Криминальная история христианства. Поздняя античность. Книга 2

* Fides (лат.) — символ веры. (Примеч. ред.)

Кирилл не может отрицать, что «Богоматери» нет в Никейском символе веры, но находит там ее косвенное упоминание и, видя, что послания его противника нашли широкое распространение, угрожает ему словами Христа: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч». Атак как Несторий «неверно понял и истолковал» Никейский Собор, Кирилл требует: «Поэтому ты должен письменно и под присягой признать, что свое нечестивое и безбожное учение объявляешь незаконным и отныне будешь думать и учить, как все мы — епископы, учителя и вожди народа на Востоке и на Западе»49.

В противостоянии с патриархом Константинополя Кирилл использует все средства. Он насмехается, что тот думает, будто «умнее всех», что «лишь он один понял смысл боговдохновенных Писаний и таинство Христа». Он называет его «надутым гордецом, который, занимая столь высокое положение, ненавидит всех других». Кирилл собирает перлы отцов церкви, равно как и подходящие ему тексты проповедей своего противника. Почти каждая проповедь Несторий стенографировалась и срочной почтой отправлялась в Александрию. Святой написал пять книг «Против богохульств Несторий». В своих доверительных письмах он настолько исказил его учение, что речи о примирении уже быть не могло. Он высылал вперед группы монахов, как ударные отряды. Он лихорадочно агитировал по всем направлениям. На Востоке и на Западе он искал союзников и соратников, по-возможности, влиятельных. Он буквально завалил императорский двор своими посланиями. Его письма к императору Феодосию, императрице Евдокии и сестрам императора Аркадии и Марине выдержаны в умеренных тонах, а сестре императора Пульхерии, о натянутых отношениях которой с Несторием ему, наверняка, было известно, он писал со всей резкостью. Он обращался к епископам: к Ювеналию Иерусалимскому, к почти стодесятилетнему Акакию из Алеппо и, наконец, летом 430 г. в Рим к папе Целестину. К последнему обращению он приложил полную антологию патристики вместе с изложением (commonitorium) «лжеучения» противника50.

Несторий, установив контакт с Римом в качестве равноправного папе предстоятеля церкви, что само по себе должно было быть не по вкусу Риму, намеревался вести, так сказать, теологическую дискуссию и, «в согласии» с братом по сану, одолеть «дьявола, врага мира». Ибо, как Несторий уже писал папе, он увидел, как среди его собственного клира «распространяется еретическая зараза, здорово попахивающая Аполлинарием и Арием». Но вскоре он с прозорливостью, которая делает ему честь, обнаружил, что римлянин «слишком примитивен, чтобы проникнуть в тонкости догматических истин».

Со своей стороны, Кирилл, из-за своих нападок поначалу не снискавший симпатий восточных коллег, сумел более ловко сблизиться с Римом, хотя, в принципе, это сближение и было ему не по душе, «Святейший и возлюбленный Богом Отец», — обращается он к папе, — «церковный обычай предписывает мне давать отчет Вашему Величеству. До сей поры я хранил глубокое молчание... Но ныне, когда зло достигло предела, я считаю свом долгом заговорить и сообщить обо всем, что произошло...» Свою агитацию против Нестория Кирилл перевел на латинский язык (Несторий пренебрег такой возможностью) и, презрев совесть, так оклеветал и исказил учение своего соперника, что тот «не узнал бы сам себя» (Аланд/ Aland). Таким образом, Кирилл оказался в выигрышном положении, а на Нестория пали все тени51.

Уже хотя бы в интересах своих претензий на первенство, летом 430 г. Рим с удовлетворением пошел на контакт с александрийцем. Несмотря на то что теологические диспуты всегда занимали Рим куда меньше, чем вопросы власти, он научился добиваться власти при помощи доктрин. Итак, теперь диакон (впоследствии папа) Лев раздобыл заключение (естественно, опровергающее Нестория) своего друга Иоанна Кассиана, настоятеля монастыря св. Виктора в Марселе. Тот во времена Иоанна Златоуста жил в Константинополе, знал греческий и нашел титул «Богородица» (mater Dei; genetrix Dei) в самой Библии! Целестин и Римский синод 11 августа 430 г. вынес решение против Нестория, так сказать, коллегиально и, как сообщает с imprimatur Хамман/ Hamman, «не исследовав документы». Папа милостиво уполномочил Кирилла вместо себя (vice nostra usus) «со всей строгостью» покончить с «лжеучением» Нестория, с «ядом его проповеди». Одновременно папа резко одернул Нестория, потребовав от него в десятидневный срок отречься «и публично, и письменно от вводящих в обман новшеств». «Мы готовим, — грозил он ему, — каленое железо и ножи, так как нарывы созрели настолько, что их невозможно более запускать и пора вскрыть». Кирилла же римлянин считал «единомышленником во всем», «испытанным и могучим защитником правоверия». Он нахваливал его: «Ты распознал все ловушки лжеучения» — и поощрял: «Такие нарывы следует вырезать... Сделай же это...»

И Кирилл сделал. Он продолжал собирать материал против Нестория, как и раньше не заботясь о его достоверной интерпретации, он сознательно приписал Несторию, который считал правильным называть Марию «Матерью Бога», ложные доктрины. Император упрекал Кирилла в «задиристости», «хаосе» и предостерегал его: «Знай же, что церковь и государство — едины. Они по нашему приказу и Промыслу нашего Господа и Спасителя будут едины вечно... Мы ни при каких обстоятельствах не потерпим, чтобы в городах и церквах из-за тебя возникали волнения». Феодосии был на стороне того, кого он призвал в Константинополь. Нестория защищала и императрица Евдокия, столь же прекрасная, сколь и образованная дочь афинского философа. Но как раз в Константинополе у патриарха уже было множество врагов — прежде всего, интриганка Пульхерия (399—453 гг.), старшая сестра владыки, которую Несторий критиковал за тайные нарушения данного ею обета девственности и которой, по настоянию Евдокии, пришлось в 439 г. покинуть двор. Кроме того, оппонентами патриарха были различные секты, с которыми он боролся, вплоть до применения кровавых методов. В этом споре Кирилла поддерживало многочисленное монашество столицы, руководимое аббатом Далмацием. По заданию Кирилла они будоражили общество и распространяли ложные слухи о Несторий, К примеру, что он-де глашатай двух сыновей Бога, двух ипостасей (hypostaseis) в Христе, что он якобы видит в Иисусе только человека, и ничего более. Атакуемый Несторий поспешил с помощью Феодосия созвать на Троицу 431 г. в Эфесе, столице провинции Азия, имперский Собор, не подозревая, что именно на этом Соборе ему суждено было быть низложенным52.

ЭФЕССКИЙ СОБОР 431 т., ИЛИ ДОГМАТ ПОСРЕДСТВОМ ПОДКУПА

Когда в 1931 г. папа Пий XI распорядился о праздновании 1500-летия Эфесского Собора, он лгал в своей энциклике «Lux veritatis», что Собор был созван по приказу папы (Iussu Romani Pontificis Caelestini I). В действительности созыв имперских Соборов, со времен Никеи, всегда являлся прерогативой римского императора, а не римского епископа! Ни один из восьми Вселенских Соборов старой церкви (вселенскими, по причине своей исключительной важности для церкви, они, правда, были признаны значительно позже) не созывал, не открывал и не вел «папа». Не им утверждались и решения Соборов. Все это, прямо или косвенно, делалось им? ператорами. Императорское право созыва Соборов доказано давным-давно, прежде всего Ф. К. Функом/ R X. Funk. Правители вовсе не присвоили себе это право, церковь уступила его «без разговоров» (Х.Т. Бек/ H.-G. Beck). То же самое, кстати говоря, относится и к праву председательствовать, лично или через своих представителей, на синодах: в том числе на незначительных, патриарших синодах и на Поместных Соборах — а также к праву подписывать их решения и придавать им законную силу. Монархи могли посредством выбора места проведения и отбора участников влиять на духовное и дисциплинарное содержание этих собраний. Императоры отдавали распоряжения о выработке символов веры и внедряли их. И не кто иной, как учитель церкви папа Лев I признал за императором непогрешимость!

Феодосии II 19 Ноября 430 г. назначил на Троицу (7 июня) 431 г. открытие Собора в Эфесе, Целью Собора было объявлено укрепление мира и покоя в церкви, хотя на практике эти Соборы, как правило, приводили к обратному. «Благо нашей Империи, — писал император, который с самого начала враждебно относился к Кириллу и упрекал его в высокомерии, интриганстве и склонности к спорам, — зависит от религии. Империя и религия взаимосвязаны, они тесно переплетены и развиваются к взаимной выгоде... Но прежде всего мы добиваемся уважения к делам церкви в той мере, в какой это требует Господь...»54.

Это императорское послание о созыве Собора демонстрирует тесную взаимосвязь империи и религии. Они зависели друг от друга и надеялись извлечь выгоду друг от друга. А то, что как раз церковь была ненасытна, видно из письма папы Целестина к Феодосию II от 8 мая 431 г.: «Дело веры должно быть для Вас важнее Империи. Ваше Величество должны больше заботиться о мире в церкви, нежели о безопасности всей земли. Вам все удастся, если в первую очередь будет сохранено то, что является наиболее ценным для Бога»55.

Значение этих строк трудно переоценить: это зеркало римско-католического мышления во все эпохи и по сей день. (О чем наглядно свидетельствует политика влиятельных клерикальных кругов, включая папу Пия XII, по вопросу об атомном оружии.) На первом месте самое ценное — церковь. Ее дело важнее, чем судьбы Империи; ее покой — то есть не что иное, как ее выгода — важнее, чем «безопасность всей земли»! Иезуит Хуго Ранер/ Hugo Rahner торжественно комментирует: «Превосходство церковного над государством...»56.

В Эфес были приглашены все митрополиты Востока и Запада, а также епископ Рима Целестин, пославший вместо себя легатов, и Августин, о чьей кончине, последовавшей за четыре месяца до Собора, при дворе еще не было известно.

Первым прибыл Несторий. Его сопровождали шестнадцать епископов и эскорт солдат, «как если бы он шел на войну» (Хефеле/ Hefele). При этом солдаты были «самыми миролюбивыми среди собравшихся бойцовых петухов» (Дальмейр/ Dallmayr). Позднее патриарх вместе с шестью или семью верховными пастырями отказался появиться на Соборе до прибытия всех участников. Присутствовали; местный епископ Мемнон, со всей своей епархией занимавший сторону Кирилла; епископы Малой Азии, которые пытались освободиться от господства Константинополя; прибывший с пятнадцатью палестинскими прелатами Ювеналий Иерусалимский, честолюбивый оппортунист, стремившийся к независимости от Антиохии и повышению статуса своего кресла до патриаршего. Он Cv самого начала тяготел к Кириллу. Сам же Кирилл прибыл морем и уже с Родоса сообщил домой: «Милостью и человеколюбием Христа, нашего Спасителя, мы пересекли это огромное и широкое море при мягких и умеренных ветрах...»57.

Вопреки предписанию императора, Кирилл заявился с грандиозной свитой: примерно, пятьюдесятью египетскими викарными епископами, множеством клириков и толпами воинственно настроенных монахов, частично безграмотных, но крепких верой. Со времен Афанасия ударная гвардия александрийских патриархов, с самого начала рекрутировавшаяся из бездельников, санитаров и матросов (кн. 1, гл. 8), была послушным орудием епископской политики силы. Эти оголтелые фанатики не останавливались ни перед чем: они терроризировали суд, власти и своих религиозных противников. Взлелеянное и опекаемое высшим клиром монашество повсюду действовало «самыми жестокими методами для подстрекательства масс» (Штейн/ Stein). Местный епископ Мемнон также настраивал жителей Эфеса против Нестория и запретил ему появляться в местных храмах. Сам Кирилл не только написал в 430 г. пять книг «Adversus Nestorii blasphe-mias» («Против богохульств Нестория») и выпустил тогда же еще три полемических труда «De recta fide» («О справедливом правлении»), один из которых он адресовал императору Феодосию, а два других, с подзаголовком: «Ad reginas» («Правительницам») — трем сестрам императора: Аркадии, Марине и Пульхерии, а также императрице Евдокии, но и осудил в двенадцати анафематизмах «врага Святой Девы» и его тезисы, тем самым превратившись из обвиняемого в обвинителя. С Несторием он обращался как с закоренелым «еретиком», что представляло собой абсолютное беззаконие, так как по имперскому церковному праву лишь созванный императором Собор имел право разрешать религиозные споры. Кроме того, Несторий в многих письмах заявлял, что готов, с известными оговорками, признать за Марией титул «Богородица» (Theotokos) и писал римскому епископу: «Что до меня, так я не против тех, кто хочет употреблять слово Theotokos, если только его не станут толковать, вторя глупости Аполлинария и Ария, как свидетельство смешения природ»58.

Собор не был открыт в срок — 7 июня, из-за опоздания патриарха Иоанна Антиохийского, который несколько недель добирался тяжелыми проселочными дорогами, причем некоторые верховные пастыри занемогли, а множество вьючных животных пало, а также епископов Сирии и Палестины. Однако, несмотря на то (или как раз потому) что в депеше Иоанна от 21 июня сообщалось о его скором прибытии, Кирилл решил открыть Собор. Стояла жара, и здесь, в Эфесе, многие епископы заболели, а некоторые даже скончались. И еще до того как прибыли преданные Несторию делегаты, Кирилл 22 июня 431 г. в главном храме Эфеса, который незадолго до этого стал именоваться храмом Св. Марии, на свой страх и риск открыл собор. Открыл — вопреки решительному запрету со стороны правительства; вопреки (сохранившемуся в греческих вариантах соборных актов!) резкому протесту 68 епископов из различных провинций, которые предостерегали, «что все поспешные деяния, на которые кое-кто осмелился, обернутся божественными установлениями и по воле Господа нашего Христа против их дерзости и самонадеянности»; вопреки императорскому уполномоченному комиту Кандидиану, который, опасаясь, что Собор превратится в «приватный», выражал протест до тех пор, пока его «imperio-se et violenter» не выставили за дверь. Таким простейшим способом Кирилл обеспечил себе надежное большинство. Впоследствии это кириллово большинство было провозглашено «Третьим Вселенским Собором в Эфесе».

Позднее этот святой, который беззастенчиво тянул одеяло на себя, утверждал, будто несколько сирийских епископов, опередив своих коллег, прибыли в город раньше и от имени патриарха Иоанна, который в то время выступал против Кирилла и голосовал против него, попросили Кирилла открыть Собор незамедлительно. Даты, приводимые Кириллом, даже Камелло доставляют «некоторые затруднения... Но прежде чем подвергать сомнению честность Кирилла, следовало бы предположить, что, быть может, он просто кое-что забыл или перепутал...» А разве сегодня нам не приходится столь часто сталкиваться с тем, что политики кое-что забыли? Что церковь просто не помнит о самом важном? Или, что она перепутала с движением Сопротивления свое сотрудничество с Гитлером, Муссолини и Павеличем? Нет ничего нового под солнцем.

Кирилл председательствовал над 153 епископами и, согласно протоколу заседания, являлся «представителем Целестина, святого и достопочтенного епископа церкви римлян». Ведь прибытия папских легатов: епикопов Аркадия и Проекта, а также пресвитера Филиппа — Кирилл также не стал дожидаться. Поначалу зачитали много золотых святоотеческих слов про вочеловечивание Логоса и объединение божественного и человеческого в едином Христе. Затем этому эффектно противопоставили двадцать избранных мест из Нестория, чудовищных «богохульств», которые так потрясли епископа Палладия из Амасии, что он, оцепенев от ужаса, заткнул свои правоверные уши. После этого, с изрядным шумом и перекрикивая друг друга, обрушились на проклятого «еретика», который, по мнению Евоптия из Птолемеи, «заслуживает всяческой кары от Бога и людей». В первый же день заседаний Кирилл добился отлучения от церкви и смещения «безбожного Нестория», проповедника «безбожных учений», которого не выслушали, поскольку он предусмотрительно отсутствовал, и отправки извещения о произошедшем по адресу: «Несторию, новому Иуде». В формальном документе говорится, что синодалы пришли «к этому печальному приговору, обливаясь слезами. Поэтому оскорбленный им Господь Иисус Христос определил посредством присутствующего святейшего синода, что Несторий лишается епископского сана и исключается из всего собрания священников». Но то, «что Несторий объявлен еретиком и осужден несправедливо, сегодня является, пожалуй, единодушным приговором историков догматики» (Клаузер/ Klauser). «Пожалуй, — в свою очередь замечает Швайгер/ Schwaiger, — проступок Кирилла с величайшей бесцеремонностью был заклеймен как бесславный». В то время, как солдаты были вынуждены защищать Нестория, Кирилл организовал праздник в свою честь, с факелами и кадилами — постановка столь же подлая, сколь и удавшаяся59.

Ликуя, он сообщает клиру и народу Александрии о событиях 22 июня: «Хвала Всевышнему, мы после длившегося весь день заседания вынесли приговор о смещении Нестория и отстранении его от должности епископа. Он был осужден и даже не осмелился предстать перед священным синодом. Присутствовало более 200 епископов». Святой сильно преувеличивает. Под приговором Собора стоят подписи 197 епископов, в то время как на нем присутствовало лишь «около 150 епископов» (Камело/ Camelot и «Справочник церковной истории»/ «Handbuch der Kirchengeschichte»)60.

Потом Кирилл рассказывал, что весь Эфес с раннего утра до поздней ночи ждал решения «Священного Синода», а затем принялся поздравлять «Священный Синод» и славить Господа «за то, что враг веры был сокрушен». Покинув храм, все, сопровождаемые факельщиками, отправились по квартирам. «Иллюминации и торжества охватили весь город, а женщины даже шествовали перед нами, воскуряя ладан! Господь явил свое всемогущество тем, кто хулил его имя»61.

Вот что обращает на себя внимание: во всем тексте этого письма нет ни слова о провозглашении Марии Богоматерью, что, собственно, и должно было явиться предметом соборных обсуждений! В действительности, она даже не была упомянута. Соборные тексты не содержат никаких внятных определений Theotokos! «Подобных дефиниций в Эфесе не было сделано», — подчеркивает хронист и эксперт Второго Ватиканского Собора Камело/ Camelot, но очень скоро в завершении своего описания сообщает: «В Эфесе эта, одновременно человеческая и божественная, история породила догматическое определение наивысших религиозных ценностей, из которого вытекает вся реальность (!) нашего спасения». Этим лишний раз доказывается, что у того, кто удостаивается звания католического теолога, логика летит ко всем чертям. Что мозги людям этого пошиба даны только для того, чтобы морочить голову другим людям. (Неплохо сказано: эта, одновременно человеческая и божественная, история!) Правда, папа Пий XI, анонсируя свой спектакль в честь Эфеса, неоднократно упоминал о торжественном провозглашении (solemniter decretum) там Марии Богоматерью. Из этого следует, что кто-то — не иначе как Святой Дух — просветил его, ибо в энциклике «Lux veritatis»* (какая издевка!) от 25 декабря 1931 г. уже не содержится никаких указаний на это провозглашение. Теперь Пий объявляет, что догмат Богоматеринства представляет собой лишь вывод из учения об «ипостасном единстве», каковое учение во время Эфесского Собора также еще не было сформулировано62.

* «Lux veritatis» (лат.) — «Свет истины». (Примеч. пер.}

Для Кирилла же ни то ни другое не имело большого значения. Поэтому в его письме речь весьма подробно идет только о том, как ему и его окружению воскуряли фимиам, а также о расправе над «еретиком», опасным соперником, которого письменно известили: «Священный Синод, собравшийся милостью Божьей и по повелению нашего благочестивейшего и всесвятейшего императора в городе Эфесе, — Несторию, новому Иуде. Да будет тебе известно, что ты, по причине твоих безбожных высказываний и твоего неповиновения канонам, 22 числа сего месяца июня отстранен Священным Синодом и в церкви отныне не имеешь никакого чина»63.

Отец церкви Феодорит, епископ Кирский и участник этого Собора, писал об этом: «Египтянин вновь неистовствует против Бога и борется с Моисеем и его слугами, а большая часть Израиля на стороне противника, ибо лишь немногие достаточно крепки, чтобы безропотно нести тяготы во имя благочестия... Какой комедиограф когда-либо рассказывал подобную басню, какой автор трагедий сочинил что-нибудь столь же слезоточивое?»64

Об этом Вселенском Соборе Несторий говорил, что один Кирилл и был всем собранием, «ибо что бы он ни говорил, все повторяли. Без сомнения, он олицетворял собой весь суд... Он отовсюду созвал лишь тех, кто ему угоден, и сам себя назначил судом... Кто был судьей? Кирилл. Кто был обвинителем? Кирилл. Кто был римским епископом? Кирилл. Кирилл был всем». Со своей стороны, папа Целестин I вытребовал для себя «промыслом святой Троицы большую часть успеха» и похвалялся, что предоставил нож, чтобы «вырезать из тела церкви эту язву — порождение ужасного гниения». (В XX в. католический историк церкви Паланк/ Palanque обнаруживает у «еретика» Нестория дурной характер, а у св. Кирилла — «злонамеренность»65.)

Папа Целестин провозгласил Эфесский Собор «большим собранием святых», которое стало для него свидетельством «присутствия Святого Духа». При этом Кирилл лишь прикрывался папой, просто использовал его в своей борьбе как с константинопольским патриархом, так и с императором. Папские посланники никак не влияли на принятие решений, они даже не были представителями всего Запада: епископат Африки и Иллирии имел собственных представителей. В результате легаты Рима, прибытия которых даже не стали дожидаться, в пространном отчете Целестину были упомянуты лишь вскользь, что полностью соответствовало их роли, хотя ими и было произнесено несколько цветистых фраз: «святейший и блаженнейший Петр, первый из апостолов и глава апостолов, столп веры и опора католической церкви, принял от нашего Господа Иисуса Христа, Спасителя рода человеческого, ключи от царства и власть связывать и разрешать; Он, кто ныне и во веки веков живет и правит в своих преемниках...» и так далее66.

Не только Кирилл разыгрывал в своих интересах римскую карту, но и Целестин, бывший тогда не более чем козырем в руках александрийца, приобрел на Востоке известность, какой не знал прежде. И все же заявление его легата, священника Филиппа, включенное в протоколы Собора, послужило для Первого Ватиканского Собора 1870 г. доказательством папской непогрешимости! Во всяком случае, «трагическая борьба патриарха Нестория с Кириллом и Эфесский Собор позволили папству наглядно продемонстрировать всему миру на огромной сцене восточной имперской церкви новые римские претензии эпохи декреталий. О трагедии можно говорить с полным правом, так как расхождения в воззрениях антиохийской и александрийской школ на проблему инкарнации никак не могли рассматриваться как еретические и не должны были привести к расколу. Отправной точкой катастрофы явилась затаенная ненависть и непримиримая воля к уничтожению, с которой Кирилл разжигал несторианский спор и довел его до апогея. Самые сильные из его боевых отрядов состояли из монахов, малообразованных, лишенных здравого смысла и поэтому легко впадающих в фанатизм...» Таково мнение католического теолога и историка церкви Георга Швайгера/ Georg Schwaiger об одном из величайших святых католицизма67.

Но торжественным извещением Кирилла о победе Собор не окончился.

Через несколько дней, задержанные непогодой и «падежем лошадей», появились на всякий случай выведенные святым за скобки сирийские епископы, называемые тогда ориенталами — жителями Востока, во главе со своим патриархом Иоанном Антиохийским, другом Нестория. Сразу же по прибытии, едва спешившись, они вместе с теми, кто 21 июня противостоял Кириллу, 26 июня в присутствии императорского уполномоченного комита Кандидиана объявили себя без сомнения «правомочным Собором. Иначе его не назовешь» (Зееберг/ Seeberg). Пусть этот Собор состоял из существенно меньшего числа участников — всего около 50 епископов, они сместили Кирилла, а также изобличенного в тяжких проступках местного епископа Мемнона, чьи монашеские орды столь рьяно притесняли Нестория, что к нему пришлось приставить военную охрану. (Вердикт о смещении Кирилла в греческих документах содержит 42 подписи, а в латинском варианте Rusticas — 53.) Остальных же соборных отцов новый синод объявил отлученными от церкви до тех пор, пока они не проклянут «еретические» речи Кирилла, «которые открыто противоречат учению Евангелий и апостолов». Меньшинство направило императору жесткий протест против «варварского собрания» противников и перехватило адресованное Феодосию послание Кирилла, после чего святой вывел на улицы свои боевые отряды монахов, среди которых особенно выделялся коптский святой Шёнуте из Атрибы. Воцарилась полная анархия. Выступившее на стороне Нестория собрание меньшинства едва удалось защитить от разъяренной толпы, хотя и у Нестория имелся свой худо-бедно вооруженный отряд, представлявший угрозу для жизни епископов, сторонников Кирилла68.

Начиная с 10 июля, когда прибыли римские посланники, епископы Аркадий и Проект, а также руководитель делегации священник Филипп, соборное большинство до конца месяца собиралось, еще пять раз. Уже в своей приветственной речи Филипп отметил, что исход дела фактически предрешен, что следует из послания к Кириллу папы Целестина. После этого второе папское послание было зачитано сначала по-латыни, на чем настояли делегаты, а затем и по-гречески. Собравшиеся, явно подготовленные Кириллом, разразились выкриками: «Справедливое решение! Целестину, новому Павлу! Кириллу, новому Павлу! Целестину, защитнику веры, Целестину, единому с синодом! Весь синод благодарит Целестина! Один Целестин, один Кирилл, одна вера синода, одна вера всему миру!» (Каждый немец моего поколения, услышав столь тоталитарные фразы, немедленно вспомнит, правда, более скромный, чем этот, лозунг времен нацизма: «Один народ, один рейх, один фюрер!»)

Одна зера всему миру! Да, им этого все еще хочется — если речь идет об их вере! Их неверии...

Результатом синодальных аккламаций* стало объединение Александрии и Рима, так сказать, на паритетных начала Поэтому папский легат Филипп представил дело —• на тошнотворном поповском жаргоне — именно в римском видении: «Мы благодарны светому и досточтимому синоду за то, что Вы, после оглашения послания нашего святого и всеблажен-нейшего папы, присоединили свои святые члены к святой главе посредством своих святых голосов и святых возгласов. Ибо Вашим Святейшествам хорошо известно, что глава... всей веры и апостолов есть блаженный апостол Петр». (Такой избыток святости не может не быть ложью!) И уже на следующий день Филипп сформулировал воззрение Рима на примат. Но епископ Феодор из Анкиры (Фригия) сделал ловкий выпад против этого замысла. Однако и сам Кирилл не помышлял о том, чтобы превратиться в простого уполномоченного папы, и вновь подчеркнул приоритет прежнего соборного порядка: папы принимают решения синода, а не наоборот! Обе стороны вели себя сдержанно, ибо они были нужны друг другу и взаимно использовали друг друга69.

* Аккламация {лат. acclamatio — крик, восклицание) — принятие или отклонение собранием какого-либо предложения без подсчета голосов, на основе реакции участников собрания, выражаемые возгласами, репликами и т. п. (Примеч. ред.)

11 июля папская делегация утвердила смещение Нестория. 16 июля Собор большинства объявил смещение Кирилла и Мемнона ориенталами противоречащим канону и недействительным. 17 июля он отлучил от церкви патриарха Антиохии Иоанна (после того, как тот трижды отказался прибыть на заседания этого Собора) вместе с его сподвижниками и распорядился об отстранении их от занимаемых должностей, «вплоть до исправления». Таким образом, каждый из Соборов истинно потхристиански проклял другой, каждый, по высочайшему повелению, послал свою делегацию ко двору, а император утвердил решения обоих Соборов. Попытка прийти к согласию сорвалась. На стороне Кирилла был и считавшийся святым аббат Далмации, якобы 48 лет не покидавший своей кельи. Теперь же он возглавил отряди монахов и устраивал демонстрации перед императорским дворцом, под священные песнопения и в окружении огромных толп народа, пока колебавшийся государь не принял его. Теперь он вынужден был принять решение, он просто обязан был это сделать. Но все еще не мог решиться. В начале августа в Эфес прибыл государственный казначей (comes sacrarum largitionum) Иоанн с посланием от своего господина, которым Кирилл, Мемнон и Несторий отстранялись. Когда же в присутствии самого Иоанна на собрании обеих партий разгорелся спор, он, «дабы избежать волнений», приказал взять под стражу всех трех главных действующих лиц: Кирилла, Нестория и местного епископа Мемнона, причем последнего посадили под домашний арест в его собственном дворце.

На этой решающей стадии Собора, когда Кирилл выдвинул, как бы то ни было, догмат о «Богоматери» и «Богородице», в настроении двора «по причинам, которые частично остались непроясненными, наметился поворот» (Библиотека отцов церкви/ Bibliothek der Kirchenvater). Кирилл вскоре бежал из-под стражи и в конце октября объявился в Александрии. Там он отблагодарил тюремщиков, которые способствовали его бегству, зачислением их в тамошний клир, нб прежде всего через своих агентов в столице как мог ратовал за продолжение Собора, так сказать, а 1а Кирилл. Теперь сей муж, который столь часто и с таким пафосом говорит о «харизме Церкви» (К. Ранер/ К. Rahner), которого папа Целестин I называет «мой святой брат Кирилл», «bonus fidei catho-liсае defensor* («усердный защитник католической веры»), «probatissimus sacerdos» («справедливейший священнослужитель») и «vir apostolicus» («апостольский муж»), которого Афанасий Синайский прославляет как «печать Отцов», вообще, имя которого остается в церковной и догматической истории символом избранного орудия, великого защитника и спасителя ортодоксии — так вот, этот самый муж теперь расточительно проливал золото александрийской церкви на императорский двор, который был наводнен его клевретами и ищейками. Святой подкупал людей Бога и светских людей, подкупал всех, кого только можно, и все это — лишь «во имя веры, которая находилась под угрозой» (Грильмейер/ Grill-meier). «Последние теологические переговоры.., — донельзя искажает этот период, с церковного дозволения к печати, доминиканец Камело/ Camelot, — все это вещи, на которых мы не будем останавливаться подробно, поскольку они не имеют непосредственного отношения к собору»70.

Мы же задержимся тут еще на некоторое время, поскольку вряд ли кому-либо придет в голову, что александриец наводнил двор своими «евлогиями» из благотворительных побуждений.

Св. Кирилл, награжденный — заклейменный! — декретом церемониальной конгрегации от 28 июля 1882 г. высшим титулом католической церкви «Doctor ecclesiae» («Доктор церкви»), с купеческой щедростью в нужный момент он мог все поставить на карту — жертвовал принцессам и придворной камарилье лично и через подставных лиц дорогостоящие страусиные перья и ткани, ковры и мебель из слоновой кости. Высшим чиновникам подсовывались огромные суммы — «его известные средства переубеждения», как иронизирует Несторий, у которого, правда, вскоре пропала охота к иронии — его «золотые стрелы», деньги, много денег. Деньги для жены начальника императорской резиденции, деньги для влиятельных евнухов и камеристок, которые получали до 200 фунтов золотом. Вследствие всего этого, александрийский престол, хотя и весьма состоятельный, был вынужден сделать заем в 1500 фунтов золотом (100 тысяч золотых), не смог расплатиться и остался в больших долгах. (Когда преемник Кирилла Диоскор приступил к обязанностям, он нашел казну пустой — все ушло на эти подкупы.) Короче говоря, учитель церкви Кирилл шел на «широкомасштабный подкуп» (Каспар/ Caspar), не нанося ущерба своей святости — напротив, даже подтверждая ее таким способом. Иезуит Грильмейер/ Grillmeier с удовлетворением отмечает, что все эти мероприятия Кирилла «попадали точно в цель». В подлинных актах Собора сохранился список «подношений», сохранилось письмо Епифания, архидиакона и личного секретаря (syncellus) Кирилла к новому константинопольскому патриарху Максимиану — по-видимому, самый ранний источник, в котором упоминается о «подношениях», а подробный перечень их содержится в приложении к письму. Отец церкви Феодорит, епископ Кирский, сообщает об этом как очевидец71.

Догмат дорогой, спору нет. Но остается догматом и по сей день. Успех оправдывает средства. А в данном случае успех не просто оправдал того, кто его достиг, но и послужил одним из источников его святости. Ведь благосклонности Святого Духа добивались и добиваются очень часто, и теология, точнее то, что из нее можно извлечь, как правило, влетает в копеечку. Деньги в делах религии и власти задействовали» с довольно ранних пор, а чем дальше — тем больше. Иезуит Вахт/ Bachi вскользь упоминает о «больших суммах на подкуп», на которые «патриархи Александрии никогда (!) не скупились» — впрочем, это относится и к другим высшим иерархам церкви, например, римским! С помощью денег действовали и главы правоверных, и главы «еретиков». И христианские императоры расплачивались ими, принимали их. Уже первый из них -* Константин — не только осыпал клир деньгами и льготами (кн. 1, стр. 194, 203), но и раскошеливался в пользу бедных, дабы склонить их к христианству72.

Разумеется, некоторое значение имело и то, что Богоматеринство Марии стало догматом именно в Эфесе, центре поклонения фригийской Кибеле, языческой богине-матери, и покровительнице города Артемиде, паломничество в храм которой эфесцы наблюдали на протяжение многих веков. Артемида, почитаемая особенно в мае месяце как «спасительница», к которой взывали в молитвах, как вечная девственница, слилась с Марией. Последние приверженцы богини сохраняли в храме ее изображение «и все обломки разрушенных колонн и самок оленей, которые они заботливо складывали около этого изображения, в то же время разрушая й священном рвении все, возводимое христианами» (Мильтнер/ Miltner)73.

Кирилл, которому мир, среди прочего, обязан, как считает Алтанер/ Altaner, «самой знаменитой в древности проповедью о Марии» (Нот.; 4), если только она подлинна, что вызывает сильные сомнения даже среди католиков, посылал свои «золотые стрелы» точно в цель. Даже благочестивый, благословленный епископом «Справочник церковной истории»/ «Handbuch der Kirchengeschichte» не может не упомянуть «о масштабной акции подношений влиятельнейшим лицам столицы», в результате чего патриарх «взвалил на александрийскую церковь огромный груз долгов». В то же время, «Справочник», похоже, уязвлен тем, что «Несторий позднее охарактеризовал все это, как ни горько об этом говорить, как подкуп» — как будто это не было самым чудовищным подкупом. Как водится в столь деликатных вопросах, католики буквально обмусолили языки, приводя не менее деликатные объяснения. Так, теолог Эрхард/ Ehrhard, разумеется, выводит огромные взятки учителя церкви за пределы «современного толкования термина», иначе" того пришлось бы «решительно осудить», что непозволительно. Итак, он оправдывает это хорошо известным тогда «обычаем... не приближаться к любой (?) вышестоящей персоне с просьбой, но без подношения». Но даже для Эрхарда «наше уважение к этому святому было бы больше, если бы он не следовал этому обычаю, а уповал лишь на святость своего дела». А вот как раз этого-то они не мог.

Но константинопольский патриарх все больше терял почву под ногами. Настроение при дворе резко изменилось. Император Феодосии И, всю жизнь сильно зависевший от своего окружения, а к тому же теперь запуганный террором, который чинили монахи Кирилла, а также, возможно, письмом папы Целестина, который как раз тогда, в 431 г., внушает ему, что истинным правителем его Империи («iraperii rector») является Христос и Федосий должен защищать ортодоксию, т. е. правоверие, причем римлянин настойчиво подчеркивает приоритет религиозного перед всем «мирским» — император Феодосии II закрыл глаза на свержение Нестория. Тем более что тот и сам допустил ошибку, попросив отставки. Он отказался от своей епископской должности и просил государя всего лишь о предоставлении ему права на оглашение во всех церквах эдиктов, осуждающих «болтовню Кирилла», дабы простодушным не было причинено зло, 3 сентября 431 г. Несторий отправился в свой старый монастырь около Антиохии. 25 октября его преемником стал пресвитер Максимиан - полный ноль, который совершенно не мешал Кириллу. Равно как и папе.

Целестин поздравил Максимиана с «повышением» и удостоил его письмом, выдержанном в начальственных тонах, направил пространное пастырское послание константинопольскому клиру, как если бы он целиком находился под его началом. 15 марта 432 г. он вновь обрушился на свергнутого Нестория, сравнив его с Иудой, причем сравнение было не в пользу Нестория. Он бичевал его «безбожие», но был достаточно осторожен, «чтобы не называть его предательство «ересью», ибо не всякое безбожие есть ересь». Термин, который можно употреблять в разных смыслах*. Называя Нестория «грешником с затуманенным взором», он самого себя выставлял в наилучшем свете: «Восстановление спокойствия (!) в церкви и нынешнее благолепие я, промыслом Святой Троицы, большей частью отношу на свой счет, ибо это был я, я бросил семя...». И далее: «Чтобы удалить эту язву из тела церкви и вырезать ужасный гнойник, мы предоставили не только нож, но и исцеляющую повязку».

* Ирония автора. I г г g 1 a u b е (нем.) — ересь, заблуждение, неверное мнение. Следовательно, можно читать: «Не всякое безбожие есть заблуждение» или «Не всякое безбожие — неверном. (Примеч. ред.)

Кирилл, разумеется, тоже раструбил о своем триумфе на весь мир и не успокаивался, пока его заклятый враг, этот «хищный волк», этот «новоявленный дракон», этот «коварный человек с распухшим от яда языком», пусть и находящийся уже в отдалении и годами ведущий себя тихо, не оказался на подвластной ему территории/Сосланный поначалу в Петру (Вади-Муша, Иордания), он был в том же 436 г. переведен на край света, в почти безводный район Египетской пустыни с дивным названием «Оазис», место ссылки для ставших неугодными придворных чиновников и уголовников. Под надзором соглядатаев святого и всеми забытый Несторий, внутренне, однако, несломленный и до конца своих дней продолжавший считать себя правоверным, влачил жалкое одинокое существование. Его многократно переводили с места на место, пока, после тщетного прошения о помиловании, он не скончался около 451 г., Предположительно, в районе Панополя, Верхний Египет. Он оставил миру воспоминания, «Книгу Гераклида», свою (изданную в 1910 г.) скорбную биографию, в которой он проводит параллели с судьбой своего предшественника Иоанна Златоуста, а также Афанасия и Флавиана74.

Несторий пал жертвой согласованной игры Александрии и Рима и, наконец, жертвой двора. Папа Целестин I взывал к Феодосию о помощи, дабы укрепить свое господство. После Собора он без удержу славил монарха, называл его империю, употребляя слова пророка: «Империя на все времена». Этот славный титул Останется «неподвластным ни времени, ни старению. Ибо вечно то, что свершилось из любви к Царю вечному». Это полностью соответствовало его более раннему высказыванию: «Блаженна Империя, преданная служению делу Господа». В действительности же, в таком случае, блаженна не Империя, а папство. Пусть же так и будет. Ведь об этом-то и речь! Поэтому любая жестокость, подлость и низость — в порядке вещей. Вальтер Ульман/ Walter Ullmann справедливо подчеркивает, что именно папа теперь просил императора устранить из общества Нестория, уже проклятого приговором епископов. Иоганн Галлер/ Johannes Haller видит в этом свидетельство того, «насколько боялись и ненавидели низложенного», от которого даже ожидали возобновления пелагианского спора75.

Летописец Собора Камело/ Camelot предлагает нам типичный католически-теологический вывод. По вопросу о том, какой же из Эфесских Соборов считать «правильным», он сначала полагает, что многие современные историки «усматривают в этом Соборе лишь довольно печальное событие, прискорбную и запутанную трагедию», инсценированную александрийским «фараоном» (эпитет Луи Дюшесна/ Louis Duchesne, католика знаменитого, но изрядно критикуемого), а затем пишет, что в действительности «еще и сегодня очень многие ученые, и даже отличные, среди которых далеко не все явдяются ерегиками, чувствуют себя обязанными дать строгую оценку поведению Кирилла во всей этой истории, а тем самым — и всему Собору; и даже «опорочить» их». Бытует мнение, что Камело и сам склоняется к такому же выводу, поскольку он приводит веские аргументы в пользу Собора Нестория и Иоанна и столь же веские — против Собора Кирилла, сомнительность и безнравственность которого «совершенно очевидны». Далее он пишет: «Присутствия римских легатов достаточно, чтобы признать за Собором Кирилла вселенский характер, которого не имел синод восточных епископов. Таким образом, в единстве с папой пребывал Собор Кирилла, а не Собор Иоанна».

Итак, в очередной раз, как тысячекратно случалось в истории, оказывается: нужно просто действовать заодно с папой, и неправое тут же станет правым. И все же Камело пишет, что многие называют этот Эфесский Собор «разбойничьим» — ничуть не лучше, чем «Разбойничий синод» 449 г. в том же самом Эфесе. А Хорст Дальмейр/ Horst Dallmayr в своей книге «Четыре великих Собора», вышедшей в католическом издательстве «Кезель», говорит об этом собрании: «фиаско», «самый досадный Собор в церковной истории» — хотя присутствовавшие на нем папские легаты сочли, «что все происшедшее соответствовало канонам и церковным правилам76.

Сегодня в Эфесе сохранилось лишь несколько христианских памятников, прежняя соборная церковь лежит в руинах, а в Измире, самом крупном городе в округе, на 450 тысяч жителей приходится около 2 тысяч христиан77.

«СОЮЗ», ПОЧТИ НЕВЕРОЯТНАЯ ТОРГОВЛЯ ВЕРОЙ И МОШЕННИЧЕСКАЯ ПРОДЕЛКА КИРИЛЛА С МОНАХОМ ВИКТОРОМ

Но когда ветер вновь переменился и весь Восток захлестнули протесты, Кирилл, чье золото и ловкость одержали победу, ради своего положения отказался от всех теологических воззрений, которые он отстаивал в Эфесе. Оба синода, несмотря на то что папа Целестин уже в марте 432 г. неоднократно поздравил Собор с успешной работой, на самом деле разошлись абсолютно не примиренными. После некоторых колебаний, Кирилл уже в 433 г, пошел на догматическую капитуляцию. Он отказался от существенной части своих определений и подписал символ веры, который и Несторий принял бы в большей части, если не целиком. В формуле унии Кирилл теперь признал различие между человеческими и божественными свойствами Христа, прежде им отрицавшееся, и стал сторонником типично двусмысленной, компромиссной формулы: Христос есть истинный Бог и истинный человек в «неслиянном единстве», а как следствие: Мария — Богоматерь. «В конце концов это подписал бы и Несторий» (Галлер/ Haller). Да, ныне даже для считающего себя христианином Хорста Даймейра/ Horst Dallmayr «осталось не так много людей; сомневающихся, что Несторий этот символ унии подписал бы от всего сердца. У него просто не было такой возможности, так как никто не представил ему это на подпись». Формула унии слово в слово совпадает с текстом письма-протеста» против «Анафематизмов» Кирилла — знакового документа, который составил, вероятно, Феодорит Кирский и который антиохийские сторонники Нестория еще в 431 г. приняли в Эфесе и направили в адрес императорского двора. «Радуйся, небо, ликуй, земля», — взывает теперь Кирилл к Иоанну. В качестве ответной услуги за Кириллову подпись, антиохийцы теперь признали законность рукоположения нового Константинопольского патриарха Максимиана (на чем продолжал настаивать Кирилл, поскольку именно это было для него самым важным) и признали — что Зееберг/ Seeberg уподобляет «моральному самоубийству» — анафему его предшественнику Несторию.

При этом, они учили тому же, что и Несторий! Уже на обратном пути из Эфеса, на двух синодах — в Тарсе и в самой Антиохии — они с негодованием заклеймили Кирилла как аполлинариста (это слово, используемое ими как ругательство, весьма часто в полемических посланиях) и отлучили от церкви св. учителя церкви вместе с его приспешниками. Епископ Александр из Иерополя продолжал настаивать на опровержении Кирилловых анафематизмов, а оппозиционеры во главе с епископами Элладнем из Тарса и Евферием из Тианы требовали от нового папы Сикста III осуждения александрийца. От Иоанна отпали целые провинции. Но Феодосию не нужен был поповский спор. Он привлек к делу Симеона Столпника, святого, над которым многие потешались в старое и новое время (Гиббон, Теннисон, Галлер). Этот высоко чтимый церковью святой простоял сначала семь лет на маленьком столбе, а затем тридцать - на большом. Предполагается, что он вырвал из «идолопоклонничества» целые племена и, вообще, сотворил такое количество невероятных чудес, что даже для католиков это граничит с «неправдоподобием» (Ветцер/ Велье // Wetzer/ Welte). Однако против клира Симеон, столь щедрый на чудеса и видения, что его даже преследовали коллеги-монахи в монастыре Теледы, оказался бессилен. Даже когда трибун и нотариус Аристолай, специальный уполномоченный Феодосия, присланный в Антиохию, потребовал осуждения Нестория и всех его трудов, ориенталы продолжали сопротивление на синоде. Лишь после обращения патриарха Иоанна к «светской власти» и решительного вмешательства императорских чиновников, сирийский епископат подписал анафему Несторию, за исключением сплотившегося вокруг епископа-несторианца Александра из Иерополя незначительного меньшинства, члены которого были разжалованы и по инициативе патриарха сосланы в Египет. Коррупция и сила вновь одержали верх. Иоанн же, в 431 г. вместе со всеми своими прелатами сместивший Кирилла в Эфесе, теперь писал: «Низложив Нестория, мы выразили согласие (с правоверными епископами в Эфесе)!»78

Это был почти невероятный торг между патриархами Кириллом и Иоанном, впоследствии получивший название «уния». К нему приложили руку и два папы: Целестин I, а после его кончины — Сикст III, который с самодовольством, граничащим с цинизмом, писал Иоанну: «Исход этого дела показал Тебе, что значит быть с Нами заодно». В память об Эфесском Соборе этот папа украсил перестроенную им церковь Сайта Мария Маджоре мозаичными изображениями Мадонны.

Многие епископы вне сферы влияния Кирилла резко нападали на него, например, епископ Суксенсий из Диокесарии или Валериан из Тарса. Даже часть его приверженцев, среди которых был и ближайший сподвижник Акакий из Милитены Армянской, антипод Нестория, были настолько возмущены, что Кириллу пришлось выслушивать упреки, давать объяснения, в общем, страшно и беспардонно изворачиваться, чтобы не лишиться всех своих сторонников. Тем временем Иоанн, связанный с Несторием давней дружбой, оказался предателем. И вообще, антиохийцы все больше оказывались обвиняемыми, в то время как Кирилл и Александрия, как центр силы, торжествовали. Вскоре после того Феодосии II и Валентиниан III распорядились о сожжении всех трудов Нестория. «Посмотри же, возлюбленный брат мой, — так расхваливал «всемилостивейших и всехристианнейших императоров» папа Сикст, обращаясь к антиохийскому патриарху, — с какой чуткостью они посвятили себя делу религии; они неустанно размышляли и не думали ни о чем мирском, пока не потрудятся довольно во имя небесного... Они посвятили себя делу Того, кто никогда не отказывался потрудиться во благо их Империи. Они знают, что усердствуют для Того, кто вернет с щедрыми процентами. О том следует петь нам хвалу, что мы свидетели союза земных владык с Царем небесным».

Трон и алтарь! «Дай мне, о император, землю, очищенную от еретиков, и за это я дам тебе небо. Уничтожь вместе со мной верящих ложно, и я вместе с тобой уничтожу персов!» Так восклицал Несторий уже в своей первой проповеди. Тем временем, он сам оказался «еретиком» — и сокрушен. За исключением существующей в сирийском переводе «liber Heraclidis» («Кмиги Гераклида»), от него уцелели, в основном, фрагменты, хотя сам он и не был «несторианцем» и вовсе не выступал против формулы, которую вскоре провозгласили в Халкидоне как правоверную. До самого конца он заявлял о своем «правоверии» — уже его современники говорили о «трагедии Нестория». И по сей день не доказано, что он был «еретиком». Видные исследователи пытаются оправдать его. Историк догматики Рейнольд Зееберг/ Reinhold Seeberg, толкуя убеждения Нестория по «Книге Гераклида», в которой, кроме язвительной критики Кирилла, присутствует и собственная позиция Нестория, приходит к выводу: «На деле в этом учении нет ничего «еретического»... В конечном итоге, оно полностью совпадает с Львом и выводами Халкидона. Разница лишь в том, что последние ограничиваются общими обвинениями и утверждениями, в то время как Несторий столь же добросовестно опровергает своих противников, сколь и развивает свои собственные воззрения. Вряд ли является преувеличением, когда его книгу называют самым значительным и мудрым опытом разрешения христологической проблемы в истории ранней церкви». Насколько «еретическим» было его учение, пишет католик Франзен/ Franzen, «по сей день остается неясным». Прежде всего потому, что на этой стороне редко признаются в тяжких заблуждениях и преступлениях.

Но несториане, теперь открыто гонимые, толпами бежали в Персидскую империю. Там, где их принимали хорошо, они еще больше ослабляли и без того слабый католицизм. В 485 г. главы обеих церквей — несторианец Барсум из Нисибиса и католик Бабуе из Селевкии — отлучили друг друга от церкви. В том же году Бабуе был казнен. А несториане, после Собора в Селеквии (486 г.) официально отделившись от католиков, существенно расширили сферу своего влияния. Их острая полемика с монофизитами привела к новому противостоянию. Тем не менее они продолжали расширяться. На рубеже V—VI вв. они достигли Цейлона и тюркских народов Центральной Азии. В VII в., продвигаясь вдоль Великого шелкового пути, они достигли Китая, где христианство терпели почти два столетия. Многие, как пишет католикос Тимофей I (780— 823 гг.), «взяв с собой только посох и суму, пересекли моря и достигли Индии и Китая». В XIV в. монгольские завоевания предопределили стремительный и глубокий откат. В XVI в. многие несториане, так называемые халдеи и малабарские христиане, присоединились к Риму, В XVII в. многие несториане стали монофизитами (яковитами). Но еще и в XX в. в Ираке, Иране и Сирии сохранилась (небольшая) церковь несториан. Свыше 100 тысяч несториан живут в Курдистане, около 5 тысяч — в Индии и 25 тысяч — в США. Но Несторий продолжает оставаться проклятым Богом «еретиком», в то время как уже Собор в Халкидоне чествовал Кирилла как второго Афанасия и увенчал его титулом «защитника ортодоксальной и безупречной веры»79.

В действительности святой был страшно хитер, как, без сомнения, и очень многие другие князья церкви, которые между тем не становятся святыми, а тем более учителями церкви. Этот «защитник веры» с исключительной ловкостью борьбу за устранение своего противника представлял борьбой за веру, а не за власть. Теперь же, когда он добился власти, оказалось, что вера не так уж и важна. Еще недавно он грозил Несторию словами Господа: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч», теперь же, после сокрушения Нестория, весной 433 г. он признается Иоанну Антиохийскому, что «помнит слова Господа: «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам». Ведь и его учили молиться: «Господь, Боже наш, даруй нам мир, ибо так Ты даруешь нам все». Вот он все и получил!80

Все, что было прежде — не в счет. Так же думал и Иоанн, писавший Кириллу: «Что касается причин этих разногласий, то сейчас, в мирное время, нам не стоит останавливаться на них. А Кирилл вторит ему: «Не стоит разбираться в том, каким образом возник раскол. По-моему, более уместно думать и говорить о том, что актуально в мирные времена». И теперь он очень быстро «и окончательно убедился в том.*, что раскол был абсолютно необоснованным, а потому и ненужным». И с точки зрения веры, теперь все в порядке. Получив от «возлюбленного брата и товарища по служению Иоанна» поздравление с «безупречным символом веры», он в ответ на эти «святые слова» может только «констатировать: мы думаем так же, как Вы. Ибо есть подин Господь, одна вера, одно крещение» (Еф., 4,5)». Да, теперь все идет как по маслу. Кирилл, великий борец за веру и защитник ортодоксии, уже больше не настаивал на формулировках александрийской школы. Он принял формулу веры более умеренной антиохийской христологии. У него вдруг обнаружилась «высокая степень толерантности» (католик Эрхард/ Ehrhard). А нытики, критиканы, «непонятливые», «еретики», преисполненные «глупостью» и «небылицами», все, кто «привык ставить все с ног на голову», «извращать» Святой Дух, все, кто «жужжат подобно диким осам и говорят обо мне злые слова» — все они «должны быть осмеяны», им «необходимо заткнуть рот». «Их следует усовестить»81.

Торг об унии показывает, как мало значила вера для учителя церкви Кирилла. Ведь даже пелагианским спором, который не имел отношения к его жажде власти, он вряд ли интересовался, в то время как папа Целестин (который в деле Апиария не смог добиться победы над католическими епископами Африки) преследовал пелагиан в Галлии и Британии, и вплоть до края тогдашнего мира — до Ирландии, пока сам «не почил в бозе» (Грене/Grone)82.

Таким же мошенничеством, как «торг об унии», но, если угодно, меньшего масштаба, был трюк с монахом Виктором.

Виктор по всей видимости, аббат — был одним из обвинителей Кирилла из «кучки дерьма Александрии», чьи жалобы послужили поводом для созыва Собора. Он был наиболее опасен, так как пользовался особым уважением. Его обвинения против Кирилла были опровергнуты в Эфесе. И теперь, после Кирилловой победы, Виктор опасался за свою жизнь. С другой стороны, и Кирилл опасался авторитета и учености монаха, который импонировал даже императору. Теперь Виктору пришлось сделать заявление, будто бы он никогда не обвинял Кирилла. Эту чудовищную ложь он подкрепил клятвой, после чего ему было разрешено вернуться в свой александрийский монастырь. А Кирилл, святой учитель церкви, не только притворился, что поверил клятве, но и в своем собственноручном оправдательном письме разыграл эту подкрепленную клятвой ложь, «как сильнейший козырь» против императора. Он заявил, что Виктор был оклеветан, так же как и сам Кирилл. Виктор никогда, мол, не обвинял Кирилла, своего патриарха. Так они оба оказались безупречны83.

Благодаря Эфесскому Собору, александриец добился огромного триумфа, не столько теологического, сколько церковно-политического — ради чего все и затевалось. «Значение собора, — подчеркивает Генрих Крафт/ Heinrich Kraft, — в том, что в результате он привел к однозначному осуждению Нестория, а внесению ясности в христологический догмат он способствовал в незначительной степени». Это была победа, прежде всего, над патриархом Константинополя, столицы Империи, но одновременно и над правительством, которое поначалу благоволило Несторию. Патриархат Александрии, со времен Афанасия находившийся на подъеме, теперь достиг вершины своего расцвета. Кирилл стал руководителем церкви Востока и даже возвысил «свою мирскую власть в Египте над властью тамошних представителей императора» (Острогорский/ Ostrogorsky)84.

СВ. КИРИЛЛ — ГОНИТЕЛЬ ЕРЕТИКОВ И ИНИЦИАТОР ПЕРВОГО «ОКОНЧАТЕЛЬНОГО РЕШЕНИЯ»

Все вопиющее властолюбие этого святого — типичное для католицизма в целом — удовлетворяется под предлогом борьбы за веру. Причем опусы Кирилла, сохранившиеся не полностью, занимают десять томов Patrologia Graeca*. Больше сочинили только Августин и Иоанн Златоуст, Кириллу постоянно мерещится, что «церкви Бога» угрожает «множество ересей», «проклятые и безбожные учения» иноверующих христиан — «безбожников», которые «очень скоро будут низвергнуты в бездну преисподней», в «силок смерти», если они — чему он способствовал — не «примут позорный конец уже в этой жизни». Утомительный, оглушающе-хаотичный поток его ругательств становится понятным только на фоне его одержимости властью. Политику дьяволизации всех иноверующих христиан, характерную уже для первых веков (кн. 1, гл. 3), он проводит, пожалуй, даже в больших масштабах, вторя своему пресловутому предшественнику и учителю — св. Афанасию, «нашему благому и достославному отцу», которого ему, правда, удалось перещеголять в жестокости, но не в твердолобости. В стилистической же немощи они были, по меньшей мере, равны. Даже в католических кругах, что не случайно, в языке и манере изложения Кирилла находят «не много привлекательного». Его слог называют «тусклым, расплывчатым, рыхлым и перегруженным» («Библиотека отцов церкви»/ «Bibliothek der Kirchenvater»). А Алтанер/ Altaner и Штюбер/ Stuiber полагают, что «в литературном отношении его труды не многого стоят» — и это еще мягко сказано.

* Patrologia Graeca (лат.) — Греческие отцы Церкви. (Примеч. ред.)

Кто не хочет того, чего хочет он, может быть только «еретиком». Тому он приписывает «непонимание»; «гигантское», «безмерное невежество»; «ошибочные представления и испорченность» — ибо тот, кто учит иначе, всегда аморален. Ему он приписывает нарушение моральных норм», «греховность», «безумие», «фиглярство и пустую болтовню», «предельную глупость». Такие люди — «в высшей степени преступны», они «путанники и клеветники до мозга костей». Они «как бы опьянены или одурманены», они разложились на «дурных дрожжах», они «больны тяжким недугом незнания Господа», они преисполнены «безумием» и учениями «дьявольского происхождения». «Они искажают унаследованную нами веру, следуя выдумкам новоявленного дракона» — имеется в виду Несторий85.

Как и подобает святому, Кирилл просто не в силах остановить поток своих проклятий. И, разумеется, он требует, на этот раз обращаясь к императору: «Итак, долой блевотину этих людей...» «Долой всю болтовню и пустые разговоры, все безумие и всю ложь пышных фраз!» Как и Несторий, восклицавший в своей первой проповеди, обращаясь к императору: «уничтожь со мною еретиков...» и в мае 428 г. добившийся эдикта против всех «ересей», Кирилл считал само собой разумеющимся, что долгом правителя является истребление «еретиков». Ибо, грозит он, потрясая Ветхим Заветом, «если они не обратятся — сверкнет меч Господа». Господь был не только императором, прежде всего, Господь был Кириллом.

Сразу после своего избрания епископом 17 октября 412 Г; он резко выступил против дотоле терпимых и вполне «правоверных» новациан. Своей исключительной нравственной строгостью они не могли импонировать как раз Кириллу. Открыто противодействуя императорскому наместнику, он приказал закрыть их церкви, их самих изгонять, а их имущество, в том числе и личное имущество новатианского епископа Феопемпта, в нарушение имперского закона, было им прикарманено. «Библиотека отцов церкви» прославляет Кирилла за то, что он нанес «смертельный удар» многим сектам, разумеется — «пером», по мнению составителей, его «главным оружием». «О, безумие!» — вновь и вновь восклицает он. «О, невежество и безумие помыслов». «О, бабьи мозги и расслабленный разум, который в состоянии только лепетать...» Да, у «еретиков» — лишь «безбожные выдумки», «мерзкие басни» и «чистейший бред». Они постоянно пребывают на «вершине порочности». «Их глотки, воистину, разверстые могилы... на их губах гадючий яд». «О, опьяненные, отрезвитесь от своего дурмана!»**

Кирилл преследовал и мессалиан (от сирийского: msalyane — молящиеся), которых по-гречески называли евхитами, или энтузиастами. Эти аскеты, в большинстве своем, по-видимому, из простонародья, с длинными волосами и одетые во власяницы, избегали труда и старались служить Христу самоотречением и абсолютной бедностью. При этом они приветствовали, что особенно не нравилось католикам, совместное проживание мужчин и женщин, как выражение «братства». И хотя они были осуждены ранее, Кирилл настоял на том, чтобы в Эфесе еще раз были прокляты их учение и практика и тем самым загнал их в подполье. Разумеется, они подвергались гонениям и со стороны других. Константинопольский патриарх Аттик (406—425 гг.), которого хвалил папа Лев I, а греческая церковь чтит как святого (поминается 8 января и 11 октября), призывал епископов Памфилии изгонять мессалиан, как паразитов и мышей. Антиохийский патриарх Флавиан изгоняет их из Эдессы и всей Сирии. Епископ Амфилохий Иконийский подвергает их гонениям в своей епархии, равно как и епископ Летой из Милитены, сжигавший их монастыри — «разбойничьи логова», по определению отца церкви епископа Феодорита. Тем не менее мессалиане возродились в средние века в богомильстве87.

Всякий раз, когда Кирилл вступает в борьбу, на одной стороне образуется — что характерно для церковной политики двух тысячелетий — бездна заблуждений, безумия, глупости и одержимости. А на другой — он сам, т. е. безупречная правоверность. И его «мудрое и разумное изложение не может быть оспорено ни по одному пункту», как скромно аттестует он самого себя. Он и его сподвижники всегда в числе тех, кто утвердил свою веру на несокрушимой скале и сохранил благочестие до конца... Они смеются над бессилием противников. «С нами Бог...». Здесь всегда сияет «свет истины», а там — все преисполнено «неразумием и заблуждениями», там проповедуют «как бы во сне и под дураманом», там не знают «ни Писания, ни силы Господа! Так одумайтесь же, очнитесь от своего дурмана...»88.

«Самым ярким свидетельством его благородных помыслов, — прославляет Кирилла вышедшее при Гитлере очень большим тиражом и с церковного разрешения к печати «Специальное издание», — служит то, что и в борьбе он стремился соблюдать заповедь о любви к ближнему и, смирив свою врожденную резкость, не потерял самообладания даже перед лицом самой подлой злобы своего противника». Ведь и одному из новейших исследователей этот святой представляется «ученым, человеком интеллектуального склада», а его борьба против «ересей» — «достаточно сдержанной» (Жуассар/ Jou-assard). По крайней мере, на фоне его борьбы с язычниками иди, например, евреями!89

Патриарх Кирилл, сокрушаясь, что евреям не достает «понимания тайны» христанства, и говоря об их «болезни» и «духовной слепоте», называя их «распявшими», «убийцами Бога», обращается с ними в своих трудах «еще хуже, чем с язычниками» (Жуассар). В отличие от большинства старых отцов церкви (кн.1, гл. 2), он наносит им удары не только на литературном поприще. Уже в 414 г. сей «чрезвычайно активный» муж, этот «цельный характер» (католик Даниель-Ропс/ Daniel-Rops) экспроприировал все синагоги Египта и превратил их в христианские церкви. В Палестине, в свою очередь, евреи также подвергались все большему давлению. Их синагоги сжигались фанатичными монахами. Когда же Кирилл вызвал руководителей многочисленной еврейской общины Александрии и разразился угрозами, евреи якобы ответили насилием и ночной резней, что - по состоянию источников — нельзя ни подтвердить, ни аргументированно опровергнуть. Во всяком случае, теперь этот святой, не имея на то полномочий, лично возглавил огромную толпу, штурмующую синагогу. Она была разрушена, имущество евреев было захвачено, едва ли не как военные трофеи, а сами они, вместе с женщинами и детьми, были изгнаны. Не менее 100 тысяч человек, а возможно и двести, ^ без пожитков, без пищи. Изт-нание было тотальным, так что существовавшая уже свыше 700 лет еврейская община Александрии, крупнейшая в диаспоре, прекратила свое существование. Это стало первым «окончательным решением» в истории церкви. «Возможно, этот поступок Кирилла, говорится в «Библиотеке отцов церкви», — не свободен от бестактности и насилия».

Наместник императора Орест немедленно пожаловался в Константинополь, и тогда в Александрию примчалась орда Кирилловых монахов-пустынников, «уже издалека почуяв запах крови и ханжества» (Бьюри/ Вигу), Они поносили Ореста, крещенного в Константинополе, как идолопоклонника и язычника, и учинили насилие: пущенный камень пробил ему голову. И не вступись за него народ — он мог бы погибнуть. Совершивший покушение Аммон умер под пытками, а Кирилл воздал ему почести мученика, каковым его считали далеко не все христиане. В одной из своих проповедей он восславил монаха и 3 февраля 418 г. повелел увеличить численность своего штурмового монашеского отряда до 600 человек, несмотря на то, что императорский указ от 5 октября 416 г. сократил ее до 500 человек90.

Смерть «мученика», соответственно, повлекла за собой убийство Ипатии.

В ходе беспорядков в Александрии в марте 415 г., которые, по Лакарьеру/ Lacarrtere, не только произошли с согласия Кирилла, но и были спровоцированы им, была зверски убита Ипатия, известный всему тогдашнему миру и высокочтимый языческий философ, дочь математика и философа Теона, последнего из известных нам руководителей александрийского университета «мусейон»*. Учеником Ипатии был отец церкви епископ Синесий из Кирены, который в письмах величает ее «матушка, сестрица и учительница», «возлюбленный Богом философ». Среди ее слушателей были и христиане. Например, с ней любил общаться — к вящей досаде Кирилла — и praefectus augustalis** Орест. После того как патриарх распалил народ, в своих проповедях клеймя Ипатию как колдунью и распространяя о ней клеветнические слухи, на нее предательски напали монахи Кирилла под водительством клирика Петра, затащили в церковь Каисарион, сорвали одежду и буквально искромсали осколками стекла, а ее расчлененное тело было публично сожжено — «первая отмеченная в истории охота на ведьм» (Тисе/ Thiess)91.

* «Мусейон» (греч.)— основанная Птолемеями в III в. до н. э. в Александрии научное учреждение. (Примеч. ред.)

** Praefectus augustalis (лат.} —наместник императора. (Примеч. ред.)

Более того, заодно начали преследовать и язычников: А патриарх Кирилл всеми рассматривался как «духовный отец преступлений» (Гюльденпеннинг/ Gulden penning). Даже вышедший в 1970 г. (с Imprimatur) сборник «Реформаторы церкви» пишет о нем, как об одном из величайших католических святых: «Он, по крайней мере (!), морально ответственен за подлое убийство благородной язычницы Ипатии». Ведь и христианский историк: Сократ, который на фоне своих собратьев больше других стремится к «объективности», сообщает, что народ обвиняет в этом преступлении Кирилла и александрийскую церковь. «Итак, можно быть уверенным, что благородная и высокообразованная женщина была самой знаменитой жертвой фанатичного епископа» (Тиннефельд/ Ttnnefeld). У язычества в Египте били гораздо более сильные, чем принято думать, позиции. В так называемом народе были большие языческие группы, в высших слоях, особенно среди интеллигенции, встречались выдающиеся личности, настроенные антихристиански92.

Язычники, с которыми он боролся так же, как его предшественник и дядя Феофил, для Кирилла в принципе ничем не отличались от евреев. Они должны быть «повержены», как поверг их прославляемый Кириллом Осия, «который сжигал идолопоклонников вместе с их рощами и алтарями, искоренял все виды колдовства и гаданий и подавлял все уловки дьявольского обмана». Кирилл не преминул добавить: «Тем самым он обеспечил своему правлению признание и похвалу авторитетов; по сей день им восхищаются все, кто ценит богобоязненность»93.

Однако этот святой преступник, человек, который, с одной стороны, утверждает, что греческие философы все лучшее списали у Моисея, а с другой — сам часть своих собственных излияний, в большинстве своем столь же скучных, сколь и напыщенных (тридцать томов только «Против безбожника Юлиана» — ровно по десять томов на каждый том книги Юлиана «Против галилеян»!), переписал у других; этот Кирилл, неоднократно изобличенный во лжи, клевете на Нестория, огромных взятках, Кирилл, виновный в экспроприациях в пользу церкви и в свою собственную, в ссылках, массовых жестоких изгнаниях, в соучастии в убийстве, этот дьявол, который вновь и вновь доказывал, выражаясь его собственным слогом, сколь «велик риск» «оказаться врагом Бога и, отклонившись с пути долга, как-нибудь его прогневить» — уже вскоре прославляется как «защитник истины», «пламенный поборник точности». Инициатор первого в истории христианской церкви «окончательного решения», за которым последовали еще многие и многие «окончательные решения», становится «благороднейшим святым византийской ортодоксии» (фон Кампенхаузен/ v. Campenhausen), одним из ярчайших святых римско-католической церкви, «doctor ecclesiae» и учителем церкви. Ведь даже после гитлеровского уничтожения евреев он остается для католиков «в полном смысле этого слова, добродетельнейшим мужем» (Пиней/ Pinay)! При этом, еще в XVI в. католик Л. С. Ле Ней де Тиллемон с мягким и столь свойственным этой среде цинизмом иронизирует: «Кирилл — свят, но нельзя сказать того же о его поступках». Кардинал Ньюманн, по всей видимости, сбившись с толку, почему-то противопоставляет «внешние проявления» Кирилла его «внутренней святости»94.

У одного из исследователей, некоего Геффкена/ Geffcken, вопреки его стремлению к непредвзятости и попыткам «искать доброе в обоих лагерях», Кирилл «раз за разом вызывает резкое» неприятие. Он находит у него: «фанатизм без подлинной, не говоря уже яркой, страсти; ученость без глубины; усердие без скрупулезности, неуклюжую задиристость без диалектического навыка и, в конечном счете — отсутствие честности в борьбе...» Таково мнение не только Геффкена, но, пожалуй, почти всех некатолических историков^ и оно не беспричинно95.

Когда великий святой умер, весь Египет вздохнул с облегчением. В письме, возможно, апокрифическом, но приписываемом отцу церкви Феодориту, отражено всеобщее облегчение: «Наконец, наконец-то он умер, этот скверный человек. Его кончина обрадует переживших его, но мертвецам не позавидуешь»96.

О том, какие люди окружали патриарха, подробнее рассмотрим на одном примере.

НАСТОЯТЕЛЬ МОНАСТЫРЯ ШЕНУТЕ ИЗ АТРИБЫ (ОК. 348—466 ГГ. !)

Шенуте (на языке жителей Саиса: сын Бога) находился в свите Кирилла на Эфесском Соборе, где ему суждено было «сыграть выдающуюся роль» («Энциклопедия теологии и церкви»/ «Lexikon fur Theologie urad Kirche»). Мальчиком он пас скот в Верхнем Египте - нередкое начало большой христианской карьеры. Он довольно рано попал в Белый монастырь своего дяди Пгола. Там его часто и строго наказывали, и во искупление он так рьяно постился, что, согласно его ученику Визе, стал «кожа да кости». С 383 г. он сам стал настоятелем Белого монастыря под Атрибой, недалеко от Фив. Это был двойной монастырь, и под началом Шенуте порой находилось до 2200 монахов и 1800 монахинь. Но даже Иоганн Лейпольдт/ Johann Leipoldt, современный биограф Шенуте, склонный оправдывать своего героя и подчеркивать, что тот был «больше, чем просто жестокий тиран», описывает как он, «наделенный богатырской силой», неутомимо истязает «язычников и грешников». Лейпольдт говорит о «сильном герое», который «столь же скор на кулак, как и на язык...» Шенуте, «великий аббат», «пророк», «апостол», не чурался ни откровенного обмана, ни убийства собственной рукой. Более того, своих монахов он мог даже за малейшие «проступки»: смех или улыбку — десятилетиями варварски истязать, а то и забить до смерти. Для описания подобных случаев Виза в своей «Жизни Шенуте» регулярно пользуется одной и той же фразой: «...земля разверзлась, и богохульник живым рухнул в ад»97.

Истязания особенно популярны у теократических групп. Избивали не только во имя «улучшения» или укрепления собственного «авторитета», но и для магического очищения и устранения вредных миазмов. Уже в иудейском религиозном праве существует телесное наказание, но не более 40, а затем и 39 ударов палкой. (Египетским правом разрешалось 100, а греческим — 50 и 100 ударов.) В христианские времена порка сохраняется и применяется часто; правда, теперь при определении Меры наказания, что примечательно, учитывается социальный статус наказуемого! Порка применялась и в качестве епитимьи. Так, Шестнадцатый синод в Толедо (693 г.) распорядился за идолопоклонничество или блуд наказывать лиц низкого сословия ста ударами, однако минимум с V по XIX вв. порке подвергали не только простых мирян, но и самих священников. Постоянно и особенно изощренно применялись телесные наказания в монастырях. Еще Жан Поль/ Jean Paul писал: «Католического послушника доколачивали до монашества»98.

Шенуте, впадавший то в экзальтацию, то в глубокую депрессию, каждую мелочь фиксировал на бумаге, любую ерунду возводил в ранг государственного преступления. При этом его интересовало «не исполнение важных монастырских правил, но исполнение ело воли как руководителя»99.

Правда, временами он осознавал всю жестокость своего правления и признавался, что Господь советует ему «прекратить эту большую войну». Он дает обет править мягче и предоставлять грешников суду небесному. Но подобные порывы редки. Как предполагает Лейпольдт, он действует жёстко, возможно, еще с большей беспощадностью, нежели это предписывалось монастырским каноном. В любом проступке надлежало признаться. Доносительство поощрялось и даже вменялось в обязанность. Он собственноручно избивал монахов, так что они часто корчились на полу от боли. Когда один из них скончался от его побоев, Шенуте нашел себе софистическое, вернее, христианское оправдание. Бенедектинец Энгбердинг/ Engberding называет его «натурой, прекрасно сознающей свое положение». Шенуте —святой коптской церкви (поминается 7 абиба, т. е. 1 июля)100.

Отношение Шенуте к тем, кто отрезал себе гениталии «ради очищения», также говорит о его жестокости. Разумеется, сексуальные связи или рукоблудие подрывали строгость затворничества. Монахам запрещалось беседовать друг с другом в темноте, а монахиня даже на смертном одре не могла проститься с родным братом! Лекарю-монаху запрещалось врачевать женщин, а также детородный орган мужчин. В результате, похотливые фантазии цвели пышным цветом. И эти «прегрешения» постоянно фигурируют в реестрах грехов Белого монастыря. Тех же, кто, «желая очиститься», отрезал свой пенис — что церковь, при всем ее безумном стремлении к целомудрию, запрещала ~- святой, ничтоже сумняшеся, выбрасывал за пределы монастыря. «Положи их, истекающих кровью из ран, на ложе и вынеси на дорогу... Пусть они станут (устрашающим) примером для всех прохожих». Совсем уж немилосердным он, правда, не был. Во всяком случае, он позволяет — это всего лишь разрешение, но отнюдь не правило — этим членовредителям во имя исцеления души околевать не прямо под стенами Белого монастыря. Ибо, «если ты хочешь этого во имя Бога, то передай этих их родственникам, дабы они не умирали рядом с нами...»101

Лишь монахинь аббат не избивал лично — видимо, боялся искушения. В этих случаях его замещал постоянный уполномоченный некий «старец». И «мать-аббатиса», настоятельница монастыря, обязана была ему, «отцу», сообщать обо всех нарушениях, после чего он назначал количество ударов. Лишь послушниц можно было пороть в любое время, не испрашивая его согласия. В обоих монастырях, как и во всех остальных, были и дети, хотя об их пребывании там известно не более того, что их телесным наказаниям отводилось «большое значение»; «в Белом монастыре дети всегда пользовались преимущественным правом быть битыми». Их горестное существование в христианских монастырях заслуживает основательного изучения. Равно как и судьба детей в нынешних «христианскрс» приютах!102

О побоях, которые аббат Шенуте назначал монахиням, сообщается в своеобразном письме, сохранившемся в литературе коптского монашества: «Феное, дочери Апа Гермефа, о которой вы нам вначале сообщили, что она совершила дурные преступления и украла — тридцать ударов палкой.

Сестре Апа Псироса, о которой вы нам вначале сообщили, что она тайно унесла нечто — двадцать ударов палкой.

Софии, сестре младшего старшины, о которой вы нам сообщили, что она упрямо и беспричинно спорила с теми, кто ее наставлял, и многими (другими), и дала пощечину или ударила по голове старшую — двадцать ударов палкой.

Дшенбиктор, сестре младшего Иоанна, о которой вы нам сообщили, что ее помыслы и сознание несовершенны — пятнадцать ударов палкой.

Таесе, сестре младшего Пшаи, о которой вы нам сообщили, что она бегала к Сансно, в дружбе и телесном влечении — пятнадцать ударов палкой.

Такусе, прозванной Ребеккой, чей рот научился лживым и самолюбивым речам — двадцать пять ударов палкой.

Софии, сестре Захарии — десять ударов палкой. Мне ведомо за что.

А ее сестра Аполле тоже заслужила удары палкой. Но, во имя Господа и ради покровительства, которым она пользуется, мы прощаем ей на этот раз как то запрещенное общение, так и наряд, в который она обрядилась в тщеславном желании... Ибо я знаю, что ей этого (ударов палкой) не вынести, поскольку она очень жирна и толста...

Софии, сестре Иосифа — пятнадцать ударов палкой. Мне ведомо за что.

Сансно, сестре Апа Гелло, которая говорит, что наставляет других — сорок ударов палкой. Ибо иногда она, преисполненная дружбой, бегала к своей соседке, иногда же лгала о тщетных, преходящих вещах, тем самым нанося вред своей душе, которой не стоит и весь мир, а еще менее того картинка или чаша для питья или кубок, о которых она лжет.

Все эти (удары) нанесет им старец своими руками (то есть, лично) по их ступням. Они же должны сидеть на земле, а староста и Тахом должны держать их ему, а вместе с ними старшие женщины. А также те старцы... придерживающие их ступни до тех пор, пока он не прекратит их наказывать, как и нам приходилось вначале делать с некоторыми. Тех же, кто как-нибудь будет предатствовать ему, он должен, придя к нам, назвать. Мы наставим вас, как с ними следует поступить. Если же он захочет нанести им больше ударов — хорошо, пусть будет так. Но если он захочет нанести меньше - то ему решать. Если он хочет кого-то отвергнуть — хорошо. Если же его сердце довольно некоторыми из вас, и он захочет на этот раз простить... — хорошо»103.