Тестостерон Рекс. Мифы и правда о гендерном сознании

Звучит знакомо, не так ли? С этим допущением, в свою очередь, легче упустить важные свойства приводимых данных: крайне малые половые различия в финансовых рисках и зависимость этих различий от того, кого опрашивали, какое было задание и каков социальный контекст. Как мы уже знаем, эти мелочи много значат для объяснений, к которым мы приходим. Если мы говорим, что “мужчины склонны к финансовым рискам, а женщины избегают рисковать”, то высокий уровень тестостерона у мужчин выглядит правдоподобной причиной этих различий. Но повторю уже заданные вопросы: как внушительные половые различия в уровнях тестостерона преобразуются в столь скромные поведенческие различия? Почему тестостерон способствует рискованному поведению мужчин, когда игра представлена абстрактно, а не в конкретном зарплатном контексте? Или когда ставки малы, но не всегда, когда они ощутимо крупные? Почему половые различия в уровнях тестостерона делают североамериканских мужчин более рисковыми, чем североамериканских женщин, но этот эффект не распространяется на чилийцев, мужчин мапуче, сангу, уинка? Почему уровень тестостерона побуждает мужчин продолжать надувать шарики, которые вот-вот лопнут, и при этом выбирать менее рискованные колоды карт?

Об этих вопросах нужно помнить, так как изучение связи тестостерона с финансовым риском идет полным ходом. Одно направление исследований стремится найти связь между склонностью к финансовым рискам и пальцевым индексом. Пальцевый индекс – это соотношение длины указательного пальца к безымянному, и в среднем он меньше у мужчин, чем у женщин52. Этот показатель популярен у ученых, потому что его легко измерить, и предположительно он отражает пренатальное воздействие тестостерона, хотя наличие адекватного подтверждения этому еще обсуждается. Один из исследователей, например, описывает пальцевый индекс как “гипотетический, еще недостаточно валидизированный маркер пренатального тестостерона”53. Но даже если это надежный инструмент для сравнения пренатального тестостерона между группами, он “может быть гораздо менее полезен” как индекс сравнения индивидов внутри группы, объясняет Герберт54. Это просто слишком “зашумленная” мера: все равно что использовать рост человека как показатель его питания в раннем возрасте, считая, что люди, которых хорошо кормили в детстве, в среднем выше тех, кто недоедал.

Но оставим все это в стороне: исходя из версии Тестостерона Рекса нетрудно понять, почему ученые заинтересованы в поиске корреляций между пальцевым индексом и склонностью к финансовым рискам. Традиционный взгляд на половые различия в мозге (как мы видели в главе 4) заключается в том, что высокий уровень тестостерона, вырабатываемого развившимися яичками еще не родившихся мальчиков, играет необычайно важную роль в создании “маскулинизированных” нервных цепочек. Эти нервные пути, особенно когда они активируются повышенным уровнем тестостерона в пубертате и во взрослые годы, являются основой сформированного половым отбором мужского поведения спаривания: например, борьбы с другими претендентами на самую уютную пещеру, охоту на опасную, но вкусную дичь, а сегодня, очевидно, это еще и покупки крайне рискованных акций биотехнологических компаний. Присовокупите к этим устаревшим постулатам тот, с которым мы познакомились в главе 5 (что рискованное поведение – стабильная маскулинная личностная черта), и длинная цепочка рассуждений будет завершена. Человек с низким, более типичным для мужчин пальцевым индексом будет иметь более “мужской мозг”, человек с более “мужским мозгом” будет более маскулинным, более маскулинный человек будет более рисковым, а более рисковый человек будет больше рисковать в финансовой сфере. И тот, кто, в соответствии со своим пальцевым индексом предположительно был более подвержен воздействию пренатального тестостерона, многие десятилетия спустя неожиданно оказывается склонен к решению: “Какого черта, я воспользуюсь 30-процентной вероятностью выиграть i доллар, вместо того чтобы точно получить 20 центов”.

Вы уже знаете из прошлых глав о слабости нескольких звеньев в этой цепи. Гипотеза, что ресурсы и статус (а следовательно, и склонность к риску и конкуренции) отличительно мужские заботы в борьбе за репродуктивный успех (и поэтому должны быть “встроены” в “мужской мозг”), была препарирована и признана несостоятельной в первой части книги. В соответствии с этим отказ от дихотомического мышления “состязательные самцы и застенчивые самки” в эволюционной биологии – это сдвиг в нейронаучном понимании пола и мозга. Представление о чистых, заданных тестостероном “мужских” нервных путях было заменено на идею более сложного, интерактивного взаимодействия факторов, из которого возникает “пестрая мозаика” мозговых характеристик. Это, в свою очередь, отлично сочетается с тем, что мы знаем о половых различиях в поведении. Они, безусловно, существуют, но опять-таки скорее как мозаика, чем категории. Зная все это, вы, возможно, не слишком удивитесь, что недавним метаанализам и крупному исследованию не удалось найти убедительного подтверждения связи между пальцевым индексом и другими предположительно подлинно мужскими чертами: агрессией55, поиском острых ощущений56, доминантностью, а также агрессивным и неагрессивным риском у подростков57.

