Помоги проекту - поделись книгой:
Часто применявшемуся наказанию изгнанием, иногда предшествовали заключение и порка. Но эти и другие чудовищные вещи теолог Лейдольдт оправдывает результатом: «Успех налицо: Шенуте практически спас свой монастырь от опасности слишком стремительного роста. Впоследствии к правилам и к их жестокости привыкли...»104
Деятельность Шенуте не исчерпывалась интенсивным и широко применяемым битьем. Его террор, главным образом, ассоциируется с искоренением язычества в Египте. В тех краях, где уже Климент Александрийский считал, что люди, поклоняющиеся идолам, «хуже обезьян» (ср. кн. 1, стр. 169), оно проводилось с конца IV в. в самых насильственных формах105.
Истребительные походы всегда проходили под водительством епископов и аббатов, для которых даже самые прекрасные Храмы были очагами заразы и оплотами дьявола. Самыми ярыми разрушителями выступали «черноризые свиньи» — так греки называли монахов, которые выглядели, как люди, но жили, как свиньи. Эти аскеты были прирожденными разрушителями, а подавленные инстинкты лишь усиливали их агрессивность, к тому же ряды их пополнялись всевозможными сумасбродами и несуразными личностями. Даже происхождение наиболее выдающихся из них говорит о многом: Шенуте — пастух, Макарий — контрабандист, Моисей — грабитель с большой дороги. Антоний — двоечник Их ученики и единомышленники предпочли «антикультуру» и снискали уважение христианского мира, не в последнюю очередь, благодаря тому, «что вышли на бой с дьяволом почти как «профессиональные боксеры» (Браун/ Brown),106.
Взбудораженными ордами, зачастую в звериных шкурах, проносились они по стране, опустошали храмы, сжигали и уничтожали шедевры искусства при малейшем подозрении, что они представляют собой изображения идолов. С Тех пор как государственные чиновники ослабили борьбу с язычеством, монахи взяли это дело в свои руки. Они всегда тут как тут, если уничтожается древняя святыня, сжигается «еретическая» церковь или синагога, а также — если запахнет деньгами. Толпы жаждущих добычи дотла опустошали заподозренные в неверии поселения. «Монахи совершают множество преступлений», — отважился пожаловаться епископу Амвросию император Феодосии I и 2 сентября 390 г. приказал выслать их из городов (впрочем, 17 апреля 392 г. император отменил свое распоряжение). Не исключено, что он вспомнил об одном тексте Либания, высокочтимого, убежденного язычника (от которого сохранилось множество речей и более полутора тысяч писем, которые делают его одной из наиболее понятных нам личностей в античности). Этот текст посвящен монахам, которыми столь пылко восхищались христиане: «Они сжирают больше, чем слоны, и опустощают кубок за кубком», но наловчились скрывать свой образ жизни «искусственной бледностью лица». Цтак, Либаний жалуется в 389 г. в своем послании императору «Pro templis»*, что монахи, подобно диким потокам, проносятся по стране и опустошают ее, разрушая храмы. «Они штурмуют святыни, о, император, хотя еще существует твой закон, таскают за собой поленницы дров, вооруженные булыжниками и мечами, а то и без всего этого, полагаясь лишь на свои руки и ноги. После этого, как если бы это добро было бесхозным, они срывают крыши, валят стены, разбивают изображения богов и разрушают алтари. Священнослужителям остается выбор между молчанием и смертью. Разрушив один храм, они спешат ко второму, к третьему и, в насмешку над законом, хватают трофей за трофеем»107.
* «Рго tempi is» (лат.) — «В защиту храмов». (Примеч. ред.)
На разрушение храмов требовалось государственное разрешение. Закон, дозволяющий это на территории Сирии, был издан в 399 г., а на Западе, где римская аристократия все еще хранила верность старой религии, храмы в том же году пребывали под защитой закона. Однако в 407 r.f согласно основному закону, изданному при Стилихоне, все языческие храмы в окрестностях Рима были конфискованы. На Востоке Феодосии II в 435 г. распорядился об окончательном закрытии храмов, их очищении (от язычества) или разрушении. Однако это надлежало делать без лишней шумихи (sine turba ас tumult и). А поскольку власти, чиновничество и солдаты зачастую относились к язычеству более терпимо, нежели дозволялось принятыми под давлением клира указами, этот клир, совместно с простым людом, без всякого права на то, занимался стихийным разрушением храмов. Для описания этого существует эвфемизм: «христианизация». На самом же деле это были «хрустальные ночи»* античности. Хотя иезуит Гризар/ Grisar и пытается доказать, что «иногда или даже в большинстве случаев это происходило в ответ на организованные язычниками беспорядки», В восточных провинциях, где христианство преобладало, а сопротивление язычников носило «академический» (Джонс/Jones) характер, уже во второй половине IV в. все больше и больше храмов разрушалось, причем фанатичные толпы нередко в кровь избивали староверующих. Известно, что те по возможности отбивались. Но сведения об этом скудны108.
Террор был загодя подготовлен публицистически, в чем принимал участие и Шенуте.
В своих трафаретных пасквилях он осыпает оскорблениями «идолов» и «идолопоклонников», почитателей деревяшек, камней, «птиц, крокодилов, диких животных и домашнего скота». Он высмеивает зажигание огней и курение ладана (что и по сей день практикуется в католицизме), но не для «богов», а — колоссальная разница — для Бога (и его «святых»). При этом Шенуте применяет тактику, и по сей день популярную в религиозных, особенно в католических, кругах: перед народными массами он клеветал грубо и примитивно, разжигая ненависть и фанатизм, а в благородном обществе брал серьезный тон и старался, как бы трудно ему это ни давалось, завоевать собеседников изысканными манерами. «И поскольку Шенуте не испытывает к язычникам и отправлению их культов ничего, кроме презрения, он восторженно приветствует ту кровавую войну, которую ведет в его время христианская чернь против последних эллинистических жрецов» Он восхваляет «справедливых правителей и полководцев», разрушающих храмы и низвергающих идолов. Он радуется, когда статуи... уносят прочь. Ему по душе христианские частушки, высмеивающие язычников и их храмы» (Лейпольдт)109.
* «Krtstallnacht» (йен.) — «хрустальная ночь»: название организованных фашистами еврейских погромов в Германии в ночь с 9 на 10 ноября 1938 г. (Примеч. ред.)
Шенуте, враг науки, яро ненавидевший эллинов, католический зилот*, громогласно восхвалявший всех сильных мира сего, которые уничтожают храмы и статуи богов (последнее, по крайней мере после убийства императора Юлиана, по мнению Функе/ Funke, «стоит на повестке дня») этот «великий аббат» продолжал опустошать страну. Во главе толп по-армейски вымуштрованных, хорошо распаленных и изрядно оголодавших аскетов — мясо, рыба, яйца, сыр и вино были исключены, разрешался лишь хлеб и одна порция горячей похлебки в день — он врывался в храмы, грабил их, громил и сбрасывал в Нил «идолов». Однако все, что представляло ценность, что сулило деньги, уносилось в его монастырь. За год до своей кончины якобы в возрасте 118 лет, он подверг подобному набегу один из фиванских храмов. Но теолог Лейполедт не может не причислить к бесспорным «заслугам» Шенуте то, что «после 450 г. в Верхнем Египте старым богам больше не поклонялись»110.
* Зилот {греч. zelotat — ревнитель) — представитель радикального крыла иудейских повстанцев в Палестине в период Иудейской воины. (Примеч. ред.)
Святой неоднократно собственноручно упразднял храмы своей родины. «Пример его архиепископа Кирилла вдохновил его на то, чтобы добиться больших успехов таким легким и удобным способом», — пишет Лейпольдт и приводит в качестве примеров сожжение языческого святилища в близлежащем Атрибе и храма в деревне Пнеуит (Плеуит). «Язычники, видевшие его деяния, не смели защищаться. Одни бежали, «как лисы от волков». Другие лишь умоляли: «Взгляните на наши святыни», что значило: пощадите святой храм. Лишь немногие находили в себе мужество грозить Шенуте. Мол, если ваши претензии обоснованы, вы можете обратиться в суд и там доказывать их. Действительно, в самый последний момент и среди свиты Шенуте раздались голоса, призывавшие, быть может, из страха перед возможными последствиями, пойти на мировую. Но Шенуте считал, что его долгие позволяет ему прислушиваться к подобному. Сделав ставку на благосклонность своего архиепископа и христианского правительства, он хотел во что бы то ни стало завершить начатое дело. Он вынес из храма все, что только можно: священные светильники, магические книги, жертвенные дары, сосуды для зерна, культовую утварь, освященные дары и даже святые изображения богов. С этой богатой добычей он вернулся в монастырь. Возможно, не без оснований Шенуте впоследствии упрекали в том, что он присвоил храмовые сокровища с тем, чтобы обеспечить монахам приличный доход, если настанут трудные времена. Вскоре дело приняло плохой оборот. Когда один из языческих начальников прибыл в Антиноу, жрецы разграбленного храма пожаловались ему на Шенуте. Если они надеялись, что чиновник-язычник встанет на их сторону, то они заблуждались. Они упустили из вида, сколь сильна ненависть народа к ним и сколь велико почитание Шенуте. Короче, утром в день судебного заседания Шенуте прибыл в Антйноу не один. Из всех окрестных деревень и поместий стекались христиане, мужчины и женщины, столь многочисленными толпами, что все дороги были забиты ими. Час от часу их становилось все больше. Вскоре они заполонили весь город, значительную часть жителей которого еще составляли язычники. И когда должно было начаться разбирательство, все собравшиеся закричали как один: «Иисус! Иисус!» Восклицания толпы заглушали голос судьи. Процесс был сорван. Шенуте же под громкие торжествующие возгласы был сопровожден в так называемую Водную церковь, где он произнес страстную проповедь против язычников»111.
К прочим преступлениям: разбою, разрушениям, подстрекательству и выкачиванию денег прежде всего у богатых землевладельцев-греков — присовокупилось еще и убийство112.
При сожжении большого храма в Панополе был убит богатый предводитель язычников. А поскольку аббат врывался в дома и других знатных лиц, чтобы порушить всевозможных идолов и чертовщину и «очистить» местность, то убивали и там. После тога как Шенуте однажды ночью в Ахмине нагрянул в дом только что уехавшего Гесия, разрушил и сбросил в реку его «идолов», потерпевший пожаловался губернатору. «Жизнь Шенуте» так сообщает об этом случае: «С тех пор как Иисус лишил его (Гесия) его богатств, никто о нем больше не слыхивал». Видимо, это было обычной формулировкой для сообщения об очередном убийстве, совершенном святым. И когда он, по его собственному признанию, вместе со своими монахами разрушил часто посещаемую языческую статую в Ахмине, город разграбил и поджег, а жителей вырезал, их постигла участь Гесия. Вот как говорит об этом Шенуте: «Больше о них ничего не слышали, и после резни их прах развеял ветер...» «Жесткий, суровый, горячий, но и пленительный, завораживающий характер», для которого имела значение «только практика»: «повиноваться Богу и делать свою работу» (Энциклопедия теологии и церкви/ Lexikon fur Theologie und Kirche)113.
В «Патрологии» Альтанера/ Altaner, еще одном стандартном католически-теологическом сочинении (с Imprimatur от 1978 г.), Шенуте фигурирует как «выдающийся организатор египетского монашества», «самый значительный автор коптской церкви». Эрнст Штейн/ Ernst Stein также восхваляет аббата как самого выдающегося религиозного деятеля своего народа, как «культовую личность коптской литературы». Но добавляет к этому, что «своим низким интеллектуальным уровнем и своей жестокостью, не чурающейся собственноручного убийства, он дает нам мерило духовой нищеты своей нации»114.
Через несколько лет после торга об унии (433 г.), этого чудовищного скандала, Несторий, изолированный в пустыне, все еще бедствовал, а его врагов: бывшего друга, а затем предателя Иоанна Антиохийского и св. Кирилла Александрийского — уже не было в живых. Но противостояние продолжалось и привело к падению Александрии. Монофйзитский спор, пришедший в V в. на смену арианскому, расколол церковь и христианский мир еще глубже. При этом, монофизитские «еретики», приверженцы формулы «Mia-physis» («одна природа»), в значительной степени имели право что само по себе комично —- ссылаться на св. Кирилла, поскольку они повсюду «проповедовали ни что иное, как Кириллову или александрийскую христологию» (иезуиты Грильмейер/ Вахт // GriUmeier/ Bacht). Таким образом, этот учитель церкви не так уж далеко отстоит от наиболее распространенной на заре христианства «ереси» Востока. Некоторые исследователи даже полагают, что он был ее наиболее авторитетным проводником115.
После Нестория патриарший трон Константинополя с 431 г. принадлежал «пустому месту» Максимиану, с 434 г. — честолюбивому Проклу, трижды тщетно претендовавшему на это место и. наконец, после его смерти в 446 г. — честному, но слабовольному Флавиану. В Антиохии после кончины Иоанна в 442 г., в полном соответствии с традицией клерикального непотизма, патриархом стал его племянник Домн, чьим советником был, прежде всего, Феодорит, самый видный теолог тамошней школы, «правоверие» которого было несколько шатким. После кончины Кирилла 27 июня 444 г. в Александрии правил его преемник Диоскор. приверженец радикальной Кирилловой теологии, продолжавший традиционную борьбу с Константинополем за власть. Швайгер/ Schwai-ger цишет, что он был «безудержно честолюбив, беспощаден до жестокости и опирался на имперских военных и боеспособные толпы фанатичных монахов». Диоскора католики почти единодушно считают одной из самых прискорбных фигур V в. Однако не случайно, а вполне закономерно/ что Кирилл именно его назначил своим архидиаконом и оказывал ему особое доверие. Они были одним миром мазаны. Сюда вполне вписывается и то, что сразу же после кончины Кирилла Диоскор обвинил своего покровителя в разбазаривании церковной казны, конфисковал его наследство и исключил из александрийского клира многих родственников Кирилла116.
В остальном, в своей борьбе против Константинополя Диоскор, как и Кирилл, сразу же выступил против столичного патриарха и антиохийской теологии. Но в результате петлю, приготовленную им для обоих своих противников, он затянул на собственной шее. Вероятно, прежде всего потому, что не установил, подобно Кириллу, союз с Римом, понадеявшись, что сможет одрлеть и Рим.
На стороне александрийца выступали две влиятельные личности Константинополя: придворный евнух Хрисафий и архимандрит Евтихий.
С того момента как Хрисафию в 441 г. удалось добиться ссылки императрицы Евдокии и нейтрализовать сестру императора Пульхерию, он руководил политикой Феодосия II. Но могущественный евнух враждовал с патриархом столицы Флавианом. За свою помощь Флавиану в избрании того патриархом, Хрисафий, вместо ожидаемого вознаграждения» получил лишь освященный хлеб, который он немедленно отослал назад дарителю с намеком на то, что у него имеется аппетит на золото. Третий союзник — архимандрит Евтихий, уважаемый на Востоке настоятель большого монастыря под Константинополем и крестный отец всемогущего евнуха. Блестящая троица стремилась ликвидировать унию 433 г. и провозгласить пресловутые двенадцать анафематизмов Кирилла путеводной звездой «истинной веры», в противовес бесстыдно торжествующей антиохийской теологии. Патриарх Александрии Диоскор должен был при этом вновь обрести превосходство над патриархом Константинополя Флавианом117.
Маневр был начат старым аббатом Евтихием.
Католики часто говорят, что он был слаб в догматике, а проще говоря — дурак от теологии. Но в вопросах, касающихся Бога, одни знали и Знают ничуть не больше других. В этих делах не помогут ни красноречие, ни изворотливость, ни отсутствие совести. Кто-то может оказаться правым, но по причинам, не имеющим ничего общего ни с логикой, ни с честностью, ни с хотя бы минимально достоверным знанием — действительно, откуда бы ему тут взяться! Как бы то ни было, здесь нет ничего «научно обоснованного». Все висит в воздухе, сплошной обман. Выражаясь словами Канта, «голая идея», «пустые поиски наощупь, и, что самое прискорбное, при помощи пустых понятий». Существует ли что-либо философски более постыдное, чем необходимость распространяться об этом?118
И вот именем Евтихия называется вновь разыгрываемый теологический спектакль, потрясший чуть ли не полмира — евтихианский спор, в ходе которого впервые распадется традиционный альянс Рима и Александрии119.
Евтихий, монах с ранней юности, славившийся особым благочестием, был заподозрен в «ереси». Папа Лев, который поначалу хвалил его за усердие, в конце концов пригрозил ему, что «если он останется лежать в грязи своей глупости», то его постигнет судьба тех, чьи «заблуждения» он разделяет. Дело в том, что Евтихий отказывался верить в «две природы Христа после соединения». Он развил пропагандировавшееся александрийской школой учение о соединении божественной и человеческой природ Христа до логического конца — до их полного слияния, т.е. до монофизитства. Эта ветвь христологии восходит к объявленному еретиком епископу Аполлинарию Лаодикейскому (ум. после 390 г.), который в споре о соединии обеих природ в Господе ограничивал человеческую природу, что тогда еще не заставляло ортодоксов бросаться на баррикады. Целый ряд трудов этого «еретического» епископа можно было бы распространять, снабдив подписями «правоверных» отцов церкви, что ныне теологу Генриху Крафту/ Heinrich Kraft представляется фактом отрадным, который, помимо прочего, показывает «сколь мало даже (!) древние понимали в том, о чем спорили с такой страстью»! И то сказать, не может быть понято то, что пртиворечит всякому опыту и основывается на чистой фикции, то есть вымысле. Короче, для обоснования единства личности Господа мо-нофизиты отрицают полноту человеческой природы. Более умеренные «еретики» — после Воскресения, а радикальные — с момента вочеловечивания. В этом, по их мнению, Его человеческая природа отлична от нашей.
Если Несторий настаивал на разделении божественного и человеческого в Христе, на отличии божественной личности от человеческой, то Евтихий проповедовал, что божественное и человеческое в этой личности соединены неразрывно, что человеческое растворилось в божественном — «одна природа после соединения», формула: «Mia physis», которую Евтихий заимствовал у св. Кирилла! Камело/ Camelot признает, что все евтихианство «зиждется на непоколебимой верности формулировкам Кирилла и, прежде всего — формуле об «одной природе». Монофизиты признавали в Христе после вочеловечивания только одну, божественную природу (Mia kai mone physis). Таким образом, Евтихий оспаривает человеческую сущность Христа. Он объяснял, что она была поглощена божественностью, «подобно тому, как капля меда поглощается океаном воды». Против этого выступили антиохийцы, опорочившие себя унией 433 г. Их новый патриарх Домн, племянник и преемник Иоанна, направил императору протест против лжеучений и клевет монаха Евтихия120.
Затем вмешался александрийский патриарх Диоскор I (444—451 гг.). Преемник св. Кирилла, скромно называвший себя «императором Египта», принудил родственников своего предшественника выдать накопленные тем богатства, хотя сам не отказывался от стяжательства. Как и Кирилл, он завел «настоящую, и устрашающую, личную дружину». «Даже (!) в моральном плане он был небезупречен» (Эрхард/ Ehrhard). Подобно Кириллу, он имел при императорском дворе своих шпионов и клевретов. И так же, как Кирилл (а равно как и многие другие епископы), для достижения своих политических целей он использовал— каков курьез! — монашество: христианскую общность, обязанную своим возникновением идее бегства от мира. Ведь в христианстве все изначальные «идеалы», рано или поздно, превращаются в свою противоположность. Оберегаемый своей личной охраной, архиепископ Диоскор, святой монофизитов, правил, опираясь на голую силу, и, при отправлении своего духовного судопроизводства, при случае, прибегал к помощи наемных убийц. В результате, его собственный клир, устав от его беспощадной тирании, обвинил его в желании править в Египте вместо императора (Маркиана)121.
Вскоре патриарх вступил в полемику со своим антиохийским коллегой, которая происходила в форме обмена посланиями и градус которой все время повышался. Разумеется, за этим стояла застарелая конкуренция обоих патриархатов, тем более что на троне в Константинополе сидел антиохиец Флавиан. Как писал, по поручению антиохийского патриарха Домна, церковный историк епископ Феодорит Кирский: «Диоскор постоянно кивает на трон св. Марка, хотя прекрасно знает, что великий город Антиохия владеет троном св. Петра, главы всех апостолов и учителя св. Марка»122.
Протест поступил к верховному пастырю Константинополя Флавиану; его «Святейшество» просили не допустить, «чтобы безнаказанно попирались святые каноны, и мужественно сражаться за веру». Но Флавиан, человек довольно скромный и боязливый, которого церковная историография предпочитает называть «миролюбивым», хотя подобное определение, честно говоря, едва ли применимо к князьям церкви, не хотел вступать в противоборство с могущественным лидером монашества своей епархии. Несторий, внимательно наблюдавший из ссылки за полем брани, писал, что Евтихий использует Флавиана как «слугу». Лишь когда против Евтихия выступил и епископ Евсевий Дорилейский (Фригия), в свое время донесший на Нестория — внушающая страх горячая голова, которой повсюду мерещилась «ересь», человек, которому, причитал Флавиан, «при его религиозном рвении, сам огонь холоден» — ему пришлось вмешаться и вызвать Евтихия в ноябре 448 г. endemousa на синод123.
Первый раз Евтихий не явился из-за данного им обета, второй — из-за болезни. Лишь на третий раз (по действовавшему церковному праву, вызов на синодальный суд производился трижды, а после третьей неявки обвинение считалось доказанным) он в сопровождении толпы монахов, военных и чиновников префекта гвардии, явился на седьмое и последнее заседание синода 22 ноября 448 г. Этой муж, утверждавший, что живет в своей келье, как в могиле, на процессе вел себя в манере «удалившегося от мира затворника», который, так сказать, по профессиональным причинам «не мог прерывать своего затворничества», но «на самом деле, он уже в течение десятилетий был в. курсе всех церковно-политических коллизий»124
Ссылаясь на кредо св. Афанасия и св. Кирилла, Евтихий отстаивал однозначную — скорее даже радикальную — монофизитскую позицию: разумеется* Христос был настоящим человеком, но его плоть по сути не идентична человеческой. Хотя он до соединения состоял из дЬух природ, но после — нет. Из обеих его природ в момент инкарнации возникла одна божественная природа (monon physis). Он неустанно твердил свой confiteorY «Верую, что наш Господь до соединения состоял из двух природ, а после соединения я признаю только одну природу». Даже папа Лев I, по его собственному признанию, долго не мог сообразить, что же «ложно» в учении Евтихия! Поначалу даже казалось, что он встанет на его сторону, тем более что Евтихий был его союзником в борьбе против несториан. Но патриарх Флавиан собрался с духом и, не преминув пустить слезу, проклял Евтихия за богохульство. Он лишил его должности аббата и священнического сана, отправил его э ссылку, а в Рим отослал протоколы (gesta) судебного разбирательства, заверенные 32 епископами и — задним числом! — 23 архимандритами и аббатами. Все это, весь свой «груз печали и обильных слез» он сложил к ногам папы Льва. Тот поначалу мало симпатизировал Флавиану, хотя бы из-за хронического раздражения римских епископов тщеславием их константинопольских коллег. По-видимому, Флавиан намеренно медлил с отправкой документов в Рим. Но в июне 449 г. Лев I предал анафеме Евтихия и его «противоестественное и глупое заблуждение». Теперь он называл ранее считавшегося большим святошей почти семидесятилетнего главу монахов, который был столь ярым антинесторианцем и другом Кирилла, что последний послал ему экземпляр соборных актов Эфеса, не только «senex imperitus» (старым невеждой), но и «stultissimus» (глупейшим), который не знает не только Писания, но и даже начал символа веры125.
* Со n f i t е о г (лат.) — символ веры. (Примеч. ред.)
Но «волк ереси» не сдавался. Он рассылал по всему свету письма «защитникам веры»: епископам Равенны, Александрии, Иерусалима, Фессалоник. Из всего этого уцелело только послание папе Льву I, в котором Евтихий называет все произошедшее заранее спланированной игрой. Там говорится: «Даже моей жизни угрожала опасность, если бы Божьей помощью и молитвой Вашего Святейшества (т. е. по недоразумению — К. Д.) военная подмога не спасла меня от яростной толпы черни». Он приложил к сему свой символ веры Он составил сборник цитат «Отцов», осуждающих двойственную природу Христа. Он пытался воздействовать на народные массы посредством расклейки листовок, которые немедленно срывались по распоряжению патриарха Флавиана. Но Евтихий получил поддержку от императора Феодосия II, которому замолвил за него словечко всемогущий евнух Хрисафий, исповедовавшийся у Евтихия. Вместе с александрийским архиепископом Диоскором они добились у императора согласия на проведение чудовищно дорогостоящего имперского Собора в Эфесе: во имя укрепления истинной веры, как подчеркивалось в императорском декрете о его созыве от 30 марта 449 г. Тщетно пытался полный предчувствий Флавиан, теперь состоявший в союзе с папой Львом I, который 16 мая также подучил приглашение, воспрепятствовать благочестивому собранию126.
Назначенный императором на 1 августа, Второй Эфесский Собор конституировался лишь к 8 августа, в составе, примерно, 130 епископов. Как и в 431 г. заседали в церкви Марии, месте Кирилловой победы. Согласно императорскому приказу, председательствовал александриец Диоскор, прибывший по традиции с двадцатью епископами-вассалами. Папа Лев I поначалу поддерживал с йим хорошие отношения, выражал свое уважение и расположение, надеясь на продолжение взаимопонимания между Римом и Александрией. «Мы намереваемся, — писал папа Диоскору 21 июля 445 г., — еще больше поддержать твой начинания, чтобы ты абсолютно ни в чем не испытывал недостатка, ибо, как мы убедились, ты обладаешь духовной благодатью». Когда же с духовной благодатью было покончено, Лев стал язвительно называть Диоскора «новым фараоном», как прежде называли Кирилла. Было предрешено: провозглашение единой природы Христа, реабилитация Евтихия, отставка Флавиана, как отмщение за годичной давности анафему Евтихию, и устранение всех «несториан». За всем следили два императорских комиссара: comes святой консистории Элпидий и трибун Евлогий. Они прибыли в Эфес с твердо намеченным планом ведения Собора и с сильным военным отрядом. Феодориту Кирскому, теологическому лидеру противной стороны, вообще запретили принимать участие в Соборе. Соборные отцы «эндемического» константинопольского синода предыдущей осени и многие другие епископы — в общей сложности 42 человека - были лишены права голоса. Сам Диоскор прибыл, сопровождаемый монахами и своей закамуфлированной под санитаров (параболан) личной охраной, готовой «на любое насилие» (Каспар/ Caspar). На всякий случай он прихватил с собой и сирийского архимандрита Варсуму (Ваг Sauma), известного антинесторианца, которому императорский указ поручил, учитывая его добродетели и правоверность, представлять на Соборе настоятелей монастырей Востока. Варсума же был другом Евтихия, и в нарушение всех традиций — даже не будучи епископом — получил право участия в Соборе и право голоса. Каждого из них сопровождала своя орава дюжих монахов, вооруженных дубьем, причем у Варсумы, как полагают, она насчитывала тысячу единиц. Как бы то ни было, эти монашеские орды оказывались чрезвычайно полезными на разных этапах Собора127.
Гораздо менее полезными оказались три легата Льва I: епископ Юлий из Путеоли, диакон Иларий, в будущем папа, и секретарь Дульцитий — не зная греческого языка, они зависели от переводчика, которым был епископ Флоренции из Сард. (Четвертый легат — священник Ренат, которому якобы отводилась важнейшая роль, скончался, добравшись только до острова Делос.) Папские послы доставили послания Льва виднейшим представителям константинопольской знати, а также императору, которого папа тщетно пытался отговорить от проведения Собора. Кроме того, папская почта содержала и «Epistoia dogmatica ad Flavianum» («Догматическое послание Флавиану»), так называемый Tomus Leonis, в котором папа в крайне жестких формулировках отстаивает «единство личности», но «две природы» Воплотившегося. Тем самым папа противоречит учителю церкви Кириллу, часто говорившему о «двух природах» до соединения и об «одной природе» после него — даже о «единой природе воплотившегося Логоса» (mia physis toy logoy sesarkomene). Подобные взгляды были объявлены лжеучением еще римским епископом Дамасом в 377 и в 382 гг., а также Константинопольским Собором 381 г.128.
Это послание, в котором «еретик» Несторий, внимательно изучив его в изгнании, нашел подтверждение собственной правоты, согласно позднейшей легенде, положенное Львом на могилу Петра, было поднято чудесным образом усовершенствешанным. Тем не менее на Соборе, который анафемствовал учение о двух природах в Христе «после вочеловечивания», оно не было даже оглашено. Диоскор пресек на корню попытку папских легатов сделать это. А Ювеналий Иерусалимский поддержал его: любого, «кто заговорит о двух природах после вочеловечивания», этот патриарх желал бы видеть сосланным. Для них учение Нестория было страшнее дьявола. Общий настрой Эфеса был однозначно в пользу Диоскора и Александрии. «Кирилл бессмертен! Живи Александрия, город правоверных!»вопили соборные отцы. А еще они кричали: «Весь мир признал твою веру, о несравненный Диоскор»129.
Посланцы Льва в подобных обстоятельствах выглядели не лучшим образом. После их первого, не слишком дружественно встреченного выступления, они некоторое время вообще никак себя не проявляли. Когда в заседании под председательством Ювеналия 80% синодалов: 113 из примерно 140 участников — согласно намеченному плану, признали правоверность Евтихия, епископ Юлий из Путеоли не стал голосовать. А при утверждении обвинительного заключения по делу Флавиана папские легаты, вследствие различных недоразумений, даже проголосовали за. Лишь после осуждения Флавиана и упрямого Евсевия Дорилейского, бывшего адвоката из Александрии! выступление которого прерывалось возмущенными выкриками из зала, когда Флавиан во всеуслышание заявил протест и поставил под сомнение «компетентность» Диоскора — легат Иларий отважился на краткое вето и швырнул в лицо собранию «contradicitur»\ Это явилось кульминацией выступления папской делегации.
* «Contradicitur» (лат.) — протестуем. (Примеч. ред.)
Но тут Святой Дух, что незримо царил в зале, принялся делать это в причудливых формах. Поднялся страшный шум и суматоха. Диоскор дал знак военным — двери отворились, и в помещение ворвались солдаты с обнаженными мечами, александрийские параболаны, личные охранники Диоскора, беснующиеся монахи и визжащая толпа обывателей. Большая церковь Марии огласилась выкриками: «Кто заикнется о двух природах, того — в ссылку!», «Подать сюда Евсевия! Сожгите его, сожгите его заживо! Разодрать его на куски! На куски — за то, что он «раскалывает (единого) Христа». Примечательно во всем этом то, что, как пишет францисканец Геманс/ Goe-mans, в «выкриках» и «аккламациях» соборных отцов ранней церкви усматривалось тем более сильное и действенное влияние Святого Духа, чем дружнее и громче были выкрики. Епископы разбежались по темным углам, либо забились под скамьи. Аббат Варсума ополчился на Флавиана, пытавшегося укрыться в алтаре: «Забейте Флавиана!» Константинопольский архиепископ позднее тайным посланием, переданным через легата Илария, апеллировал в «резиденцию князя апостолов». «Нужда заставляет меня, — начинает он свое послание, — надлежащим образом проинформировать Ваше Святейшество (sanctitatem vestram)», — и тут же просит помощи для защиты «благочестивой веры отцов, над которой нависла опасность» — этот константинопольский князь церкви сначала попытался спастись в алтаре, но архиепископ Диоскор швырнул его на пол и попинал ногами, в чем спонтанно приняли участие и другие синодалы, а особенно монахи. Избитый Флавиан — обстоятельства и дата его смерти спорны — возможно, он скончался от увечий уже через несколько дней на пути к месту ссылки в Хипайпу (Лидия). (Если все ограничилось увечьями, в чем сомневаются даже католики. Так, Чедвик/ Chadwick пытается доказать, что Флавиан был убит по Приказу св. Пульхерии, которая была заинтересована в его смерти. На следующем Соборе в Халкидоне также поговаривали о том, что Флавиан был не то убит Диоскором, не то задушен Варсумой. Как бы то ни было, Халкидонские соборные отцы объявили Флавиана — возможно, ставшего жертвой св. Пульхерии — св. мучеником. Поминается 18 февраля.) В 1984 г. Фритс ван дер Мер/ Frits van der Meer просвещает нас во вступлении к своей «Ранней церкви»: «Ландшафт ранней церкви тем и привлекателен для современного христианина, что он находит здесь неразделенную церковь, хотя и двуязычную, но единую, уверенную в себе, отважную и потому— обладающую силой убеждения».
Между тем папский легат диакон Иларий откланялся чересчур поспешно — даже не успев захватить свой багаж («omnibus suis»), — чтобы затем основать в Риме, в благодарность за свое чудесное спасение, капеллу в честь апостола Иоанна, покровителя Эфеса. На нее и по сей день можно полюбоваться в Латеране: Ubtratori suo beato Johanni evangelistae Hilarus episcopus famulus Christi (Раб Божий епископ Иларий (воздвиг) блаженному апостолу Иоанну за свое освобождение)130.
Евсевий Дорилейский, смещенный и объявленный еретиком, также смог ускользнуть из Эфеса и возвал к папе
Льву — «единственному, на кого остается надеяться, кроме Господа»131.
А низложенный епископ феодорит Кирский направил в Рим сразу три в высшей степени льстивых письма: подхалимское послание самому папе, другое — архидиакону Иларию, будущему преемнику Льва, а третье — уже покойному к тому времени пресвитеру Ренату, которого он просит:* «Уговори святейшего (римского) архиепископа, чтобы он употребил апостольскую власть», И славит папский трон «прежде всего» за то, что его «никогда не коснулось еретическое зловоние»132.
Имперский синод в Эфесе стал величайшим триумфом монофизитов и Диоскора, который держал Собор в руках еще тверже, чем его предшественник св. Кирилл без малого за двадцать лет до этого — свой Эфесский Собор. В отличие от Кирилла, Диоскор уже не нуждался в поддержке римского епископа. Он держал его на коротком поводке и сам стал, опираясь на императора, утвердившего решения Собора, «фактическим хозяином в церкви» (Аланд/ Aland). 113 из присутствовавших на Соборе «отцов» объявили Евтихия правоверным и реабилитировали его, Флавиана же низложили, а унию 433 г. расторгли. Разумеется, папа Лев предал Диоскора анафеме, его действия назвал «не решением суда», но «беспределом», а сам Собор объявил «поп judicium, sed latrocini-um», то есть — «Разбойничьим Собором», собранием, которое, «прикрываясь верой, заботилось о частных интересах (privaiae causae)». Впрочем, то же самое может быть сказано и обо всей истории церкви, более того — о каждом верующем в отдельности. Не только патриарх Константинополя, но и патриарх Алесандрии Домн II (442—449 гг.), а также Ёвсевйй Дорилейский и епископ Ива Эдесский (этот, восстановленный на Халкидонском Соборе, был, правда, сто лет спустя, в 553 г., вновь осужден эдиктом императора Юстиниана, носящим название «Три главы») — короче, все ведущие прелаты-антиохийцы, включая Феодорита, были низложены, прокляты и отправлены в изгнание. Епископские кресла самых важных епархий Востока заняли приспешники Диоскора, который отлучил от церкви — поддержанный в этом, правда, лишь десятью египетскими епископами даже Льва I. Подобной победы Александрия прежде не знавала133.
Теперь папа отправляет датированное 13 октября 449 г. послание «кроткому Величеству», «христианнейшему и досточтимейшему императору» Феодосию. В начале своего послания он делает смелое утверждение, что все обернулось бы иначе, если бы последовали его указаниям. Ибо, если бы не воспрепятствовали прочтению его послания «священному собору» (который он и назвал «разбойничьим собором»), то, под воздействием изложения его «истинной веры, на которую нас вдохновили небеса и верность которой мы храним твердо, прекратился бы звон скрещаемого оружия, а с богословским невежеством» т- можно подумать, что в богословии имеется что-нибудь, кроме этого! — «было бы покончено. Ревность клириков», — каковая процветает и по сей день, — «лишилась бы призрачного повода для своей вредоносности». Папа осудил и то, что «при вынесении приговора присутствовали не все участники Собора». Так же обстояли дела и на Эфесском Ср^оре 431 г! «Нам сообщили, что некоторые просто не были допущены, что других, по-рабски готовых на что угодно, — так, должно быть, это были вовсе и не епископы! — протащили скрытно. Они покорились... произволу* поставили свои безбожные подписи, доподлинно зная, что им придется навсегда распроститься со своими креслами, если они не подчинятся его (Диоскора) приказу». Можно подумать, что на Соборах, руководимых католиками, когда-нибудь бывала иначе!134
Итак, папа Лев настаивал на том, чтобы отменить «этот гнусный, неправильный приговор, это вопиющее святотатство». Ведь с некоторыми неумными людьми дьявол порой играет злую шутку, подсовывая яд, когда те ищут лекарство». Ах, как содрогнулось тут сердце Льва! Он просит Его Величество о проведении Собора «на итальянской земле», дабы были урегулированы все спорные вопросы и восстановлена братская любовь. Римлянин великодушно соглашается допустить на него даже епископов Востока. Он движим желанием «излечить» сошедших с праведного пути истинной веры «целительным лекарством». «Даже закоренелый преступник не должен быть лишен единения с церковью, если он исправится». Но если нет — пусть примет яд от католицизма, то есть пусть немедленно будет «лишен кресла». Одна сторона не уступает другой в коррумпированности и жажде власти135.
Но как бы папа ни проклинал решения Собора, которые он полагал преступными, и считал себя смертельно оскорбленным ими, он все же не осмелился ни самостоятельно, ни посредством синода публично оспорить эфесские решения, а тем более отменить их. Это стало бы нарушением, в той или иной мере, имперского церковного права, согласно которому Вселенский Собор имел верховную юрисдикцию во всей церкви. Когда позднее он отсылал в Галлию часть актов Халкидонского Собора, exemplar sententiae, то не побоялся вымарать из полного текста приговора Диоскору сюжет о том, как Диоскор проклял его самого: западным епископам вовсе не следовало знать даже о возможности подобного136.
Разумеется, Лев настойчиво апеллировал к императору. Он вновь и вновь писал: «Я заклинаю Вас, не взваливайте на себя бремя чужого греха!», «...освободите Вашу благочестивую совесть от вины». Он молил его «во имя святой Троицы... и во имя святых ангелов Христовых». Он заклинал его от имени всех своих епископов, всех церквей «нашей половины Империи». Он обращался к «кроткому Величеству, обливаясь слезами». Он называл его: «Всехристианнейший и коленопреклоненно почитаемый император». Но писал он и (правда, уже скончавшемуся) св. Флавиану, клиру и монахам Константинополя, всем гражданам этого города, епископам Востока, Италии и Галлии. Он всех призывал на борьбу за католицизм. Но прежде всего он прикрывался Пульхерией, самой старшей властолюбивой сестрой императора, которая воспитывала его в строго христианском духе, хотя сама нарушила раннее данный обет девственности, послужив в этом примером для своих сестер. В силу своих полномочий, полученных им от св. Петра, папа просил ее, «постоянно поддерживающую церковные начинания», ходатайствовать перед Феодосией, Свое письмецо Пульхерии присовокупил и столь чудесным образом спасшийся в Эфесе диакон Иларий. Лжемонахиня, очевидно, считалась важнейшей проримской фигурой в императорском доме Константинополя.
Но сам правитель решительно встал на сторону Диоскора. На празднике в честь «престола Петра», который отмечался 22 февраля в церкви Св. Петра, папа Лев I смог уговорить императора Валентиниана III, его мать Галлу Плациду и его супругу, дочь императора Феодосия II, Лицинию Еедоксию, а также сестру императора Валентиниана направить «кроткому Величеству» в восточный Рим четыре письма с просьбами об отмене решения имперского Собора в Эфесе. Высокопоставленные дамы писали, «мешая слова со слезами», «едва в силах говорить, преодолевая печаль», но Феодосии остался непреклонен. Лев это ловко придумал, так как эти послания двора буквально сочились подобострастием перед римским престолом, обладающим «самым большим авторитетом»; автор и авторши были большими католиками, чем Папа Римский. Но Феодосии запретил любое вмешательство «патриарха Льва» в дела Востока, назвал Собор «Божьим судом»; а его результат «чистой правдой». Флавиан, «повинный во вредных новшествах», понес, мол, заслуженное наказание. «После его удаления в церквах воцарились мир и полное единодушие...» Преемником «блаженного Флавиана», которого послание Льва уже не застало живым, стал александрийский apokrisiar при константинопольском дворе Анатолий, собственный пресвитер и креатура Диоскора. Он, в свою очередь, посадил на патриарший престол Антиохии своего ставленника Максимаш.
Но теперь, когда Диоскор Александрийский, как раз готовился повелевать всей церковью Востока, он рухнул с высот триумфа. Заурядный несчастный случай повлек за собой радикальный поворот имперской и церковной политики.
28 июля 450 г. погиб, упав с лошади на охоте, до последнего момента поддерживавший монофизитов, всего лишь сорокадевятилетний император Феодосии II, последовательный оппонент папы. Он не оставил после себя наследника. Св. Пульхерия, его лицемерно благочестивая сестра, некогда вытесненная с политической сцены Хрисафием, захватила бразды правления государством, й первым деянием нового правительства стало убийство всесильного евнуха Хрисафия, действовавшего заодно с патриархом Александрии. Затем Евтихия доставили из его монастыря и содержали под стражей в предместья Константинополя. А папа Лев немедленно углядел в этом «преумножение милостью Божьей католических свобод».
Действительно, ветер теперь переменился. Полковедец Аспар, сильный человек Востока, 25 августа привел к власти генерала Маркиана (450—457 гг), который только что женился на 51-летней, до и после вступления в брак сохранявшей девственность св. Пульхерии, и стал ее соправителем. Маркиан, который, как пишет Проспер/ Prosper, был «тесно связанным с церковью» новым человеком, открытым противником монофизитов и всего лишь прихотью императрицы, неоднократно предлагает папе проведение Собора для «спокойствия христианской религии и католической веры». Но Лев, теперь уверенный в поддержке правителя, более не нуждался в Соборе. Господь, пишет он Маркиану, призвал его «для защиты веры», и заклинает того именем Господа нашего Иисуса Христа не допускать обсуждение этой веры на каком-либо Соборе. Тело Флавиана было торжественно погребено в кафедральном соборе Константинополя, аббат Евтихий был отлучен от церкви на Поместном Соборе, а доселе победоносный патриарх Александрии Диоскор обвинен в хуле на Св. Троицу, в «ереси», осквернении реликвий, в воровстве, убийстве и так далее. Александрия «вновь становится ареной кровавых, порожденных нетерпимостью столкновений» (Шультце/ Schult-ze). Епископы тут же единодушно отреклись от Диоскора, взвалили на него всю вину и уверяли, будто прежде были вынуждены подчиняться силе. И Анатолий (449—458 гг.), которого Диоскор сделал патриархом Константинополя, тотчас по настоянию вступившей в брак «монахини» пополз к кресту, на сей раз к римскому, предал своего благодетеля Диоскора и отправил в Рим множество покаянных заявлений эфесских синодалов. Но он вел двойную игру. Антиохийский патриарх Максим также собирал заявления с проклятиями Несторию и Евтихию. От Диоскора отрекся даже его собственный архидиакон — и стал, как известно, патриархом Александрии138.
Итак, патриархат, одерживавший в борьбе за восточную церковь на протяжении трех поколений победу за победой, все же утратил свое ведущее положение. Его стремление к власти окончательно потерпело крушение. Отныне несколькими сотнями восточных епископств безраздельно правил его константинопольский конкурент. Он далеко превосходил Александрию и Антиохию, равно как и епископа Рима, который правил теперь лишь на большей части Италии и Иллирии, но усердно и энергично плел свои сети на Востоке. Правда, здесь не все было гладко.
Еще 9 июня 451 г. Лев попросил императора Маркиана, ввиду военных тревог, отложить проведение Собора. Но Маркиан уже принял другое решение. Так начинался известный Четвертый Вселенский Собор, последствия которого сказывались и спустя столетия. По сравнению с предыдущим, «разбойничьим Собором», он был не менее срежиссированным и, по крайней мере в отдельных эпизодах, не менее бурным.
Как обычно, Собор был созван императором, а его уведомительное послание от 17 мая 451 г., адресованное всем митрополитам, начиналось словами: «Божественные дела должны быть поставлены превыше всех вещей». Монарх определил
также, не посовещавшись с каким-нибудь епископом или «папой», время и место проведения Собора, что тогда было в порядке вещей. (Поначалу была выбрана Никея, но затем остановились на Халкидоне, современный Кадикёй, на противоположном Константинополю берегу Босфора.) И разумеет^ ся, папа Лев I «Великий» подчинился без всяких возраженийхотя вовсе не желал Собора, неоднократно высказывал это и подчеркивал, что в более спокойные времена хотел бы провести Собор в Италии. Но поставленный перед свершившимся фактом, он писал 26 июня 451 г. в своем приветственном послании епископскому собранию: «Надлежит одобрить благочестивую рекомендацию августейшего правителя, который соизволил созвать вас для уничтожения силков дьявола и восстановления мира в Церкви. Чтя право и честь блаженного апостола Петра, он пригласил нас своим письмом почтить нашим присутствием досточтимый Собор. К сожалению, недостаток времени и древний обычай не позволяют сделать это. Однако пусть ваше братство видит меня председательствующим (praesidere) на вашем Соборе в лице братьев.., Посланных «апостольским троном»
Вслед за этим прибыли папские легаты: в качестве особо доверенного лица, для которого папа добивался права председательствовать на Соборе вместо себя («vice apostolica») — епископ Пасхазий из Лилибойма (современная Марсала на Сицилии), а также епископ Луценций из Асколи, римский священник Бонифаций, епископ Юлиан Косский, который являлся советником и экспертом по Востоку, и некий секретарь. Но папское приветственное послание им удалось зачитать только на специальном заседании ближе к концу Собора! На открытии Собора 8 октября 451 г. в церкви Св. Евфимии центральный неф занимали: императорские уполномоченные, консулы, сенаторы, префекты — не менее восемнадцати человек. Сам император так или иначе оказывал, решающее влияние на работу Собора из своего «божественного дворца», а в заседании 25 октября он вместе с императрицей присутствовал лично. Только после его одобрения решения Собора получали законную силу. И утверждение папы Пия XII в его энциклике 1951 г. «Sempiternus Rex Christus», посвященной 1500-летию Халкидонского Собора, будто это церковное собрание проходило под председательством папских легатов и приоритет Рима был признан всеми соборными отцами — лживо, равно как и аналогичное высказывание Пия XI в его энциклике 1931 г. «Lux veritatis» к 1500-летию Эфесского Собора. Не говоря уже о прочих (обслуживающих римские притязания на верховенство) тенденциозных искажениях и исторических подтасовках в циркуляре Пачелли*140.
Но католические богословы — от выдающихся до менее значительных, вплоть даже до мелких сошек, вплоть до иезуита Якоба Линдена/ Jacob Linden — лгут, непременно с imprimatur: «На всех Вселенских Соборах всегда (!) председательствовали папы или их представители». Вплоть до католических апологетов Коха/ Koch и Зибенгартнера/ Siebengartner: «Никогда и ни одно церковное собрание не проводилось без председательства папы или его представителей». Вплоть до католика Й. П. Кирша/ J. P. Kirsch; «Председателями на Соборах были папские легаты». Вплоть до католической «Энциклопедии теологии и церкви»/ «Lexikon fur Theologie und Kirche»: «...председательствовал далекий легат». Что ж тут удивительного! Ведь уже на Халкидонском Соборе легат Луценций свидетельствовал против Диоскора: «Он осмелился проводить Собор без святого престола, чего никогда не было, и что никогда не дозволялось». Так два тысячелетия подряд католики лгут на весь мир141.
* Эудженио Пачелли — крупный церковно-политический деятель Ватикана, папский нунций в Баварии, затем в Берлине. Статс-секретарь. В марте 1939 г. избран папой. Принял имя Пий XII. (Примеч. ред.}
Папа Лев I хотя и пытался зарезервировать за собой право председательствовать на Соборе 451 г. — но не получил его! Он ходатайствовал перед императором Маркианом, чтобы вместо него («vice теа») председательствовал Пасхазий, и отписывал епископам далекой Галлии, что его «братья» вместо него «председательствуют на восточном Соборе». На самом деле — только на одном заседании! Даже голландский францисканец Мональд Геманс/ Monald Goemans, предполагая, что читатель соборных актов, «учитывая исключительную роль императорских комиссаров, может прийти к выводу, будто в их руках находились бразды управления Собором», сам же неоднократно констатирует, что именно они «председательствуют», «председательствуют» и еще раз «председательствуют»: на первом, втором, четвертом и пятом заседаниях. На шестом (25 октября) — когда присутствовали император и императрица Пульхерия и когда был торжественно принят халкидонский символ веры. На заседаниях с восьмого по семнадцатое. Да, они крепко держали Собор в своих руках. Они, а ни кто другой, всякий раз спасали Собор в критические моменты142.
Разумеется, устами представителей государя вещал сам Святой Дух — как бывает всякий раз, если речь идет о благе римской церкви. Если же нет — то вещает дьявол. (Почему Святой Дух вообще допускает, чтобы дьявол получал слово, чтобы речь заходила и о не-благе римской церкви, чтобы это случалось даже на признаваемых Римом Соборах, даже на «Вселенских», как, например, на Константинопольском 381 г. или, как мы покажем, на Халкидонском — то тайна самого Святого Духа.)
Лев I ни в коем случае не хотел допустить дискуссии по вопросам веры. Папы вообще недолюбливают подобные дебаты, настоящую полемику, особенно касательно догматики. Соборным отцам Лев сообщает в своем приветственном послании, что не должно остаться никаких сомнений о том, «чего я желаю. Давайте же, возлюбленные братья, навсегда отринем дерзостное обсуждение Богом данной веры. Пусть умолкнет тщеславное неверие заблудших, пусть окажется под запретом отстаивание того, во что нельзя верить...» И императора Маркиана он заклинал в своем послании от 20 июня 451 г.; «И никакой дискуссии о возможности возврата к прежней практике!»143
Не исполнив просьбу папы о председательствовании на Соборе, не прислушались также и к этому его призыву. Напротив, императорские комиссары упорно настаивали на этих дискуссиях. Однако проект символа веры, разработанный комитетом Собора, был решительно отклонен на пятом пленарном заседании 22 октября. Папские легаты пригрозили отъездом и проведением Собора в Италии. Император оказывал давление на синодалов: либо новый символ веры — либо перенос Собора на папскую территорию. Предпочли выбрать новый символ веры. Епископы покорились и составили новую редакцию символа, основанную на доктринальном сочинении Льва. Это произошло не потому, что признали авторитег римлянина в вопросах догматики, но из-за убежденности, что его «Tomos» не выходит за рамки ортодоксальной веры144.
Этот Собор — триумф ортодоксии, был одним из представительнейших собраний старой церкви. В нем принимало участие около 600 епископов. Кардинал Хергенретер/ Нег-genrother говорит о числе участников от 520 до 630. Под соборными актами (praxeis, асtiones), которые содержат материалы заседаний, не всегда в хронологической последовательности и, как правило, не совпадают в цифрах, стоит максимум 452 подписи. В действительности же «присутствовало от 350 до 360 отцов» (францисканец Геманс/ Goemans). На первом заседании (8 октября) патриарху Диоскору было предъявлено обвинение, на третьем (13 октября) — он был низложен. Но его учение осуждено не было! Предусмотрительный Диоскор больше не являлся на заседания и, со своей стороны, отлучил папу от церкви. Собор лишил его епископского кресла и всех духовных званий (впоследствии император сослал его сначала в Кизикос, затем в Гераклею и наконец в Гангру в провинции Пафлагония, где он и скончался через несколько лет). Злодеем, дабы не терять всех прочих злодеев, оказался одиночка — подобная тактика применялась уже в деле Нестория. Итак, из-за страха перед репрессиями собрание приняло в точности ту формулу, которую предложили: председательствовавший император Маркиан, которого называли «новым Давидом», «новым Павлом», «новым Константином» и даже «священником» и «вероучителем» (!), папа и Константинопольский патриарх Анатолий. Эта формула стала основой всех ортодоксальных толков: греческого православия, католицизма и протестантизма. Эта формула диофизитства — один Христос в двух природах145.
Подобно тому, как на Никейском Соборе символ веры удалось принять лишь благодаря императору Константину, по причине чего Иоганн Галлер/ Johannes Haller издевательски именует его «константиновским», так и в Халкидоне оконча тельную формулу «удалось принять лишь под интенсивным политическим воздействием: только грозный ультиматум императора привел к недвусмысленному и окончательному решению вопроса о соотношении божественной и человеческой природ в Христе, что и было зафиксировано в формуле символа веры» (Каверо/ Kawerau). Ведь сам папа Лев I признавал решающую роль императора в победе Собора над новой «ересью», «...поскольку святым... усердием Вашей кротости было уничтожено пагубное заблуждение...»146.
И позднее халкидонский символ однозначно связывался с личностью императора. Должно быть, не слишком ошибался несторианский патриарх Элиа из Нисибиса (975—1049 гг.), когда писал в своей книге «Доказательство истинности веры»: «Но император сказал: «Надо принять не две личности, как у Нестория, не одну природу, как у Диоскора со товарищи, но — две природы и одну личность». Это свое повеление он отстаивал силой, поражая мечом всякого противоречащего и говоря: «Из двух зол выбираем меньшее»... Наши люди... учили, что императорское воззрение порочно и предосудительно, что он не прав, и стойко держались своей старой истинной веры, в которой ничего не поменялось, которая никогда не становилась причиной насилия, которая не нуждалась ни в посредничестве» ни в подкупе. И не деньгами утверждалась...»147.
Большинство соборных отцов вряд ли было способно вникнуть в теологические тонкости. Умственный уровень многих епископов можно исчерпывающе представить себе по официальной справке Антиохийского Собора 324—325 гг., согласно которой большинство епископов «ничего не смыслят (даже) в делах церковной веры»! По тому, что на Соборе в Эфесе 449 г. многие епископы даже не могли написать собственное имя и просили других расписаться вместо себя! По тому, что и на Халкидонском Соборе заседало сорок безграмотных епископов! Даже современный католик подчеркивает чудовищно низкий уровень «тогдашнего епископата Восточной Римской империи» (Хааке/ Haacke). Разве дела в Западной Римской империи обстояли иначе? Да, по общему признанию, еще хуже!148
Правда, формулу: «один Христос в двух природах» — никто так и не смог понять. Различать, не разделяя; соединять, не смешивая! Да, великое таинство. По сей день никому непонятное. Об этом догадываешься, читая разъяснения бенедектинца Хааке, который сравнивает монофизитов «с национал-социалистами» : «В отличие от монофизитского смешения, подчеркивалось примешивание; вместо искаженного неразрывного соединения теснейшее взаимопроникновенное существование»! Но ведь нуждались-то в абсолютно божественном Господе! Равно как и в абсолютно человеческом! Но прежде всего нуждались — в епископском кресле!149
Зачитывание догматического послания Льва (epistola dog-matica), называемого на Востоке Tomos Льва, а в коптских источниках — Tomos злого Льва, и целиком ориентированного на антиалександрийскую христологию, которое состоялось на втором заседании, 10 октября, проходило под восторженные выкрики; «Это вера отцов, апостолов! Мы все верим так, правоверные верят так! Анафема тому, кто верит не так! Это Петр говорит устами Льва! Так учил Кирилл! Вечная память Кириллу! Лев и Кирилл учили одинаково! Анафема тому, кто учит не так!» Высокопоставленным бойцам за веру не понадобилось на размышление трех дней, остававшихся до следующего заседания: «Никто из нас не сомневается, мы уже все подписали», — кричали они. Позднее такого триумфа папский авторитет не знал четыре века, вплоть до Четвертого Константинопольского Вселенского Собора 869—870 гг.150.
С формулой «Петр говорит устами Льва!» католическая догматика и апологетика больше не расставались, тем более что ее запустили в оборот восточные епископы. Всякий раз, когда потчуют историческими «доказательствами» догматического авторитета пап, подается и она. Но вот что пишет католический теолог и историк церкви Швайгер/ Schwiiger: «Тщательное изучение источников показывает, что Халкидонский Собор для обоснования принятия Tomus Leonis нигде не ссылается на некий безусловный догматический авторитет папы... Часть епископов, по всей видимости, приняла Tomus Leonis только под серьезным давлением императора»151.
«Шедевр» Льва — сегодня без сомнения более пригодный к снятию тяжелейших нарушений сна, нежели к снятию самых заурядных сомнений в вопросах веры — сплошь и рядом (дадим хотя бы поверхностное представление об этом) выглядит следующим образом: «Рождение во плоти есть свидетельство человеческой природы, но рождение от Девы — знак божественной силы. О детстве Младенца можно судить по простоте его колыбели, о величии Всевышнего свидетельствуют голоса ангелов... Тот, Кого коварство дьявола искушает как человека, Тому как Богу служат ангелы. Голод, жажда, усталость, сон — очевидные проявления человеческой природы; но пятью хлебами накормить пять тысяч, дать самаритянке живую воду, так что испивший ее никогда вновь не испытает жажды, идти по воде, аки по суху, запретить ветрам и морю, чтобы сделалась великая тишина — несомненно проявления божественной природы. Не говоря о многом другом, если не может принадлежать одной и той же природе: скорбящим сердцем оплакивать умершего друга — и своим приказом вновь пробудить к жизни его, четыре дня пролежавшего в гробу; висеть на кресте — и день превращать в ночь и содрогать стихии; быть пронзенным гвоздями — и открыть врата рая уверовавшему разбойнику, то одной и той же природе не может принадлежать и; «Я и Отец — одно», и: «Отец больше, чем Я»152.
Вряд ли кто-нибудь воскликнет: «Отлично рыкнул, Лев!»*. Неудивительно, что критически настроенные историки догматики, как Харнак/ Harnack или Зееберг/ Seeberg, оценивают Tomos Льва крайне отрицательно. Удивительнее то, что Эрих Каепар/ Erich Caspar не отказывает ему в «убедительности». «Убедительная пробивная сила для самых широких масс» — спору нет. Ведь самые широкие массы поверят во что угодно!153
* Фраза из комедии В. Шекспира «Сон в летнюю ночь», ставшая в Германии «крылатым» выражением. (Примеч. ред.)
Быть может, папскую затею, эту раздражающую бездуховную душевную экзальтацию, попытку per se* объяснить необъяснимое, облечь плотью призрак — лучше всего прокомментировать советом, который св. Иероним дал священнику Непоциану по поводу отношения к болтунам и пустомелям: «Предоставим же невеждам бросаться пустыми словами и бойкостью языка восхищать чернь. К сожалению/люди нередко слишком самонадеянны и пытаются объяснять то, чего сами не понимают. И в конце концов, объснив что-то другим, сами себе мнятся светилами. Нет ничего проще, чем дурачить простой люд и его сборища потоком слов, ибо чем меньше у слушателей знаний, тем легче добиться их восхищения»154.
С точки зрения умственных способностей, подавляющая часть блестящего соборного общества, в котором каждый десятый из высокочтимых господ не умел читать и писать, конечно же, представляла собой вышеуказанное «сборище», Что не мешало работе их органа речи. Ведь обсуждались не только и не всегда догматические проблемы, иногда можно было и промолчать под благовидным предлогом. Обсуждались и скандалы. Как, например, распря между эфесскими епископами Бассанием и Стефаном. Доходило до форменных потасовок, к таким сценам между отцами, ведомыми Святым Духом, что даже католик Георг Швайгер/ Georg Schwaiger «по большому счету» не видит разницы между .Четвертым Вселенским Собором и «разбойничьим Собором» в Эфесе! Рейнгольд Зееберг/ Reinhold Seeberg, отмечая «исключительно безрадостное впечатление», к тому же подчеркивает, «что все протекало не менее бурно, чем на разбойничьем синоде». Ему почти дословно вторит Каспар/ Caspar. Протоколы заседаний наглядно показывают, что синодалы погрязли в собственных распрях и все быстро окончилось бы фиаско, если бы государственная власть не навязала им предельно жесткий регламент155.
Комиссары императора выражали неудовольствие «плебейскими» выкриками епископов. Те же визжали: «Мы кричим во имя благочестия и ортодоксии».
* Per sе (лат.) — самостоятельно, лично. (Примеч. ред.)
В то время как Диоскор, положение которого изначально было столь же безнадежным, как положение Нестория в 431 г. в Эфесе, остался верен себе и продолжал отстаивать свои взгляды, епископы, всего лишь двумя годами ранее восхищавшиеся им, единодушно отвернулись от него. Уже на первом заседании, вечером при свечах, было принято решение о его низложении. Его бессовестно предали. «Долой Диоскора-убийцу!» — кричали они и обзывали его «еретиком», оригенцем, хулителем на Св. Троицу, сластолюбцем, осквернителем реликвий, вором, поджигателем, убийцей, государственным преступником и т.д. Дело происходило на третьем заседании, 13 октября, когда он in absentia* был низложен156.
При появлении на Соборе Варсумы, заявившего о себе как о несторианце, вновь поднялась буря возмущения: «Долой убийцу!» Епископ города Кизикос кричал: «Он убил блаженного Флавиана. Он был там и кричал: забейте его!» Другие верховные пастыри вопили: «Варсума погубил всю Сирию». Варсума оставался непоколебим. Когда появился историк церкви, епископ Феодорит Кирский, верный друг Нестория и противник Кирилла, а одновременно «одна из величайших фигур того времени» (Камело/ Cameiot), и даже «своеобразный Августин Востока» (Дюшесн/ Duchesne), «отцы» из Египта, Палестины и Иллирии огласили храм оглушительным ревом: «Вышвырнуть Иуду, врага Господа! Не называйте его епископом!» «Он еретик! Он несторианец! Долой еретика!» Но даже «Августин Востока», епископ Феодорит, враг Кирилла и друг Нестория, после недолгого сопротивления, предал его. Поначалу он заявлял: «Прежде всего, уверяю Вас, что я не претендую на епископство...» Поскольку именно на него-то Феодорит и претендовал. А когда ему пригрозили, что он не будет восстановлен в должности и вновь будет осужден, он заявил для протокола: «Пусть Несторий останется в ссылке, равно как и всякий, кто не признает Святую Деву Богородицей (theotokos), а также всякий, кто делит единственного Сына надвое... И в заключение: приветствую всех Вас!»
*In absentia (лат.) — заочно. (Примеч. ред.)
И в заключение: приветствую всех Вас!
