Мальвина (СИ)

И все же держусь. Позволяю ей вести, а сам отчаянно кусаю губы, надеясь, что ей надоест быстрее, чем я рехнусь. К счастью, Маша не хочет тянуть. Она жадно берет меня всего, обхватывая бока коленками каждый раз, когда я проникаю на всю длину. И вскрикивает, когда я сильнее сжимаю ее грудь, растирая чувствительные соски шершавой тканью.

Она не кричит, как порно актриса, не разыгрывает спектакль с закидыванием рук и растрепыванием волос. Она просто, прошу прощения, снова меня трахает. И на этот так сильно и жестко, что звуки, с которыми наши тела ударяются друг о друга, вот-вот к дьяволу расколошматят землю.

Кажется, мы кончаем почти одновременно. Я чувствую, как она почти болезненно меня сдавливает, как вскидывается мелкой дрожью — помогаю ей и себе парой отчаянных толчков бедрами. И даже не пробую закрыть ее стон поцелуем. Ее нежные крики и стыдливый стон — бесценны.

А когда мы немного успокаиваемся, я пытаюсь отодвинуться, чтобы избавиться от зуда — и вдруг понимаю, что все это время меня щекотала вовсе не романтичная травка, а совсем не романтичный муравейник.

Вас когда-нибудь кусали муравьи? Меня вот нет, поэтому понятия не имею, что должен делать человек, который попал мягким местом в муравейник. Но хоть не в осиное гнездо — и то хорошо. Мы с Машей так увлеклись, что я мог бы запросто и в улей угодить и почувствовал бы, что дело дрянь, только когда мы с ней окончательно выбились из сил.

А сейчас, как бы сильно мне не хотелось полежать вот так еще немного, приходится тормошить Мальвину и вполне себе позорно вскакивать на ноги, стряхивая с задницы ползущую дрянь.

Маша сперва просто смотрит на меня огромными непонимающими глазищами — ну представьте, что перед вами скачет и матерится совершенно голый мужик? — а потом начинает громко заливисто смеяться. И ни одна из моих попыток воззвать к ее совести не дает результата, потому что моя женушка явно наслаждается моим «танцем».

В конце концов, чтобы избавиться от муравьев, которых, по ощущениям, на мне как раз весь муравейник, с головой ныряя в реку.

— По-моему, Ксю все же обиделась, что ты увел у нее тотем, — сквозь смех говорит Маша, и я невольно вздрагиваю.

Знаете, я вообще не верю в эту чушь, и тем более не стал бы бояться сопливую девчонку в костюме Смерти, перешитом из плащ-палатки. Но все это было актуально до того, как я начинаю чувствовать противный зуд. Уверен, что на мне уже нет ни одного муравья, но чешется еще сильнее, чем, когда они бегали по мне, словно по гигантскому лакомству.

В общем, так же быстро, как я влетел в реку, я из нее и вылетаю. Кожа зудит так, что хоть соскребай ее ножом. И самое фиговое то, что наощупь моя задница очень напоминает… эммм… что-то в мелких пупырышках. Как презерватив для тех, кто любит экзотику, в общем.

Маша, немного успокоившись, помогает мне натянуть джинсы, хоть теперь это уже не то, чтобы щекотно — это так больно, что хоть вой! Ни слова не говоря, она заставляет меня открыть рот, и я показываю язык. Он нормального размера, да и в горле не першит, так что я точно не повторю ее приступ в ресторане, а вот насчет возможности сидеть и в принципе нормально двигаться я бы поспорил.

Что я вынесу из нашего романтичного секса на природе? Большое и железобетонное на всю жизнь: «Да ну нафиг!»

Хотя, конечно, минет того стоил.

Мы бежим домой и буквально с каждым шагом я чувствую, как отекают ноги. Слушайте, к тому времени, как вернемся, вопрос с лягушкой для Смертушки отпадет сам собой — я, блин, как раз раздуюсь до необходимого размера.

Наше возвращение производит настоящий фурор в первую очередь у Отца. Знаете, тяжело не догадаться, чем любимая дочь занималась с этой каланчой, когда оба вернулись потрепанные, мокрые, а конкретно я еще и без футболки. И когда тяжелая рука опускается мне на плечо, я почти готов принять наказание в обмен на медицинскую помощь, но Маша храбро втискивается между нами и говорит:

— Влад — мой муж.

Казалось бы, простая фраза, но она производит эффект. Отца успокаивает, меня оглушает, маму побуждает рыдать навзрыд — я ее не вижу, но, между нами говоря, плачь у нее очень смахивает на рев раненого лося. Слава богу, что меня покусали муравьи, а то бы мой «беспричинный» смех неправильно поняли.

В общем, «шлагбаум» отцовской руки освобождает нам дорогу в дом, и Машка деловито командует:

— В ванну, быстро!

И я уже почти там, но задерживаюсь, чтобы зло зыркнуть в сторону меланхолично подпирающей плечом стену Смертушки. Вид у нее такой, как будто она и правда приложила к этому руку.

— Я же говорила, что без тотема не работает, — произносит это Исчадье ада и зевает, даже не потрудившись прикрыт рот ладонью. — Рикошетит.

— Рикошетит? — Кажется, я сам близок к тому, чтобы перенять у Машиной мамы рев раненой лосихи.

— Ну… У нас тля на винограде. Нужны были муравьи…

Знаете, на что способна вовремя закрытая дверь? На спасение двух людей: одного от тюрьмы, вторую — от прекрасной трансформации в зомби.

Глава тридцать третья: Маша

— Это я — тля?!

Влад со стоном присаживается на пластиковый стул, потому что в нашей ванной самой ванны как раз и нет. Есть самодельный душ, в котором я и собираюсь искупать своего мужа, пока он окончательно не превратился в массажную щетку. Ну, знаете, ту, которая с кучей пластмассовых шишечек, одевается на руку для растирания спины? Он, правда, весь какой-то пупырчатый и почему-то красный. И еще печально-злой. Как это выглядит? Как очень неплохая пародия на всем известного Ждуна.

Я чуть не силой заталкиваю Влада в душ, заставляю раздеться и, закрыв глаза, разворачиваю лицом к стене. Считайте меня извращенкой, но даже в такой напряженный момент я не могу не пытаться представить, что было бы, расползись муравьи на противоположную сторону.

К счастью, у нас на даче полный комплект всяких лекарств как раз на этот случай, потому что укусы ос и всяких мелких ночных козявок — привычное дело. Влад заметно распух, и ему явно тяжело шевелить руками, поэтому приходиться взять мочалку и самой хорошенько его вымыть. Мой стойкий оловянный солдатик даже не дергается, поэтому, когда заканчиваю с мытьем, дарю ему заслуженный «чмок» в щеку.

Дело за малым: нанести мазь, дать антигистаминные и уложить в постель, спать.

У нас одна комната на первом этаже и две на третьем. Вот только все постели либо двухъярусные, либо все равно не по одной. И по закону подлости нашей с Владом соседкой оказывается Ксю. Когда мы приходится — я у Влада под подмышкой, помогаю ему идти — сестра как раз готовит свой ритуал.

— Машка, неси мел, — громко мне на ухо шепчет Влад.

Чтобы ответить, Ксю даже не трудится поднять голову. Дочерчивает мудреную пентаграмму, наводит рисунок в паре мест и протягивает Владу мел со словами:

— Бери, тут хватит.

Пока мы с Владом играли в Медсестру и Больную задницу, она успела переодеться в свое, боевое. Красный с черным балахон, нацепила кучу амулетов и нарисовала на щеках какие-то символы. Ну и волосы, понятное дело, распустила и причесала на пробор.

Влад косится на мел и, пытаясь развернуться на пятках, говорит:

— Я пошел.

— Куда? — уточняю я.

— В муравейник. У меня там теперь свои люди, буквально час назад завел очень близкое знакомство.

— Дохлый он у тебя какой-то, — сокрушается Ксю, вытаскивает из-под кровати человеческий череп и со знанием дела укладывает его в центр рисунка на полу. Еще и равняет так, чтобы дырка в носу смотрела строго на север.

Мы с Владом переглядываемся — и муж с проблесками последней надежды спрашивает:

— Он ведь тоже из полимерной глины?

— Настоящий, — обижается Ксю.

— Где ты его взяла? — не понимаю я.

А вообще, вы только вдумайтесь: откуда у четырнадцатилетней девочки человеческий череп? Мне смешно, хоть на пару секунд все же предполагаю, что эта дрянь может быть настоящей. Но поскорее гоню прочь глупые мысли.

Поэтому, как вы понимаете, моя реакция на ее флегматичное: «Как где? Отрыла» — несколько… эммм… бурная.

— Я подвинусь, — говорит Влад, — в муравейнике места на двоих хватит.

И рада бы уйти, но уже прямо спортивный интерес, что еще она достанет из-под кровати, потому что как раз тянется за новой порцией своего инвентаря. Это жестяная банка, из которой сестра достает несколько ржавых гвоздей.

— Я магазине отрыла, в ритуальной лавке, — поясняет она, укладывая гвозди в ей одном понятным порядке. — Могильные отваривать нужно, а эти уже готовые.

Она наклоняется, втягивает воздух над самым темечком моего мужа — и я собственными руками выталкиваю его наружу.

— Будем спать в гамаке, — командую я, в спину выпихивая его за порог. — Муравейник оставим на крайний случай.

Но на самом деле спать в гамаке нам так и не удается. И не потому, что Влад продолжает то и дело пошло шутить — и даже забывает о том, что его чуть было не загрызли муравьи — и не из-за моего собственного желания повторить еще разок. Кстати, раз уж пришлось к слову: в первый раз было не особо комфортно, но я была к этому готова. А вот во второй… Во второй я вошла во вкус. И зная, что в доме уже почти все спят, и нас точно никто не потревожит, я начинаю чувствовать себя совершенно повернутой на сексе озабоченкой. Ни в одной книжке не пишут, что после второго раза останавливаться уже не хочется. Там просто все стонут, плачут и говорят пошлости, а мне хочется просто по-человечески: вот хоть на лавке в беседке, потихоньку, чтобы слаще спалось.

Увы, как я уже говорила, судьба скручивает нам с лисой большую фигу, потому что, когда Влад в очередной раз пытается прижаться ко мне, его ладони буквально обжигают кожу.

— Машка… — бормочет муж немного заплетающимся языком, и когда я отталкиваю его руку, неуверенно пошатывается, чуть не роняя голову мне на плечо.

— Влад, а ну сиди смирно, — командую я, и он через силу улыбается, поднимая руки вверх. Кажется, в переговорах со мной он использует этот жест слишком часто, надо бы запретить так бессовестно прикидываться беспомощным.

Я прикладываю ладонь к его лбу — и это, скажу вам, просто… большой полярный лис. Потому что на его лбу можно приготовить королевскую яичницу-глазунью, да еще и гренки подсушить до состояния пикантных сухариков.

— У тебя температура, Влад. Очень высокая, кажется.

— Угу, как-то и правда жарко… — говорит он, закрывая глаза. И все-таки приваливается головой к моему плечу, причем учитывая нашу разницу в росте, он разве что не растягивается на лавке в полный рост.

Хорошо, что у нас тут есть подушки, которые остались после дневных посиделок. Одну я подкладываю мужу под голову, а сама пулей несусь в дом и поднимаю на уши всех, потому что градусника в аптечке не оказывается. К счастью, он есть у мамы, которая и шагу за порог не ступит, не натолкав в простую дамскую сумочку полный комплект спасателя. Когда была помладше, свято верила, что у нее там даже дефибриллятор есть. Но сейчас я дико рада, что она у меня такая предусмотрительная, и градусник не просто так, а электронный.

Через минуту я узнаю две неутешительных новости. Первая — у Влада температура тридцать девять и пять, вторая — в нашей Тмутаракани нет ни единого пункта скорой помощи. Правда, есть и хорошая новость — мама тут же понимает, что дело дрянь и берется за Влада. А она у меня просто мировая! Мы, все дети, чего только не тащили в дом: выпавших из гнезд птенцов, облитого керосином ежа, совенка, летучую мышь. О кошках и собаках вообще молчу. Мама выхаживала все. Ну и еще наши сопли, само собой.

Влад пытается казаться крепким: не дает себя вести, отталкивает мою руку, когда я пробую ему помочь, храбрится. Как будто я и так не знаю, что он у меня вон какой сильный и смелый, и вообще, как любит говорить папа, «со стальным стержнем». Только немножко дурносмех, но это у нас с ним, кажется, что-то вроде обоюдного притяжения. Не будь мы оба такими прибабахнутыми, уже бы давно разбежались.

— Маш, ну что ты… — хрипло дышит Влад, в который раз отказываясь от моей помощи. — Я сам дойду. Ты маленькая, куда тебе такую каланчу…

— Пошли, герой, — подхватывает его Артем, а Костя становится по другую сторону. — Мы ж семья, ты теперь с нами, так что не пропадешь.

Я понимаю, что момент очень напряженный и за Влада очень волнительно, но позвольте сделать эту маленькую паузу. И отмотать на пару мгновений назад, чтобы услышать, как мои братья официально признают Влада семьей. Может быть, для кого-то это сущий пустяк, мелочь, не стоящая повтора, что-то такое, что в романтических историях всегда остается где-то на заднем фоне, потому что вроде как само собой разумеющееся. Но для меня… Нет, стоп, не так. Для нашей с Владом истории — это значит очень много. Я понимаю, что его вроде как уже окропили святой водой — то есть пивом — но все самое главное в словах моих братьев. Потому что они по сути говорят не за себя, а за нас всех.

Я быстро грею воду, пока Ксю рвет старые наволочки на лоскуты. Отец разводит в воде уксус, и следующие минут пятнадцать мы с мамой обмачивает Влада с ног до головы, пока братья в две пары рук его обмахивают. Потом — перевернуть Влада на живот, сделать укол, от которого он на минуту выныривает из дремоты и морщится.

— Все будет хорошо, — говорит мама, осматривая россыпь красных точек на его коже. — Реакция на укусы.

Я почему-то всхлипываю носом и прикладываю ко лбу мужа дрожащую ладонь. До сих пор горячий, но мгновенного результата никто и не ожидал.

— А тебе вообще нельзя нервничать, — громким шепотом прикрикивает мама.

— Мам, я… — хочу признаться, но Влад неожиданно берет меня за руку и тянет к себе. Ему выделили целую комнату, а братья, похоже, проведут романтическую ночь под звездами.

— Меряй температуру каждые полчаса, поняла? — Мама торжественно, будто это бузинная палочка[1], вкладывает термометр мне в ладонь. — И попробуй сама поспать — бледная, как моль.

Какой там сон. Я сижу над моим Владом, как коршун. Нет, как стадо коршунов, если бы они были бизонами. И строго по часам проверяю температуру. Слава богу, она падает.

Часа в четыре, когда за окнами уже сереет рассвет, и птицы выводят такие трели, что хоть записывай на диктофон, Влад крепко спит с почти нормальной «тридцать семь и пять», я потихоньку прокрадываюсь наружу, чтобы глотнуть немного воздуха.

Папа сидит на крыльце и, судя по приличной горке окурков в модной пепельнице а-ля «Банка из под Нескафе», он тоже не спал всю ночь. И спрашивать не нужно, почему: если бы Владу стало хуже, кто-то должен бы был отвезти его в больницу. И хоть у моих братьев и даже мамы есть права, папа решил, что этим «кем-то» станет именно он.

Я прислоняюсь к его плечу и даю потрепать себя по голове. Жест, который я хорошо помню с самого первого дня в их доме. Жест, который для меня и поддержка, и защита, и утешение, когда кошки на душе скребут.

И хоть сейчас уже все позади и в принципе вряд ли жизни Влада угрожало что-то серьезное, я начинаю громко и ответственно реветь, совсем как девочка Таня, которая уронила в речку не мячик, а айфон шесть[2].

— Надумала, — фыркает отец, изо всех сил притворяясь непробиваемым. — Ты того… не нервничай… внучку береги. Мать уже накупила ползунков, только если узнает, что я рассказал, то голову мне открутит.

Похоже, у нас с Владом есть только один выход из этой ситуации, потому что, правда, у меня язык не повернется сказать, что это была просто его дурацкая шутка.

Что, спрашиваете, какой выход? Ну, самый очевидный.

[1] Бузинная палочка — один из Даров смерти в серии книг о приключениях Гарри Поттера

[2] Отсылка к стихотворению «Наша Таня громко плачет, уронила в речку мячик…»

Глава тридцать четвертая: Влад

Как вы уже понимаете, наша поездка в горы легко и не особо мелодично накрылась медным тазом.

Начнем с того, что я впервые в жизни проспал до полудня. Это Рэм у нас любитель спать до поросячьего визга, а я редко балую себя сном даже до восьми. Мой организм настроен просыпаться в шесть тридцать каждый день, но сегодня внутренний будильник безбожно халтурит. Следующее — у меня болит задница. Понимаю, как это звучит и даже не обижаюсь на ваш возможный смех, но у меня реально болит правая ягодица, куда, как я понимаю, мне вкатали укол. Маша появляется через пару минут с эмалированной кружкой, наполненной клубникой, и подтверждает мою догадку. Так что я делаю себе мысленную сноску: у моей тещи тяжелая рука. Я не собираюсь обижать свою Мальвину, но эти знания никогда не будут лишними в семейной жизни. Допустим, если нужен будет кто-то, чтобы забить гвоздь в бетонную плиту.

Маша вкладывает мне в рот пару ягод, которые я тут же проглатываю, потому что чувствую зверский голод, и потягиваюсь, как бы между делом змеей хватая ее за руку. Роняю на себя, хоть она очень даже энергично сопротивляется.

— Назначаю тебя моей личной игривой медсестрой, — говорю ей на ухо. — Выпишу тебе коротенький халатик и шапочку с крестиком.

— Больной, остыньте.

Она каким-то образом выворачивается и отбегает на безопасное расстояние. Причем тут же, как нарочно, сует клубнику в рот и, придерживая хвостик, начинает энергично… гммм… В общем, приходится резко сесть и подтянуть повыше одеяло. Но Маша явно себе на уме и даже не замечает моей возни. Ну вообще никакой радости, что я жив-здоров, и едва не пал смертью храбрых в неравном бою с муравьями.

— Тебе с самого утра названивают, — говорит она, протягивая мой почти разряженный телефон.

Я роняю взгляд на пропущенные звонки — и все они от одного человека. От Шеворской. И еще есть с десяток сообщений от нее же, и все в духе: нам срочно нужно встретиться, хватит меня игнорировать.

В общем, все это очень хреново, потому что раз она устроила пожарную тревогу, то мой наспех состряпанный план все-таки всплыл на поверхность. Я украдкой бросаю взгляд на Машу, но она просто смотрит на меня с немым предложением рассказать самому. Значит, моя женушка в телефоне не рыскала, эСэМЭски не читала и вообще вела себя прилежно.

Но проблема в том, что это должен был быть сюрприз. Хотел повезти ее в горы, и там, когда бы она первый раз застряла головой в сугробе, я бы сделал ей настоящее предложение, подарил голубой бриллиант (который для меня привезли из Африки), и в доказательство моей любви вручил бы документы, подтверждающие мое владение девяноста процентами будущего строительства Донского. Которое я, само собой, собирался самым тупым образом сорвать. Помните те документы, про которые говорила моя секретарша? Вот через те подставные фирмы я и выкрутил свое дело. Благо Шеворская разболтала все, что только можно, еще раз подтверждая, что находка для шпиона не только болтун, но и залитая силиконом одна-единственная извилина.

Конечно, это не делает мне чести, потому что в нашем бизнесе это называется «кидаловом», а мне такая слава ни к чему. Поэтому очень важно, чтобы теперь Шеворская держала рот на замке. И даже ее засиликоненая извилина это понимает, раз она обрывает телефон.

Поэтому, как бы мне не хотелось увезти Мальвину в горы, нужно возвращаться в столицу.

Жаль, что тесть израсходовал весь цемент — и тазика я нигде не видел. В предстоящей перепалке мне такие аргументы очень бы пригодились.

— Влад? — интересуется Маша, пока я быстро влезаю в чистые, но еще немного влажные джинсы. — Все хорошо?

— Прости, солнышко, но с горами пока придется подождать.

Она открывает рот, чтобы что-то сказать, кивает, улыбается, но через силу — и я быстро притягиваю ее к себе. Балдею, что уже не пытается меня стукнуть и даже охотно обнимает в ответ. Только самое главное даже и не это совсем, а то, что это не я ее приручил, а она меня. Ведь даже если бы снова надумала сопротивляться и врезала — я бы все равно не отпустил.

Знаете, есть такая поговорка: «За ним — как за каменной стеной». Вот Мальвина тоже моя стена, только розовая и вместо кирпичей — ванильная сахарная вата. Ограждает от всех дуростей, которые я творил по молодости. Жаль, что еще есть пробоины, и в них просачиваются вот такие вот… Шеворские.

Мы прощаемся с Машиной родней, и я даже не особо стараюсь держаться на расстоянии от Смертушки. Кстати, в обычной человеческой одежде она выглядит очень даже нормальной, если, конечно, считать за норму Самару-из-колодца, но в клетчатом переднике поверх какого-то застиранного платья. Но я вспоминаю, что так и не вернул долг. Пока теща рассказывает Маше содержимое сумок, которым нас снабжают в дорогу — кажется, там ягоды и первые черешни, и еще какие-то травы — быстро лезу в интернет и нахожу то, что нужно. Ох, надеюсь, за такое святотатство она не превратит меня ни во что… противоестественное.