Джунипер. История девочки, которая появилась на свет слишком рано

Если бы я могла сесть и оглядеться по сторонам, то увидела бы группу медиков из отделения интенсивной терапии новорожденных, называемую «Команда аиста». Они готовились стабилизировать нашего ребенка в соседнем от операционной кабинете.

Гвен Ньютон в тот день была медсестрой из «Команды аиста». Позднее она обо всем мне рассказала.

По ее словам, практически каждое утро ей нужен крепкий кофе, чтобы взбодриться, но в тот день ей достаточно было лишь взглянуть на список задач на день: младенец двадцать три недели.

Когда она была беременна своим сыном, ей снились кошмары, что она родила на двадцать третьей неделе.

Она подготовила мобильный инкубатор, который согревал бы нашего ребенка во время короткого пути в отделение интенсивной терапии. Она положила в него одеяло и накрыла его наволочкой, чтобы не испачкать кровью.

Ручка ребенка была настолько крошечной, что ей пришлось использовать канцелярскую резинку в качестве жгута.

Медсестра достала манжету для измерения давления под номером один, которая была такой маленькой, что надевалась ей самой лишь на палец. Она поставила обогреватель на 37 °C, выложила катетеры для капельниц и провода для подключения к мониторам. В шестидесятимиллилитровый шприц она набрала пятипроцентный раствор декстрозы — первый перекус ребенка, а в другой — один и четыре десятых миллилитра искусственного легочного сурфактанта, необходимого для предотвращения коллапса легких.

Специалист готовила аппарат для искусственной вентиляции легких, а неонатолог и медсестра изучали мою карту. Когда у Гвен все было готово, она отправилась наблюдать за ходом кесарева сечения. То, что происходило позже, не было ей подвластно.

Одни дети рождались борцами, другие — нет. Неизвестно, что нас ждет, подумала она.

Я ощутила неприятный рывок. Я знала, что теперь мы два разных человека.

«Она пинается», — сказал Том. Он выглядывал через хирургическую штору на красное мясо моего живота и на недоношенного ребенка, которого только что из него достали. Кто-то сказал, что она плакала, но я этого не слышала. Я чувствовала во рту вкус сливовой рвоты.

Гвен взяла у акушерки крошечный кровавый комок. Она «распеленала» нашу дочь, положила ее на грелку и засунула в пакет до шеи, чтобы предотвратить потерю тепла и влаги. Гвен вытирала, как мама-кошка вылизывает котенка, но более нежно, чтобы не повредить кожу ребенка. Наша дочь превратилась из темно-синей в темно-красную. Гвен зажала крошечную зеленоватую пуповину между большим и указательным пальцем и почувствовала, как та пульсирует. Она насчитала семнадцать ударов за шесть секунд.

«Пульс сто семьдесят», — прокричала она. Сильный — это хороший знак.

Ребенок пытался дышать, но ее легкие не были к этому готовы, а мышцы были слишком слабы. Через стетоскоп ее дыхание слышалось скрипучим и грубым. Специалист поместила трубку толщиной со спагетти ей в рот и протолкнула в грудную клетку. В трубку она налила молочную жидкость. Специалист подключила ребенка к маленькому переносному аппарату ИВЛ, который поставлял кислород под постоянным давлением. Затем она начала стучать пальцем по отверстию в трубке, чтобы отрегулировать дыхательный ритм. Грудь младенца начала механически вздыматься.

Ее вес составлял 570 г, а рост — 28 см. Это рост куклы Барби.

Я все еще таращилась на космическую лампу над головой, когда кто-то положил передо мной листок бумаги и штемпельную подушечку и попросил оставить отпечаток пальца.

На бумаге были все еще сырые отпечатки ступней, каждый из которых был длиной два с половиной сантиметра. Поразительное доказательство того, что она была с нами.

«Мой ребенок, — все повторяла я, — мой ребенок, мой ребенок».

Я увидела, как Гвен увозит инкубатор. Внутри его было что-то темное и размытое в слишком большой шапочке. Том посмотрел сначала на меня, а потом на ребенка.

«Иди за ней, — сказала я. — Пожалуйста, иди».

Том: «она была произведением, созданием…»

Я ехал на лифте, погруженный в свои мысли. Меня лихорадило. Был ли со мной в кабине кто-то еще, я не заметил. Когда двери открывались и закрывались, звучала запись детских голосов, но я ее не слышал. Я думал о моменте рождения Нэта и Сэма и о цунами, которое накатилось на меня, когда я впервые их увидел. Но оба моих сына весили более трех килограммов; они были пухлыми и громко плакали.

В операционной я мельком увидел свекольно-красную кожу моей дочери, ее похожие на тростинки ручки и ножки, сморщенное и злое лицо гомункула. Недобрая мысль пришла мне в голову. Помимо этих деталей я ничего не запомнил из ее внешности. Я видел фотографии таких микромладенцев, и они пугали меня.

Вдруг я не смогу почувствовать к ней нежность? Вдруг я не смогу воспринимать ее как свою дочь?

«Шестой этаж», — объявил один из детских голосов.

Двери лифта открылись. Судя по указателю, мне нужно было идти направо, к закрытой двери. Я нажал на кнопку домофона, и администратор впустила меня. У меня было чувство, что я захожу в зону биологической опасности.

«Вам сюда», — сказала она, ведя меня сначала за угол, а затем по еще одному коридору. Она прижала свой бейдж к сенсорному датчику и открыла вторую дверь, оставив меня на пороге большого помещения, которое, казалось, было описано в одном из научно-фантастических романов. Вдоль стен стояла дюжина инкубаторов, внутри каждого из которых было крошечное существо, соединенное проводами с нависающими над ним аппаратами. Пикала тревожная кнопка, мигали красные и желтые лампочки. Некоторые инкубаторы были закрыты, а сверху на них были накинуты лоскутные одеяла. Внутри виднелись очертания пациентов, свернувшихся в клубочек и спящих. Другие инкубаторы были открыты: их продолговатые крышки вздымались в воздух, а команды людей в медицинской одежде толпились вокруг их извивающихся обитателей.

Медсестра сказала, что мне нужно продезинфицировать руки, прежде чем войти. Она пояснила, что у недоношенных младенцев практически нет иммунной системы. Микробы могут убить их. У раковины я снял обручальное кольцо и выдавил жидкое мыло на руки. В другом конце помещения я видел медсестру и неонатолога, которые принесли нашу дочь. Они стояли, наклонившись над одним из открытых инкубаторов.

Пока я шел к ним, мне казалось, что комната кружится и раскачивается. Все словно замедлялось и ускорялось. Я заставил себя подойти к инкубатору и заглянуть внутрь. Она лежала голая на листе полиэтиленовой пленки, постеленной на наволочку и одеяло. Ее голова была на чем-то вроде изогнутой подушки, а руки торчали в разные стороны с растопыренными пальцами. Пленка, запятнанная кровью, смялась, когда медсестра подняла нашу дочь, чтобы измерить обхват ее живота.

— Можете написать шестнадцать в графе «обхват»? — сказала Гвен кому-то.

— Обхват?

— Да.

Меня трясло, не переставая. Когда медсестры прикасались к ней, их руки казались гигантскими. Кожа нашей дочери напоминала папирус, а под ней я видел паутину вен, которая тянулась вдоль рук к кистям и длинным пальцам.

Всем своим видом она давала понять, что ей нужно находиться в утробе матери.

Постоянно раздавался сигнал тревоги, и медсестры бегали взад-вперед.

— Сейчас она выглядит гораздо лучше, чем изначально, — сказала неонатолог.

— Да, — подтвердила Гвен.

Когда выдалась свободная минута, неонатолог представилась. Доктору Жанне Маккарти было примерно семьдесят. Она была такой сухой, что напомнила магистра Йоду. Это меня успокоило, потому что Йода знал, что делать.

Врач сообщила, что команда медиков делала все, что в их силах. Уже гораздо позднее она сказала мне, что, даже имея дело с тысячами детей за сорок с лишним лет работы, она не была уверена, что наша дочь выживет. По ее словам, если бы это был ее ребенок, она не стала бы его реанимировать.

Однако на тот момент она решила оставить свое мнение при себе.

Гвен закончила измерять младенца и закрыла крышку инкубатора. Она предложила мне дезинфицирующее средство для рук, усадила меня на табурет рядом с инкубатором и сказала, что я могу прикоснуться к дочери, если хочу.

— Ей не будет больно? — спросил я.

— Нет, если вы будете осторожны.

Гвен показала мне, как это сделать, предупредив, чтобы я не тер ее, так как существовала опасность повредить кожу. Медсестра открыла окошко сбоку, чтобы я мог протянуть руку к ребенку. После этого она оставила меня наедине с дочерью.

Я глубоко вздохнул, а затем медленно протянул левую руку и положил кончик мизинца в ее правую ладонь. Она сразу же его схватила.

Сила ее хватки поразила меня. Чего бояться, если она так сильна? Я сидел рядом с ней. Я думал обо всем, что ей пришлось пережить за последние двенадцать часов. Она, конечно, слышала крики своей матери во время схваток и чувствовала руку доктора, которая щупала ее пинающиеся ножки. Было ли ей больно, когда она появлялась на свет? Понимала ли она, что сейчас происходило?

Меня словно унесло. Я видел ее волю, ее красоту и возможности, которые были в ней скрыты.

Она была произведением, созданием. Тем же был и я.

«Привет, орешек, — прошептал я. — Это папа».

Келли: есть контакт!

На двадцать третьей неделе ребенок начинает слышать, но еще не видит. Он может распознавать голос матери. Он уже понимает, находится ли он головой вверх или вниз. Поверхность его мозга гладкая, у него только начинают формироваться возвышенности и впадины, которые позднее превратятся в извилины. Ребенок начинает реагировать на боль, но он еще не готов к сложной мыслительной деятельности. Его легкие кажутся неразвитыми побегами в сравнении с ветвистыми деревьями легких взрослого человека. Его кости мягкие. Он может глотать. Его волосы и ресницы начинают расти, а ногти и рисунок отпечатка пальцев формироваться. Его тело покрыто мягким защитным пушком. Он уже отдаленно начинает напоминать человека.

Я все еще была в операционной, когда Том вернулся из отделения интенсивной терапии.

«Она идеальна, — сказал он громко. — Она такая красивая».

Я уставилась на него. Мой милый муж был охвачен какими-то невероятными эмоциями.

«Там моя маленькая девочка, — все время повторял он. — Моя дочь».

Он показал мне фото на мобильном, но оно мне не запомнилось. Думаю, это все из-за наркоза или шока. Я знала, что скоро увижу ее, и боялась этого. Я посмотрела на часы.

Том сказал, что она идеальна. Должно быть, он сошел с ума.

Раньше я представляла себе, что скажу дочери, когда впервые увижу ее. Я думала, что она будет завернута в одеяло, что на ней будет шапочка и что она будет тяжелой, как щенок, воображала, как она откроет один глаз и посмотрит на меня озадаченно, но с любопытством.

Она будет знать мой голос и запах; она поймет, что я ее мать, и не станет бояться. Мной же немедленно овладеют силы, которые навсегда сделают меня другим человеком.

Вместо этого она боролась за свою жизнь вне зоны моей досягаемости. Она, должно быть, нуждалась во мне. Я, вероятно, ее подвела. Через семь часов медсестры признали мое состояние стабильным, и Том отвез меня в отделение интенсивной терапии новорожденных на кресле-коляске. Я все еще была в хлопковом больничном халате и тащила за собой стойку с капельницей.

Том подвез меня к глубокой раковине, чтобы я помыла руки, рядом с которой висела инструкция и лежала одноразовая щетка. Я мыла руки очень тщательно, в течение тридцати секунд и в максимально горячей воде, как будто точное следование правилам может помочь победить статистику.

Я увидела ее инкубатор еще из середины комнаты и не замечала ничего другого, только этот пространственно-временной тоннель, который отделял нас друг от друга. Здесь я была одним человеком, а там становилась кем-то совершенно другим. Мыло тяжело смывалось, и я долго не выключала воду.

Том повез меня туда, где в прозрачном пластмассовом инкубаторе лежала моя дочь.

Она была красной, злой и красной, как свежая рана.

У нее были синяки по всему телу и даже под глазом. Трубки, словно змеи, выходили из ее рта, пупка и рук. Провода приковывали ее к мониторам. Ее подбородок был длинным и узким, а рот открытым из-за трубки. В уголке губ запеклась кровь. Подгузник был меньше, чем игральная карта, но она тонула в нем. Лишенная подкожного жира, наша дочь напоминала сухого беззубого старика. Ее кожа была почти прозрачной, и я видела, как в ее груди трепещет сердце.

Она пиналась и толкалась, широко простирая руки, словно приветствуя нас.

Мне была знакома форма ее головы и изгиб спины. Я знала, как сильно она может пинаться. Понимая, как хорошо ей было в моем животе, я остро почувствовала, что было неправильно отрывать ее от меня.

Я сделала бы все, что угодно, лишь бы она снова оказалась внутри меня, в безопасности.

«Привет, малышка, — сказала я. — Это мама».

В моей голове возникали сумасшедшие вопросы. Нужно ли нам объявить всем о ее рождении? Как мы ее назовем? Если она умрет, получим ли мы свидетельство о смерти? Будут ли похороны? Получим ли мы урну с прахом, и если да, то какого размера? Знала ли она о нашем существовании? Узнала ли она меня? Боялась ли? Задумывалась ли она над тем, куда я пропала? Если она когда-нибудь выберется из инкубатора, будет ли она знать, что я ее мама?

Она была чужой, но такой знакомой. Пугающей и прекрасной. Полноценной и несформированной. Я чувствовала ледяную тишину. Я заглядывала в карман к Богу.

«Можете потрогать ее», — сказала медсестра.

Я потянулась к отверстию сбоку инкубатора и заметила, какой белой и отекшей была моя рука. Я подержала ее так секунду, а затем отдернула, словно от огня. Наконец я положила кончик пальца в крошечную ладонь.

Она его схватила.

Часть 3

Нулевой пояс

Немногим родителям доводится увидеть своего ребенка так рано. Они не представляют, как он выглядит на этом этапе.

Но мы представляем. Мы могли разговаривать с ней и видеть, как она развивается на наших глазах.

Келли: незавидное исключительное положение

Где-то здесь в одиночестве лежала моя дочь, пытаясь дышать. Я ощущала острую боль там, откуда ее извлекли два дня назад, и чувствовала себя так, словно подверглась нападению в парке. Врачи поступили правильно. У них просто не было другого выхода. Но они могли по ошибке вырезать мне печень или сердце.

Коридоры со стенами пастельного оттенка казались бесконечными. Я уже приходила к ней, своей крошечной малышке, но теперь не могла вспомнить к ней дорогу. Кроме того, одна я не должна была туда наведываться. Была ночь, и Том уехал домой, чтобы немного поспать. Меня оставили еще на несколько дней в больнице.

Я нажала на кнопку электрического молокоотсоса. С момента появления дочери на свет я была подключена к нему постоянно, отчего мое тело просто не понимало, как себя вести. Был апрель 2011 года, а ребенок должен был родиться в августе. Тем не менее она уже была с нами.

Все шло не по плану.

Полученные несколько капель молока я перелила в шприц, похожий на те, что используют для выкармливания бельчат. Количество молока было смехотворным, но медсестры убеждали меня в том, что ребенку нужна каждая его капля. Недоразвитый желудочно-кишечный тракт нашей дочери был уязвим для инфекций и разрывов. Грудное молоко способствовало появлению в ее кишечнике защитной микрофлоры. Однако добывать это молоко мне было невероятно тяжело. Медсестры называли его «жидким золотом». От этого меня тошнило.

Статистика указывала на то, что она умрет. Мне хотелось знать, сколько времени у нас было. Я не могла держать ее на руках или кормить. Я не понимала, знает ли она о моем существовании. Я не могла ничем ей помочь, кроме как выдавливать из себя молоко.

Я мучилась болями. Мне прописали «Викодин», но я не стала его принимать, боясь, что лекарства попадут в молоко. Подойдя к большому окну помещения, я увидела «толстых малышей». Это были здоровые новорожденные — гиганты, которые громко кричали во все горло. «В чем проблема, толстячок?» — спросила я одного из них.

Ни один ребенок весом в четыре килограмма не имеет права жаловаться.

Я поднялась на три этажа на лифте для персонала. Стоя перед двойными запертыми дверями, я позвонила в домофон. «Я пришла к своей дочери», — сказала я.

Дочери.

Слово это было таким непривычным, что чуть было не застряло у меня в горле.

Когда двери отворились, медсестра проводила меня к ребенку.

«Этого достаточно?» — спросила я, передавая ей шприц с молоком.

Всего один миллилитр. Но для такого крошечного младенца этого было достаточно. Сестра присоединила шприц к трубке, ведущей в желудок.

За секунду молоко исчезло.

Примерно через день, отойдя от шока и наркоза, я смогла лучше разглядеть ее. Она лежала под синей лампой, из-за желтухи ее внешность казалась внеземной. Она была такой уязвимой, что даже легкие прикосновения оставляли на ее теле синяки. Волосы, веки, ногти на ногах выглядели слегка размытыми, как не до конца проявившиеся полароидные снимки. Ее голова была меньше теннисного мяча, а в ушах отсутствовала хрящевая ткань, из-за чего они были скручены. У нее не было сосков, так как они формируются несколькими неделями позднее. На ИВЛ ее живот поднимался и опускался с невиданной силой. От электродов на ее груди отходили провода. На ножке светился красный огонек. К руке была подключена капельница. Рядом с инкубатором стояла стойка на колесах с тремя уровнями помп, которые дозировали кофеин, антибиотики, обезболивающие и успокоительные. В пакете для капельницы был раствор для внутривенного питания, количество которого строго отмерялось каждый раз. Из-за пластырей и проводов мне сложно было рассмотреть ее лицо. Пальцы и ступни малышки очаровывали меня. Я отправила фотографию ее стоп Дженнифер. В ответ она прислала мне фото своих голых загорелых стоп.

«У меня идеальные стопы», — написала она. Я никогда не обращала на них внимания. Похоже, у этого ребенка были стопы этой женщины. Она обхватывала пальцами свой большой палец, формируя кулак. Я всегда сжимала руки в кулак, оставляя большой палец снаружи, чтобы не сломать его, если мне придется ударить кого-то. Я никогда никого не била, но рассуждала я именно таким образом. Сестра Тома говорила мне, что их мать тоже сжимала руку в кулак, оставляя большой палец снаружи. Неужели это генетика?

У ребенка были стопы, брови и нос Дженнифер. Бабушкин кулак. Она жила внутри моего тела, поэтому группа крови у нее была моя. Связывающую нас пуповину перерезали и заменили проводами, которые теперь соединяли ее с аппаратами.

Найду ли я когда-нибудь обратную дорогу к ней? Можно ли после этого считать меня матерью? Что означало слово «мать», произнесенное в этом странном месте?

До этого ребенок был в моем теле, а теперь, оглядываясь по сторонам, я сама ощущала себя помещенной в искусственную матку стоимостью в миллионы долларов. Функции моей матки выполнялись армией специалистов, трудящихся в помещении, напоминающем инопланетный улей.

Вдоль стен стояли инкубаторы, накрытые лоскутными одеялами, защищавшими младенцев от света и громких звуков. Я стала рассматривать тот, в котором лежал мой ребенок. Он назывался «GE Giraffe OmniBed», поэтому большинство людей называли его «Жираф». У него были двойные стенки, а по бокам два отверстия для рук. Крышка автоматически поднималась и опускалась; стенки тоже можно было опустить для доступа к ребенку. Благодаря обогревателю и системе циркуляции воздуха температура и влажность оставались постоянными, даже когда крышка была открыта. Матрас с равномерным распределением давления наклонялся и вращался. Он мог фиксировать вес и температуру ребенка и подходил даже для проведения рентгена и хирургических вмешательств.

Находящийся внутри инкубатора младенец напомнил мне куриные наггетсы из «Макдоналдса».