Лишь тринадцать прибывших с Диоскором египетских епископов нарушали единодушие. Они не признали Евтихия виновным и упорно отказывались принять догматическое послание Льва: «Нас убьют, нас убьют, если мы сделаем это». Ни уговоры, ни угрозы не помогали. Они настаивали по меньшей мере на отсрочке до выборов нового александрийского патриарха. Они желали сохранить верность вере отцов и предпочли бы умереть тут же, нежели быть забитыми камнями по возвращении в Египет. Все это происходило с большим пафосом, под громкие стенания епископов, и в результате от императорских чиновников была получена отсрочка до появления нового владельца александрийского патриаршего престола. И все же формула о «двух природах, как мы вскоре увидим, приведет к страшным эксцессам в Египте и Палестине158.
Принятие двадцати Семи канонов прошло для Рима почти без проблем (если не иметь в виду каноны 9 й 17, расширявшие права константинопольских патриархов). Но на заседании 29 октября был принят последний, «28-й канон», который доставил догматическим победителям: «Великому» Льву и папству — жесточайшую головную боль, церковно-правовую и церковно-политическую. Ведь этот канон стал «глубинной причиной всех будущих разногласий... и остается таковым по сей день» (Делгер/ Ddlger)159.
Епископское собрание, видимо, подобным способом отомстило Риму, навязавшему ему при помощи императбра догматическую формулу, и узаконило верховную власть патриарха Константинополя на всем Востоке. Ссылаясь на третий канон Второго Вселенского Собора (Константинополь, 381 г.), наделивший Константинопольского епископа «почетным верховенством», правда, вслед «за римским епископом», Халкидонский Собор теперь «уравнял в привилегиях» патриархов Рима и нового Рима (Константинополя). Кроме того, Константинополь получил право — в силу «издавна существующей традиции» (consuetudinem, quae ex longo iam tempore perman-sit) — посвящения в сан в епархиях Азии, Понта и Фракии. Это значило, что в этих епархиях епископ Константинополя получал право рукоположения в. митрополичий сан. Тем самым, он кроме почетного верховенства обретал и юрисдикцию над огромной территорией на Востоке. Хотя за старым Римом и сохранялось право первенства, новый Рим получал такие же привилегии. Папские легаты, по-видимому, не имевшие инструкций для обсуждения конституционно-правовых вопросов, сознательно, но недальновидно проигнорировали решающее заседание, а на следующем —выразили самый решительный протест. В ответ на требование комиссаров представить каноны, на которые ссылались обе стороны, Пасхазий процитировал шестой канон Никеи, правда, в сфальсифицированной римской редакции. Этот канон в латинском варианте, датируемом 445 г., озаглавленный «De primatu ecclesiae Romanae», начинается со слов: «Римская церковь всегда обладала верховенствам (primatum)». Однако эти слова представляют собой интерполяцию, т. е. позднейшую вставку, поскольку они отсутствуют в константинопольском варианте того же самого канона. Легат Луценций, епископ Геркуланума, усомнился в добровольности подписей и утверждал, что отцов-синодалов одурачили, что они были принуждены, введены в заблуждение и поставили свои подписи под давлением. Ответом ему стало многогласное, если не единодушное «Никого не принуждали!» Некоторые верховные пастыри засвидельствовали, что они подписывались добровольно и не имеют возражений против принятого решения. Императорские секретари все скрупулезно внесли в протокол, затем состоялось голосование — и 28-й канон, вопреки протестам римской делегации, был принят: «Зачитанное одобрено всем синодом».
Естественно, Лев I был явно доволен решениями Собора, но лишь в той части, где они касались веры, «in sola fidei cau-sa». Hp вообще-то римлянин не желал уравнения в правах Рима и Константинополя, новой имперской столицы. В письме императору он признавался, что был «болезненно удивлен», когда дух тщеславия вновь нарушил едва восстановленный мир в церкви. Ведь в церковных делах должны царить иные, нежели в светских, принципы, «alia ratio est rerum sae-cularium, alia divinarum». Фактически же 28-й канон соответствовал принципу, четко сформулированному еще Антиохийским синодом (328/329 гг.), согласно которому цивильный статус территории определяет и ее церковный ранг, С императором Лев вел себя сдержанно, а вот с другими: св. Пульхерией, патриархом Анатолием и Юлианом Косским — он бушевал/Обуреваемый властолюбием, «архиепископ» Рима, как его славили синодалы после окончания Собора, не одобрял стремления Константинополя к верховенству, в сердцах называя эта «необузданной алчностью», «безмерным превышением полномочий», «дерзким самомнением», «неслыханной наглостью» и попыткой (как говорится в письме к константинопольскому патриарху Анатолию, которому он писал, пожалуй, особенно резко) «подорвать самые святые каноны. Видимо, тебе почудилось, что настал благоприятный момент, чтобы, подчинив себе александрийский престол, который потерял свое второе по рангу место, и антиохийскую церковь, утратившую свое третье место, обесчестить всех митрополитов»160.
Александрийское «папство» было сокрушено Римом в союзе с императором. Ныне же Лев, по всей видимости, опасался «папства» константинопольского, столичного. Опасался всерьез, поскольку Рим даже на Западе перестал быть столицей Империи; ею стала Равенна. Превознося Никейский Собор как «особо божественный» и уличая константинопольского патриарха Анатолия в «низменном властолюбии», Лев разносит в пух и прах Константинопольский «Вселенский» Собор 381 г. Он полагает, что «ровным счетом ничего не значит», если для собственной выгоды процитирована «рукопись, которую шествдесят лет назад якобы сочинили какие-то епископы» — документ, который ни один из предшественников Анатолия не доводил до сведения апостольского трона. «Этот заведомо ущербный и давным-давно канувший в Лету (!) документ, ты теперь, по прошествии стольких лет, пытаешься подкрепить, выманив у братьев (халкидонских синодалов) мнимое одобрение...» В то время как греческая церковь в общем и целом придерживалась 28-го канона, Лев объявил (в письме к императрице Пульхерии) одобрение его епископами «недействительным» и отменил его «силой авторитета блаженного апостола Петра полностью и навсегда» (in irritum mittimus et per auctoritatem beati Petri apostoli, generali prorsus definitione cassamus)161.
Даже иезуит Алоиз Грильмайер/ Alois Grillmeier откровенно признает, что 28-й канон интересовал папу «явно больше, чем догматический итог Собора». Он признает, что Лев «нимало не вникал в реальное положение в восточных церквах»162.
При всем при том, этот папа делал вид, что он чрезвычайно заботливый и самоотверженный человек. «Я ощущаю себя настолько проникнутым любовью к сообществу братьев, — писал он своему константинопольскому сопернику, — что не удовлетворю просьбы ни одного из них, если знаю, что это пойдет ему во вред...» И не раз Лев маскировал под братскую любовь к ближнему свое безмерное честолюбие. Например, борясь против св. Илария Арльского (Галлия) — очередное противостояние двух святых — он завершает свое послание галльским епископам нижеследующими словами: «Мы боремся за право рукоположения в ваших провинциях, но делаем это не для себя, как, возможно (!), по своему обыкновению пытается представить Иларий, дабы ввести вас в заблуждение; мы взяли на себя заботу хранить это право для вас, дабы не было места новшествам и дабы никто не дерзнул свести ваши привилегии на нет»163.
Кем же был этот папа, упрекавший, зачастую справедливо, других епископов, даже святых, в самонадеянности и дерзости, сам же без всяких на то оснований произносивший дерзкие речи, как ни один из римских епископов до него? Скрывавшийся под маской альтруиста, создававший видимость заботы о сохранении привилегий других епископов, при этом отнимая их?
ГЛАВА 5 ПАПА ЛЕВ I (440—461 гг.)
«...авторитарная личность».
«... до Льва I на троне Петра не было ни одного епископа исторического масштаба».
«Он рычал, и трусливые сердца животных начинали дрожать». Надпись на надгробии Льва I, сделанная папой Сергием I в 688 г.3 Обыгрывая его имя, вплоть до наших дней его славили как льва от колена Иудина — восхваление, которого он не заслужил. Его правильнее сравнивать с лисицей».
«Лев — первый папа старых христианских времен, о котором известно, что он имел ясную и четкую папскую идею... Она исходила из того факта, что римский епископ является преемником апостола Петра. Из этого Лев сделал вывод, что он обладает теми же полномочиями, которыми Христос наделил апостола».
«Это учение о верховенстве... Лев Великий так превосходно подал, что оно и по сей день остается становым хребтом папства».
О месте рождения Льва I, его родителях и его образовании ничего не известно. «Лучшее, что мы можем предложить — не более чем догадка» (Джелленд/ Jalland). Старые католические авторы охотно приписывают ему очень знатное происхождение, подобно тому, как «еретикам», когда нет достоверных данных — «низкое». Предположительно, Лев родился в конце IV в. В большинстве списков «Liber Pontificalis» он называется урожденным тосканцем. На право считаться местом его рождения больше всего претендует Вольтерра. Там даже в 1543 г. каждого, кто не отмечал торжественно 11 апреля, день поминовения Льва, облагали денежным штрафом в 48 солиди!7
Поделиться книгой: