Помоги проекту - поделись книгой:
Он предлагал нам позволить ребенку умереть. Он не говорил об этом прямо, но все было и так понятно. Он предлагал нам убить нашего ребенка.
Келли задавала множество вопросов, лежа в постели. Я был так сосредоточен на том, чтобы успокоиться, что практически не мог говорить. Я никогда не был жестоким. За всю жизнь я дрался только один раз, в седьмом классе, после того как другой ребенок ударил меня хлыстом. Но сейчас от злости у меня напряглась челюсть, а руки сжались в кулаки. Я хотел повалить этого человека и выбить из него всю чертову логику.
Про себя я называл его доктор Иа. Он напоминал мне осла своими печальными глазами, сутулой осанкой и манерой говорить.
Нам нужно было быстро решить, будем ли мы спасать нашу дочь после рождения. Это желательно было сделать тем же вечером, потому что ребенок мог появиться на свет в любую минуту. Доктор сказал, что она родится в течение сорока восьми часов и что нам следует подготовиться.
«Когда вы увидите ее, — сказал он, — вы не сможете трезво принять решение».
Келли: спасение жизни своего ребенка — эгоистичный поступок?
Когда врач вышел, Том сел на край кровати и взял меня за руку. Я чувствовала, как наш ребенок пинается и переворачивается, и сделала бы что угодно, лишь бы спасти ее. Я отдала бы собственную жизнь, пожертвовала своей рукой, только бы у нее появился в запасе еще один месяц. Однако предупреждения врача о возможной инвалидности напугали нас.
А вдруг она не хотела быть спасенной?
Мне пришлось умерить свои ожидания. В нашей семье все привыкли добиваться многого. Том был писателем, получившим Пулитцеровскую премию. Нэт произносил приветственную речь в начале учебного года, а Сэм — торжественную прощальную речь на выпускном в школе. Теперь они были в колледже. Мы представляли себе похожий путь для нашей дочери, полагая, что она будет заниматься верховой ездой, играть на гитаре и учиться на «отлично». Обо всем этом можно было забыть, так как теперь нас беспокоило только самое основное. Если она выживет, то сможет ли ходить и говорить? Вдруг однажды она посмотрит на нас, словно желая сказать: «Зачем вы заставили меня пройти через все это?»
Меня всегда спрашивают, молилась ли я. Я молилась так же, как, говорят, молятся люди в окопах. Я молилась в каждой своей мысли и каждом вдохе.
Но я молилась, будучи уверенной в том, что не имею права этого делать. Я никогда не была религиозна. Хуже того, я понимала, что мы пошли против природы в нашем желании зачать ребенка. После огромного количества процедур по искусственному оплодотворению, после множества анализов, игл и пузырьков с лекарствами мы все же создали жизнь в пробирке.
Факт того, что нам было суждено стать родителями только на то время, пока наша дочь будет умирать, казался наказанием за нашу надменность.
Я плакала, когда спросила Тома: «Неужели мы хотели ее слишком сильно?»
Той ночью я не сомкнула глаз. Перед рассветом слова, которые мы не могли произнести, словно растаяли. Я знала, что, как только скажу их, нашего ребенка не станет, и мы превратимся в струсивших родителей. Том забрался на мою узкую койку и постарался обнять, несмотря на многочисленные мешающие провода.
«Я не знаю, как это сделать», — сказал он.
Сердце нашего ребенка продолжало биться. Я достала свой айфон и записала звук сердцебиения на диктофон, боясь, что это может остаться единственным доказательством того, что наша дочь когда-то существовала.
«Я здесь, — словно говорила она нам, — я все еще здесь».
На следующий день из отделения интенсивной терапии новорожденных прибыл еще один сотрудник. Когда медсестра Диана Луазель зашла к нам, мы все еще задыхались от горя и не могли ни на что решиться.
Диана выглядела расслабленно и не была накрашена. Ее образ контрастировал с сухим профессионализмом неонатолога.
Диана рассказала, что она занимается маленькими больными детьми более тридцати лет. Когда она только начала работать, 23-недельные младенцы не выживали. Любого ребенка, чей вес при рождении составлял менее килограмма, признавали нежизнеспособным и позволяли ему умереть. Однако наука продвинулась вперед.
Некоторые родители настаивали на том, чтобы врачи сделали все возможное и невозможное. Диана сказала, что иногда злится, видя крошечных младенцев, которых подвергают тщетному лечению, и что ей больно смотреть, как они отправляются в специализированные интернаты или семьи, плохо подготовленные для заботы о них. Диана часто задумывалась над тем, справедливо ли заставлять родителей принимать решения относительно жизни и смерти.
Все данные свидетельствовали о том, что специалисты в разных больницах и даже врачи, работающие в одну смену в одном отделении, не могут прийти к единому мнению о младенцах, рожденных на двадцать третьей неделе.
Некоторые из этих микромладенцев появлялись на свет слабыми и синими, а другие — плачущими и розовыми. В первые несколько часов и дней многое станет ясно. Кроме того, пока ребенок будет находиться на вентиляции легких и все еще будет очень слабым, у врачей и членов его семьи будет возможность свернуть с выбранного курса и отказаться от системы жизнеобеспечения.
«От вас не требуется озвучивать решение прямо сейчас, — сказала Диана. — На это есть время».
Она предлагала нам отвлечься от мучений, которые не давали нам покоя всю ночь. Ее слова положили конец невыносимому бросанию жребия. Мы могли позволить врачам сделать свою работу и посмотреть, что из этого получится. Если наша девочка окажется слишком слабой, позднее мы сможем принять решение отпустить ее.
«Мы не хотим, чтобы она страдала, — сказал Том, — но хотим дать нашему ребенку шанс».
Как позднее Диана призналась мне, направляясь обратно в отделение интенсивной терапии, она знала, что как только мать впервые увидит своего ребенка, пути назад уже не будет.
Днем мы смотрели телевизор и надеялись, что врачи ошиблись и что я смогу проходить еще неделю. Как только за окном потемнело, я попыталась заснуть, чтобы день закончился до того, как что-то успело бы его испортить.
Все еще связанная капельницами и проводами, как Гулливер, я повернулась на левый бок, а затем на правый. Немного приподняла кровать, а потом снова опустила. Забрала у Тома подушку и попросила медсестру принести еще одеяло. Меня охватило неясное чувство дискомфорта. Я закрыла глаза и попыталась его прогнать. На мониторе отразилась необычная активность.
Когда ко мне зашла медсестра, чтобы в очередной раз измерить давление, я сказала ей, что чувствую себя странно.
«Это запор», — сказала она.
Сначала мне было некомфортно. Затем стало больно.
Том: когда страдания твоих близких становятся твоими собственными
Спазмы начались в полночь. Они проходили через все тело Келли, затем стихали и начинались снова. Однако на мониторе не отражалось никаких признаков схваток, и что бы мы ни говорили, медсестра не беспокоилась. Келли попросила дать ей морфин, но сестра отказала, предложив аспирин.
Когда спазмы усилились, я пришел в ярость, сказав медсестре, что у Келли невероятно высокий болевой порог и что я никогда не видел таких ее страданий. Как же это мог быть просто запор?
— О, такое бывает, — сказала сестра. Она настояла на том, что моей жене необходим сливовый сок.
— Вы серьезно? — спросил я.
— Да. Вам нужно достать его как можно скорее. — Она добавила, что кафетерий на первом этаже больницы закрыт.
— Что насчет морфина? — спросил я.
— Ей нужен только сливовый сок.
Я побежал к нашей машине. На часах было 02:00. Сент-Питерсберг — тихий город. Большинство магазинов закрываются в 21:00. Я вспомнил о супермаркете «Свитбэй» всего в нескольких минутах езды отсюда. Хотя я никогда не совершал там покупки так поздно, мне вспомнилась вывеска, гласившая, что они открыты двадцать четыре часа. Я ехал настолько быстро, насколько возможно, репетируя, что скажу копам, если они вдруг меня остановят. Подумают ли они, что я пьян? Встречали ли они когда-нибудь отцов, которые посреди ночи мчались по городу в погоне за сливовым соком?
Двери «Свитбэй» были закрыты. Я увидел, что внутри помещения мужчина в наушниках моет пол, но в других частях магазина никого не было. Неужели у них поменялся график работы?
Я снова нажал на газ и поехал по Тридцать восьмой авеню по направлению к магазину «Альбертсонз» на Четвертой улице. Все те годы, что я жил в Сент-Питерсберге, он работал всю ночь, однако теперь и он был закрыт. Что, черт возьми, происходило? Неужели все супермаркеты города изменили часы работы? Я кричал, ругался и бил по рулю, как Попай Дойл во «Французском связном». Однако Попай преследовал убийцу. Я всего лишь хотел, чтобы моей жене не было так больно.
Закрывались уже и бары… Улицы были пустынными. Дома, мимо которых я проезжал, выглядели так, словно в них обитают привидения. Одиночество напомнило мне о полуночных поездках к Келли, которые были так давно. Тогда мне казалось, что я нахожусь во сне, в котором все люди на планете исчезли.
У меня возникало ощущение, что я становлюсь бестелесным призраком. Однако в ту ночь меня переполняло чувство не вины, а беспомощности. Я не мог смотреть, как Келли терпит такую сильную боль. Зная статистику, я понимал, что наша новорожденная дочь рискует не прожить и дня.
А теперь я был далеко от них обеих, разъезжая по городу в попытках выполнить абсурдное задание.
Следующей остановкой стал «Севен-элевен». Он был открыт, но как только я забежал в него, продавец сообщил, что сливового сока у них нет. На этот раз я поехал на запад в «Си Ви Эс», расположенный на углу Двадцать второй авеню и Ю-Эс-19. Ничего другого мне в голову не пришло. У меня не было плана дальнейших действий, если и там оказалось бы закрыто.
Заехав на парковку, я увидел освещенную вывеску и покупателей, заходивших и выходивших из магазина.
«Слава богу!» — подумал я.
Я зашел внутрь. Работник магазина указал мне на стеллаж, где меня ждал сливовый сок. Я взял двухлитровую бутылку, самую большую из всех, и ящик слив на всякий случай. Я не помнил, когда в последний раз принимал душ. Мои глаза были красными, а взъерошенные седые волосы напоминали жуткий парик. Забирая мою кредитную карту, кассир посмотрела на меня так, словно я был психом.
Келли: молитвы, не доходящие до адресата
Боль была острой, и я чувствовала, как ребенок пинается обеими ногами, как мул, пытающийся открыть дверь стойла. «Пожалуйста, — сказала я ей, — успокойся».
Я съежилась на полу ванной комнаты. Он был холодным и пах больничным мылом. Держатель для туалетной бумаги, расположенный на уровне моих глаз, выдавал ее отдельными квадратиками, как бумажные салфетки, и я подумала о том,
На унитазе был закреплен пластиковый контейнер, в который должна была стекать моя кровь. Она выходила сгустками, каждый из которых напоминал часть тела ребенка. Я боялась смотреть на это. Я не могла допустить, чтобы моя дочь вышла из меня по кусочкам в больничном туалете, поэтому я переместилась на пол.
Сначала я лежала на спине, потом встала на колени, согнулась и снова легла на спину. Моя дочь меня не слушала. Возможно, все дети так себя ведут. С ними тяжело. Если она выпадет из меня на грязный кафельный пол, что я буду делать? Мы были так одиноки. Том был в какой-то нелепой экспедиции. Медсестры занимались тем, чем обычно занимаются медсестры, пока не зовут на помощь доктора.
«Малышка, пожалуйста, успокойся», — шептала я.
Я схватилась за стойку с капельницей, сжала зубы и закричала: «Пожалуйста, малышка, ты в безопасности. Засыпай».
В дверном проеме показалась медсестра.
— Что бы я чувствовала, если бы из меня выходили ее ноги? — спросила я ее. — Потому что я чувствую именно это.
— Нет, дорогая, — ответила она, — этого не может быть.
Она снова ушла.
Том: двадцать четыре часа между жизнью и смертью
Я услышал крики еще до того, как открыл дверь.
Келли спросила, почему меня так долго не было и почему боль никак не утихает. Я хотел сказать ей, что все будет хорошо, но это звучало бы глупо. Я нажал на кнопку вызова медсестры, вытер Келли лицо влажным полотенцем, убрал ей волосы с глаз, налил в чашку немного сливового сока и помог сделать глоток. Мы не ходили на обучающие занятия по методу Ламаза, но я помнил некоторые техники еще с рождения Нэта и попытался убедить Келли дышать вместе со мной. Она паниковала.
«Это ненормально, — все время повторяла она. — Что-то не так. Что-то не так. Я точно знаю».
Нахлынула следующая волна спазмов. Она схватила мою руку. Вскоре ее глаза закрылись, рот исказился, а лицо становилось все более напряженным, пока Келли не закричала. Теперь она сжимала мою руку мертвой хваткой и дергала ее так, словно хотела вырвать. Наконец в дверях показалась медсестра. Она была раздражена. Почему же я не дал своей жене сливовый сок?
Мы указали ей на открытую бутылку и попросили снова взглянуть на монитор. Сестра вздохнула. Никаких признаков схваток.
«Вы уверены? — спросила Келли. — Он точно работает?»
Сестра ответила, что оборудование в порядке. Келли снова попросила морфин и поинтересовалась, можно ли отправить сообщение врачу. Медсестра ответила, что в этом нет необходимости. По ее словам, все должно было наладиться, когда подействует сливовый сок.
После того как она вышла, на Келли накатила очередная волна спазмов. В перерыве между ними я побежал на пост медсестер и сказал, что что-то определенно не в порядке, несмотря на показания на мониторе. Я настоял на том, чтобы она немедленно вызвала врача.
В итоге к нам пришел молодой резидент. Увидев, как мучается Келли, он натянул на руку резиновую перчатку и стал осматривать шейку матки. Келли плакала и хватала ртом воздух. Она попросила не делать ничего, что могло бы нанести вред ребенку, на что он попросил не двигаться и ровно дышать.
«Пожалуйста, будьте осторожны, — повторяла Келли. — Пожалуйста, будьте осторожны. Будьте осторожны».
В палате было темно, но света в коридоре хватило, чтобы я мог заметить удивление на его лице. Медсестра тоже его заметила. Скоро должно было начать светать. Келли кричала уже более двух часов.
Пришел другой резидент, более опытный. После того как она осмотрела Келли, выражение удивления отразилось и на ее лице.
— Нам придется отвезти вас в операционную, — сказала она.
Келли дышала так тяжело, что казалось — она вот-вот умрет.
Двадцать четыре недели. Нам говорили, что у ребенка не будет шансов выжить, если он родится до двадцати четырех недель.
Нашей дочери было двадцать три недели и шесть дней. Келли умоляла врача сделать все возможное, чтобы отложить роды.
— Введите меня в кому, — сказала Келли, — и разбудите, когда ребенок подрастет.
Врач покачала головой.
— Амниотический мешок выходит, — сказала она. — Я чувствую две пинающиеся ноги.
Как Келли и говорила.
— Не можете ли вы зашить меня? — просила Келли. — Подвесьте меня вниз головой, только не дайте моему ребенку родиться так рано.
Мне было мучительно слушать это.
Лучше, чем кто-либо, я знал, как сильно эта женщина хотела стать матерью.
Однако я никогда не видел, чтобы она показывала это так открыто, с таким отчаянием.
Мягким голосом врач объяснила, что наша дочь настолько хрупка, что экстренное кесарево сечение — единственный выход в данной ситуации. Она выходила ножками вперед. Ее тело застряло в родовых путях, и, как сказала врач, кровяные сосуды в ее голове могли разорваться.
— Мне жаль, дорогая, но нам нужно ехать, — сказала она.
Келли переложили на каталку. Я был рядом с ней, пока ее везли в операционную, расположенную этажом ниже. Она выглядела такой бледной и напуганной. Я слышал статистику доктора Жермена в своей голове и чувствовал, что она звучит и в голове Келли.
— Мой ребенок, — все время повторяла она, — пожалуйста, помогите моему ребенку.
У двойной двери, ведущей в операционную, меня попросили остаться. Команде врачей нужно было подготовить Келли к операции и сделать ей эпидуральную анестезию. После этого они пообещали меня впустить. Я ходил взад-вперед, думая о том, как Нэт и Сэм еще спят и не подозревают о том, что их младшая сестра сейчас появляется на свет.
Я не знал, проживет ли она достаточно долго, чтобы увидеть их, и будет ли у нее шанс взглянуть в их лица и услышать их голоса. При мысли об этом у меня перехватило дыхание.
Вышла медсестра и подала мне стерильный халат и бахилы, сказав, что скоро я буду рядом со своей женой.
Я взглянул на телефон.
Вторник, 12 апреля.
05:59.
Дверь открылась, и сестра позволила мне войти. Я увидел лежащую на столе Келли, вокруг нее врачи в голубых масках. На ее животе был круг белого света от яркой лампы. Рев наполнил мои уши. Шум, похожий на сумасшедший ветер. Вот что, должно быть, чувствуешь, когда выпрыгиваешь из самолета, подумал я.
Келли: неизвестность разрастается
Я слышала голоса. Врачи обсуждали увиденный ими фильм. Я хотела прокричать им, чтобы они сосредоточились. Разве они не понимали, что достают из моего тела наполовину сформированное человеческое существо, которому, возможно, суждено прожить всего несколько минут или часов. Неужели этого недостаточно, чтобы привлечь их внимание? Но кричать я не могла. Я держала Тома за руку. Когда я повернула к нему голову, меня вырвало.
Над нами была огромная включенная лампа, похожая на парящий космический корабль. Я слышала, как в коридоре врачи обсуждали, пора ли делать анестезию. Затем меня резко перевернули на бок и воткнули иглу мне в позвоночник, после чего на меня словно накатила теплая волна.
Поделиться книгой: