Помоги проекту - поделись книгой:
Макс Поляновский
Под псевдонимом — Алексей Платонов
…Уже много лет всякий раз, когда взор мой падает на мемориальную мраморную доску с фамилиями не вернувшихся с фронта писателей-москвичей, я невольно останавливаюсь на тех, кого хорошо знал, с кем встречался на войне или вместе работал в походной газете.
Но одна фамилия оставалась мне неведомой, а оказалось, что под ней скрывался человек мне давно известный, даже запечатленный моей фотокамерой. Могло ли прийти на ум такое…
В высеченном золотыми буквами списке погибших значится: Платонов-Романов Петр Алексеевич.
Лишь сейчас, в 70-е годы, я совершенно случайно узнал, кто кроется под этой золотой строкой: мой давний приятель по редакции «Гудка» Алеша Платонов, урожденный Петр Романов.
Мы работали бок о бок в одной редакции, встречались почти ежедневно на протяжении полутора лет: с конца 1928 г. до начала 1930 г.
Никогда он не называл мне своего подлинного имени и фамилии. Ничего не знал я о его последующей судьбе. Предполагал лишь, что он — старый солдат партии, участник подавления белоказацкого мятежа в Астрахани и кулацкого восстания немцев Поволжья в далеком восемнадцатом году, тогда же вступивший в ряды партии и добровольно ушедший в Красную Армию на гражданскую войну, — точно так же поступил в самом начале Отечественной войны… Но лишь теперь, когда раскрылось подлинное имя Алексея, я узнал о его уходе в народное ополчение и безвременной гибели.
…Я уже упоминал, что познакомились мы под кровлей редакции «Гудка». Она помещалась на Солянке, во Дворце Труда, где находился в те годы главный профсоюзный штаб нашей страны — ВЦСПС, а с ним и вся профсоюзная пресса.
Газета «Гудок» издавала много приложений. Специализированные журналы, детский журнал «Зорька», общеобразовательный — «Искры науки», юмористический — «Смехач». Не хватало лишь приложения литературно-художественного. Вскоре появился и такой двухнедельник.
В конце 1928 г. в «Гудок» был назначен заместителем редактора А. П. Мариинский. Много лет он редактировал различные издания на Украине. Одно из них было его любимым: это выходивший в Харькове (тогдашней столице УССР) еженедельный иллюстрированный журнал «Пламя». В Москву переехал завредакцией этого журнала Измаил Уразов. По предложению Мариинского двухнедельное приложение к газете назвали «Пламя». Он стал его редактором, Алеша Платонов — секретарем, Уразов снова занял свой прежний пост, я же, писавший в харьковское «Пламя», охотно стал сотрудничать и в московском.
Помещением для редакции журнала стала небольшая комнатка, одна из 25 комнат бывшего Воспитательного дома, которые были выделены всему «Гудку» с его журналами и издательством вместе.
В редакции «Пламени» установили два стола — для секретаря и завредакцией. Платонов немедленно поставил пишущую машинку и в минуты затишья работал на ней. Когда заявлялся автор, ему предлагался стул в тесном проходе между двумя столами и секретарь, вступая в деловую беседу, прерывал свою работу. Но видно было, что он не упускает задумки, удерживает ее в памяти, ждет минуты, чтобы вернуться к литературному труду.
На протяжении всего года я наблюдал Алексея и всегда понимал, как не терпится ему продолжить свое повествование.
С того года миновало еще сорок четыре… Достаю переплетенный комплект журнала «Пламя», при рождении первого номера которого присутствовал, достаю в своем фотоархиве снимок, сделанный в редакции «Пламени» тоже 44 года назад.
Почему сделано это фото? Мне предложили приобрести стереоскопическую камеру. Надо было ее опробовать и тотчас проявить негатив. Ближайшим объектом съемки оказался Алеша. Застаю его сидящим за машинкой.
— Одну секунду будь моим натурщиком! — прошу его и включаю все электролампы в полутемной редакционной комнате.
Платонов откинулся на спинку стула. Мгновение — и образ писателя, в ту пору секретаря редакции журнала, сохранен на долгие годы в той обстановке, какая была в редакции.
Раскрываю до боли знакомый комплект журнала. И в первом же его номере вижу очерк Алексея Платонова «Москва без рождества».
Сейчас это не тема даже для заметки. Но тогда, в годы нэпа, частной торговли, религиозного дурмана, отказа работать в дни рождества христова…
…Перечитывая два рассказа Алексея Платонова — «Скрипач Ламзаки» и «Золото генерала Кручилова» и обнаруживая в них уже знакомых персонажей — обитателей деревни, руководителей комячейки, белоказаков, выписанных с исключительным знанием их душевного мира, их языка, понимаешь, что писатель делал заготовки для романа или повести.
Ему было что рассказать о своем времени.
Сын сельского пастуха, Алеша, чье детство прошло в нищете, 14-летним мальчиком (таких не брали на войну) ушел зарабатывать. Плавал матросом по Волге. Потом стал штурвальным на буксирных судах нефтефлота.
Через месяц после Октябрьской революции 18-летний юноша вступает в партию, идет в армию, воюет на Южном фронте в 10-й армии рядовым бойцом, становится политработником, участвует в обороне Царицына.
Отгремела гражданская война.
Алексей стремится к учебе. И вот — Москва.
Сперва рабфак имени Покровского при 1-м Московском университете. За ним — Литературно-художественный институт имени Брюсова. Окончив его, 25-летний Платонов выходит на газетную и литературную дорогу.
Его репортажи, очерки, рассказы, стихи появляются в «Рабочей газете», в «Труде», «Гудке» и «На вахте», в журналах и выходят отдельными изданиями.
Вероятно, в эту пору решил он из Петра Романова (не хотелось носить царскую фамилию: недавно свергли самодержавие) превратиться в писателя Алексея Платонова.
Тематика его первых рассказов — гражданская война, отчасти тогдашняя деревня. В них показано столкновение личных интересов с революционным долгом, в итоге побеждающим.
Но вот постепенно жизнь страны возвращается в мирную колею, и Алексей Платонов оперативно, как испытанный газетчик и журналист, перестраивает свою деятельность. Он был прирожденный агитатор, пропагандист нового: находил жгучие, убедительные слова, отличался горячим, далеко не северным темпераментом.
Когда редакция «Пламени» оставалась на неделю-другую без своего секретаря (его подменял Уразов), это означало, что Платонов мобилизован на посевную кампанию, на хлебозаготовки или лесосплав. Он возвращался оживленный, загоревший, наглотавшийся живой жизни, занесенной в его писательскую память и блокноты.
И спустя немного времени появлялся в журнале «Красная новь» рассказ о москвичах-комсомольцах, хорошо поработавших сплавщиками и лесозаготовителями на нашем Севере, затем вышла книга под названием «Сплав». В нее Платонов включил очерки и рассказы. «Книга производит безусловно сильное впечатление. Новая по тематике, свежая по подходу к ней, по художественному оформлению богатейшего фактического материала, она правдиво показывает ударников сплава» — так откликнулся журнал «Октябрь» в 1932 г. «Жизнеутверждающее начало, социальный оптимизм — вот качество сборника „Сплав“», — писал спустя год журнал «Молодая гвардия».
А молодой писатель тем временем учится в Институте красной профессуры, преподает художественную литературу в вузе и очень часто появляется в бараках Метростроя, где хорошо его знают, ждут его слова.
Верно определил журнал «Красная новь» одну особенность Платонова: «Автор отходит от анкетного метода характеристики действующих лиц. Герой Платонова, закрепленный в восприятии читателя несколькими характерными, портретными мазками, раскрывается главным образом в действии».
Будучи членом Союза писателей, Платонов выступал со статьями в журнале «Детская литература», постоянно давал очерки в многотиражную газету метростроевцев, а незадолго до войны, с которой ему не суждено было вернуться, вновь обратился к хорошо ему знакомой теме гражданской войны. В последнем своем рассказе он ярко нарисовал образы Ворошилова и Буденного.
Этот рассказ (под названием «Находка») был принят журналом «Молодая гвардия» в 1941 г., но в печати не появился: в августе журнал перестал выходить. Рукопись вернули Платонову, уже находившемуся на фронте…
Пороховые погреба. Рассказ. М., 1923;
Золото генерала Кручилова. [Очерк]. — «Пламя». 1929, № 3–4;
Шагами миллионов. [Очерк]. — «Пламя», 1929, № 8; Повесть о любви Порфирия Квелякова. — «Пламя», 1929, № 18;
Макар — карающая рука. Повести и рассказы. М., 1930; Сплав. Очерки и рассказы. М.—Л., 1932;
Разрушение Овечкина. Москвичи. [Рассказы]. М., 1933.
Алексей Платонов
Броневые отвалы
В деревне — где и родилась — Аришу светиком звали. За характер добротный. В клин никому не вставала. Служить была рада. И пустяковое дело, а глядь — человек улыбнется и легко ему станет. Легкости тоже на свете — не горы, песочинки малые.
Отец к большому готовил. Жениха с деньгою высматривал. Наметил сына старинного друга — Андрюшу Панова.
В германскую отца угнали. Брата за ним. Осталась радость, Андрюша. Голубилась. С глаз не скидала. Мать Андрея в начале войны померла. Дом без бабы шатается. Ходила к ним помогать по хозяйству.
Только Андрюшин отец с глупой ли старости, или от жалости к кровному — наговорной от знахарки мази:
— Грудь, сыночек, помажь. Не заберут. Не всем на войну.
Стало сердце стуками разными. Дали отсрочку.
— Ты, Андрюха, не бойсь. Недели не минет — пройдет.
Но за неделей — другая. Месяц. Хирел.
Грудь завалилась. В кашель, в ознобы. — Сгас, ни доктора, ни молебны. Мясоедом похоронили.
— Осталась, светик, одна, — плакался старый, — на красной горке бы свадебку. Убил сыночка, убил.
Аришу как подломало. Вступила жалость в башку. К бабкам кинулась. С ними по бобылям. К больным. Постирать. Посиделкой.
Вечерами доткнется домой — мать не наплачется:
— Ты бы, Ариша, на улицу. Хоронишь ты молодость. Девки с парнями. Подь.
Ариша после Андрюшки ни на кого б не глядела. Но на сиделках не мокла. В смехе — колокол. В пляске — ветряк. Через костры любила махать. В горелки тоже любила.
У парней слюнки канатом. Надо бы: девка топор. Глазом метнет — парнюга с сердцем не справится. Только парни-то — слякоть. Отсрочники. Иль недомерки.
А дома хуже да хуже. Словно облаком застит. Хозяйство без мужиков — конь некованный. Старик Андрея своим не управится. На два дома спины не уложишь. Пошло богатство дымком.
Отец Ариши без вести пропал. Брат вернулся домой в революцию. Большевиком. Винтовку привез. Глухарей из винтовки стрелял. В комбеде стал председателем.
Чрезвычайный налог, повинности разные чуть не один раскладал. Другие боялись.
Однако телят и коней кулаковых от Степана приняли. Работать стали после разгрома усадьбы. На генерала Кручилова большую злобу питали. Усадьба к тому же богатая. Повесили обществом. Вперед язык гвоздем к подбородку прибили. Ругаться, сволочь, любил.
Усадьбу в щепки. Кирпич из погреба выбрали. Годится печки лепить.
Степан хотя верховодил — рук к добру не прикладывал. Хотел трубу самоварную, было, да посмотрел — прогоревшая — плюнул.
И Степана побили. На охоте поймали. Из своего же комитета ребята. Побили и пригрозили:
— Рук не прикладывал… Небось, не выдашь коли. На трубу поплевал, а золото де генеральское?..
— Его поди с пуд…
— Убьем, подлюга!
Сослуживец по фронту старший унтер Козлов жостко добавил:
— И вообче — ни тебе в комитете старшим. Как ты был до войны буржувазом. Теперь-от глиной к лаптям.
Степан с побоев покашливать стал. Пол в кровавой харкотине. Стелит как пятаками. И была Арише, сестре, революция — кашлем Степановым.
Его ушли из комбеда.
Заверховодил Козлов.
На Степана налоги:
— Укрыться думаешь, жога? Отдай золото в обчую. — Вынь…
…Сила в пыль, в ветерок. Потоньшали ломти на столе. Щи забыли о мясе.
К тому же была революция не только кашлем Степановым. О царе мужики позабыли. Тонули избы в реках самогонных. Звенели улицы гамом гармоник. Туго ржали поля.
Да влетела негаданно гайным галопом в Сырью Музгу опричина царская. Тряхнула голову сырье-музгицам. Пели «Боже царя»… Служили молебны.
Повесили белые на церковных воротах Степана. По доносу. Козлов доносил:
— Всю округу на генерала Кручилова поднял. Сколько золота ухоронил. В большевиках.
Сначала пытали:
— Простим как повинишься.
— Дай, Кирей, ему крест. Приложись и золото на стол — отпустим.
Приложиться Степан приложился:
— Кресту перечить не смею. А золото рад бы, да нет. Не брал. С коленки не выскребешь.
Отец Кирей поморщился-было, что на церковных воротах, да во-время смолк.
Козлова белые старостой.
Мать Аришину в погреб.
Аришу к вахмистру:
— Золото где схоронили?
До вечера мучил. А вечером:
— Ладно, золото к чорту. Дороже золота девка. Не девка — угар.
У девки — окроме угара, рука каленою сталью. По морде смазала вахмистра.
Кучеряжиться будешь — к брату парой впрягу. Найдется место и матери.
И повесил бы. Только сдалась. Медком на губы стекла. А когда после горьких засосов по-офицерски приладился, чтобы до главного — сбрую тайную вахмистра цепкой ладонью… Да так хватанула.
Поделиться книгой: