой рабов с одного берега на другой. Для последнего вида промысла, гораздо более прибыльного, их небольшие лодки, узкие и легкие, подходят как нельзя лучше — они неуловимы.

Поступают они следующим образом. Жители перебираются для рыбной ловли в то место на африканском побережье, о котором заранее договариваются с нагади (проводником каравана). Обычно это происходит между Сианом и Бахейтой. Для того чтобы укрыться от сильных южных ветров, которые свирепствуют в этом районе в течение полугода — с октября по март, — им бывает достаточно прохода в рифе. Сняв с заруки мачту и вытащив ее на берег, они спокойно ловят рыбу, сушат ее и живут в небольшой хижине, сооруженной тут же при помощи паруса, растянутого на длинных шестах. Запасы воды и продовольствия, необходимые для поддержания жизни живого товара, они предварительно зарывают в песок. В самом деле, столь внушительный объем провианта у людей, питающихся жареной рыбой и раковинами, показался бы подозрительным. Эти меры предосторожности имеют целью оградить себя от других завистливых рыбаков, которые не преминули бы потребовать мзду за свое молчание. Что касается береговых патрулей и таможенных катеров, то им не под силу распознать истинные намерения мирной рыбачьей лодки, ничем не отличающейся от многих других.

Караван, идущий из глубины материка, останавливается в горах, в пяти или шести часах ходьбы от места назначения, и один из людей выходит на берег, чтобы предупредить рыбаков. Во второй половине дня караван снова тронется в путь и прибудет к девяти часам вечера. Мирные рыбаки выкапывают из песка спрятанные там бочки (рабам ведь захочется пить) и спускают лодку на воду. На заходе солнца, поднявшись на возвышение, они осматривают море и окрестности: если нет ничего подозрительного и нигде не видно патрулей, значит, ночь будет благоприятной. Тогда разводится большой костер якобы для приготовления ужина. Где-то в горах в ответ загорается другой огонек. Некоторое время спустя молчаливый отряд выходит из мрака. Рабов сопровождают несколько аскеров[12], нанятых нагади. Других, разбитых на два дозора, выставляют вдоль берега, чтобы исключить возможность неожиданного появления патруля, впрочем, в это время совершенно невероятного. Тот, кто на свою голову вздумал бы появиться здесь в эти часы, был бы немедленно застрелен, не успев даже подумать о каких-либо оборонительных действиях, так как эти люди с землистым цветом кожи, распластавшиеся ночью в зарослях кустарника, абсолютно невидимы.

«Стадо рабов», состоящее обычно из 25 или 30 голов, садится в лодку, на что уходит несколько минут. Все эти существа сбиваются в кучу на двух заруках, и их накрывают парусиной. Южный ветер, почти всегда очень сильный, подбрасывает легкую лодку, идущую полный бакштаг, и вся команда, стоя у наветренного борта, цепляется за ванты, чтобы уравновесить тягу паруса. При такой скорости судно пересекает Красное море, имеющее в этом месте ширину не более пятнадцати миль, меньше чем за два часа. Какой патрульный катер сумел бы произвести досмотр этого стремительного челнока, который несется в ночной тьме по разъяренному морю?.. Многие рабы, уведенные в глубь Аравии, не могли потом вспомнить, видели ли они море — такой молниеносной была эта ночная переправа.

Но оставим рабов, о которых я расскажу позднее, и вернемся к моему путешествию.

Вечером на горизонте вырастает высокая колонна маяка Мокки; затем возникает и песчаная полоска, служащая ему основанием. Позади виднеется город Мокка — нагромождение белых строений с устремленными ввысь изящными минаретами.

Мокка! Какое славное имя! Этого имени, как дворянского титула, удостоился кофе. Наконец-то и моему взору предстал этот величественный город.

Я вижу высокие, многоэтажные дома в арабском стиле, фасады которых кажутся состоящими из машрабийа[13]. Не скрываются ли за этими изящными решетками чувственные восточные красавицы?

Мощные стены с бастионами по бокам гордо защищают Мокку. Я подплываю поближе, и тут крепостные стены обнаруживают множество брешей — такое впечатление, что это сплошные руины… Да, так оно и есть — руины.

Высокие дома лишаются своего величественного вида. Там, где моему воображению рисовались искусно сделанные балконы с решетками, зияют огромные провалы, похожие на пустые глазницы. Еще держатся только стены фасадов, обращенные к морю, создавая у путешественника, плывущего вдали от суши, иллюзию великолепия, давно уже утраченного.

Опускаются сумерки, и я встаю на якорь за пределами рейда, под прикрытием полуострова. Ранним утром мы подходим как можно ближе к берегу и бросаем якорь перед нагромождением жалких руин. У города какой-то нереальный вид, и я ожидаю появления фантастических существ, призраков прошлого.

Но, вопреки этим ожиданиям, из развалин, как по мановению волшебной палочки, выходит целая толпа вполне живых арабов, чувствующих себя непринужденно среди руин.

Мы сходим на берег. Черный, как уголь, араб спрашивает у нас документы. Он опоясан патронташем, живот увешан кинжалами в серебряных ножнах, на плечах лежит ремингтон. Очевидно, это турецкий солдат. Ничего не остается, как пойти вместе с ним к Омеру-эль-Бахару[14]. Следуя за своим проводником, я вхожу в мертвый город.

Между раскаленных полуденным солнцем стен мы идем по извилистым улочкам, заваленным обломками. Высокие пятиэтажные фасады с подъездами из тикового дерева напоминают о роскошной жизни Востока.

Среди этих руин расположились арабские семьи, совершенно безразличные к царящему вокруг запустению, как если бы воспоминания о минувшем не терзали безутешные души, незримо присутствующие в каждом из этих разоренных жилищ.

Поверх обвалившейся стены, в лучах солнца, проникающих туда через брешь, я замечаю двор, окутанный тенью, весь выложенный мрамором; в центре его остатки бассейна, наполовину заполненного навозом, а там, где когда-то старый просвещенный султан созерцал своих любимых жен, сидя возле прохладного водоема в знойные часы сиесты, задумчиво стоят покрытые язвами вьючные ослы.

Пустынные пространства, заваленные обломками, с беспорядочно торчащими балками, хранят лишь следы фундаментов, словно все здесь было сметено каким-то стихийным бедствием.

Наконец мой проводник — или мой охранник — останавливается перед дверью, грубо сколоченной из досок, и вводит меня в просторное сумрачное помещение. Над моей головой два этажа обвалившихся потолков с торчащими в темноте из стен обрубками балок. В верхней части этого мрачноватого нефа воркуют голуби. Открытая дверь отбрасывает косой свет на пол, усеянный мусором. Тишина, витает запах козьего навоза. Я ничего не вижу. Где я?.. Наконец я начинаю различать в глубине очертания людей, сидящих на роскошном персидском ковре, расстеленном поверх разошедшихся плит. Вне сомнений, это Омер-эль-Бахар и его небольшой двор, ибо на Востоке ни один уважающий себя человек не обходится без свиты, даже если она и состоит исключительно из его прислуги.

Это угрюмый тип с лакричным цветом кожи, его лицо наполовину скрыто огромными седыми усами. Он курит наргиле[15], имеющий длинный бархатный рукав красного цвета, и голова этого «змея», сделанная из слоновой кости, время от времени исчезает в зарослях густых усов. Монотонно булькает вода, и кажется, что это довольно урчит существо, стоящее на серебряных лапках, с вытянутой вверх длинной шеей, а наверху мерцают, словно налитые кровью очи, раскаленные угольки.

Затем по кольцам этого большого змея пробегает судорога, и он переходит по кругу из уст в уста.

Я приветствую собравшихся, согласно принятому здесь обычаю; мне предлагают сесть на табурет и начинается допрос.

Старый усатый разбойник обменивается короткими фразами на турецком языке со своими товарищами. Откуда ни возьмись, появляются четыре вооруженных солдата. Старик разговаривает с ними, то и дело поглядывая на меня. Что со мной будет? Посадят ли меня на кол или, крепко связав, запихнут в жерло каронады?..[16] Однако мне предлагают выпить сладкого, как сироп, чаю. Что-то вроде стаканчика рома для приговоренного к смертной казни.

Глаза привыкают к темноте, и я могу получше разглядеть лица своих собеседников. У одного только старика любопытная внешность воина-варвара. У остальных звериные морды, а точнее, лица опустившихся до скотского состояния людей. Это меня успокаивает. Здесь собрались только подчиненные, которым захотелось поглядеть на пришельца потехи ради, прежде чем отправить к вали[17].

Солнце ослепляет меня, когда я выхожу из этого логовища в сопровождении четырех здоровенных турок, очевидно, рабов, так как они черные. На них нет какой-то определенной формы, только патронташи и автоматические ружья с примкнутыми штыками. Этот эскорт придает мне вид пленника, которого куда-то ведут. Я пытаюсь заговорить с ними, но они не знают арабского или, скорее всего, делают вид, что не знают.

Итак, еще одна прогулка по лабиринту пустынных улиц.

Я многое бы дал, чтобы увидеть кого-нибудь из своих людей.

Мы проходим мимо небольшой кофейни, которая выглядит так: в тени под сохранившимся обломком стены установлена глиняная печь, на которой подогревается чай, с десяток старых ящиков заменяют столы и скамейки. Арабы беспечно курят наргиле, изготовленные из кокосовых орехов. Я замечаю, как от этой группы отделяется Абди; я приглашаю его следовать за мной, что бы там ни случилось, держась ближе или дальше от нас, словом, как получится.

Мои охранники останавливаются возле портала дома, менее обшарпанного, чем его соседи. Здесь обитает вали. Сперва мы пересекаем конюшню, потом поднимаемся по деревянной лестнице, которая приводит нас на террасу, ослепительно сверкающую белизной под лучами солнца. На этой широкой платформе, выросшей, словно гриб, на спине древнего колосса, оборудовано новое скромное жилище. Это частная квартира вали.

Передо мной молодой турок в розовой пижаме и красных кожаных туфлях без задника и каблука. Вокруг столика, инкрустированного слоновой костью, сидят, скрестив, как и он, по-турецки ноги, два офицера и пьют кофе, который аккуратно наливает в крохотные чашки темнокожий раб. Улыбаясь и не говоря ни слова, вали жестом приглашает меня сесть на пододвинутый стул. Но я и не думаю им воспользоваться и присаживаюсь на корточки. Опять улыбка, к которой присоединяются офицеры. Мне предлагают сигареты с позолоченными кончиками. Оба офицера курят через длинные мундштуки, то и дело стряхивая пепел с видом небрежного отвращения.

Красные и голубые витражи отбрасывают на ковры и мраморные плиты причудливые отблески. Воздух пропитан запахом фимиама.

Я заявляю о своем французском гражданстве. Лицо вали расплывается в любезной улыбке. Он утверждает, что говорит по-французски, он гордится этим, однако выясняется, что губернатор не понимает на этом языке ни слова, и потому приходится вновь перейти на арабский, на котором он говорит более сносно.

После весьма продолжительного допроса он вдруг задает вопрос в лоб:

— Вы побывали в Шейх-Саиде?

Отрицать это бесполезно. Я объясняю, что по причине ненастья нам пришлось высадиться там на несколько часов.

— Знаю, знаю, — и довольная улыбка не сходит с его лица.

У меня такое ощущение, будто этот любезный джентльмен в туфлях прямо-таки счастлив возможности беседовать со мной.

Кофе, опять кофе, сигареты.

Он изъясняется по-турецки. Время идет.

В моем присутствии больше нет никакой нужды. Я говорю, что должен купить кое-какие продукты, а кроме того, не хотелось бы злоупотреблять его гостеприимством и т. п.

— Зачем торопиться. На улице жара. У вас еще есть время…

Я отчетливо понимаю, что являюсь, вероятно, пленником. В ответ я благодарю губернатора и размышляю над ситуацией, в которой очутился. Здесь, в этой стране с чудными нравами, нельзя предсказать, чем может окончиться такое приключение…

Проходит еще полчаса.

Входят турецкие солдаты, они выслушивают приказания, отдаваемые вполголоса, козыряют, делают, как полагается, пол-оборота и выходят. Меня удивляет эта военная выправка, которая так плохо вяжется с восточной непринужденностью.

Тут мое внимание привлекает один из офицеров с чрезвычайно белой кожей. Мысленно освободив его от восточных атрибутов, я нахожу, что это типичный немец. Он подал голос всего дважды — это были несколько слов, сказанных по-турецки, — но всякий раз вали слушал его внимательно, и на лице губернатора появлялось что-то вроде готовности выполнить приказ. Странно…

Однако пора кончать с этим. Я встаю.

— Прошу прощения, но я должен идти, на телеграф, мне необходимо связаться с Джибути.

В моем жесте решимость выйти отсюда во что бы то ни стало, улыбки перед ней окажутся бессильны. Белокурый офицер и вали обмениваются взглядами. Несколько слов, очевидно, приказ — и на лице губернатора вновь возникает учтивая улыбка.

— Вас проводят, но потом я жду вас на обед.

Другой офицер (уже настоящий турок) выходит и тут же возвращается с четырьмя опять-таки вооруженными людьми.

— Это ваше сопровождение, в городе сейчас опасно, — говорит мне вали.

— Из-за стен, которые могут рухнуть? — спрашиваю я.

— Нет, в стране беспорядки, поэтому никто не знает, что может произойти. Я отвечаю за вашу безопасность.

Остается лишь опять поблагодарить его за столь предупредительное ко мне отношение.