Аналогичным образом, хотя вы можете думать, что ваш друг Анкуш, который прыгает с парашютом каждые выходные, является “рисковым человеком” с “мужским мозгом” (благодаря сильному всплеску тестостерона, который случился в утробе его матери и/или уже во взрослом возрасте), позже вы можете обнаружить (как мы убедились в главе 5), что Анкуш вложил свои свободные средства в правительственные облигации. Поиск связей между склонностью к финансовым рискам и воздействием тестостерона имеет смысл, если исходить из старых взглядов, с которыми мы познакомились в главе 5: они утверждают, что рискованное поведение – это стабильная, неспецифическая личностная черта. Однако рискованное поведение в каждой конкретной ситуации складывается из “бурной смеси” факторов, включающей социальную идентичность, нормы, знания, прошлый опыт, социальный контекст и воспринимаемые риски и выгоды в данной сфере. А такое понимание риска дает уже совсем другую картину. Какому типу риска, по-вашему, соответствует наиболее типичный для мужчин пальцевый индекс? И в каких обстоятельствах?

Так как продвигается поиск сильной, надежной связи между пальцевым индексом и склонностью к финансовым рискам? Недавний обзор вежливо описывает результаты как “неоднозначные”58. Есть положительные результаты тут и там, но, как объясняют авторы обзора, из-за разных способов поиска связей между пальцевым индексом и поведением у исследователей есть несколько способов найти статистически значимый результат. Например, ученые могут использовать измерения для левой или правой руки или усредненный показатель обеих рук; можно объединять оба пола в одну выборку или разделять их на две. Даже при единственной методике измерения рискованного поведения эти подходы дают, по меньшей мере, девять разных корреляционных показателей.

Что насчет исследований, которые проверяют корреляции между уровнем циркулирующего тестостерона (в крови или в слюне) и склонностью к финансовым рискам? Здесь “неоднозначные” – вполне исчерпывающее описание. Например, в зависимости от исследования, большая склонность к риску в заданиях на лотерею связана с повышенным тестостероном (у мужчин, женщин не проверяли), с повышенным или пониженным тестостероном у мужчин и женщин, с повышенным тестостероном исключительно у мужчин (но только в ситуациях риска ради выигрыша денег, а не избегания их потери), или с повышенным тестостероном у женщин и пониженным у мужчин, или не коррелирует с тестостероном вообще ни у мужчин, ни у женщин59. Люди с повышенным тестостероном действительно выбирают более рискованные колоды в задании “карточная игра по-айовски”, а мужчины с повышенным тестостероном (женщин не тестировали) используют более рискованную стратегию в задании с воздушными шариками, но только если их уровень кортизола (гормона стресса) низок60. Между тем в недавнем исследовании, симулировавшем торги, связи между уровнем тестостерона и рискованным поведением обнаружено не было – ни у мужчин, ни у женщин61. Что до финансовых рисков в реальной жизни, в одном исследовании обнаружилось, что студенты MBA со значительным опытом в рискованных деловых начинаниях имели значительно более высокий уровень тестостерона, чем их однокурсники (не было достаточно студенток для анализа)62. Но в другом исследовании студентов MBA была найдена только небольшая положительная корреляция между уровнем циркулирующего тестостерона и выбором рискованной карьеры в финансах, и связь исчезла, когда ученые сделали поправку на пол участников63. (Если бы мужчины имели высокий

тестостерон и, возможно, по совершенно иным причинам были более заинтересованы в финансовой карьере, то вы бы обнаружили корреляцию между тестостероном и выбором профессии, даже если бы они не были связаны между собой ни у мужчин, ни у женщин.)

Как переходят от этих невнятных результатов к идее, что на Уолл-стрит “слишком много тестостерона”64? Возможно, помогает то, что эта линия рассуждений идеально совпадает со взглядом Т-Рекса на половые различия. Но сообщения СМИ также часто ссылаются на исследования Джона Коатса из Кембриджского университета, бывшего трейдера, ставшего нейроученым, и Джо Герберта, чьи работы связывают повышенный уровень циркулирующего тестостерона у мужчин-трейдеров с более высокими доходами на бирже65. На первый взгляд, результаты Коатса и Герберта указывают на то, что Уолл-стрит нужно еще больше тестостерона, а не меньше, ведь мужчины с высоким тестостероном преуспевают. Но Коатс утверждает, что тестостерон может действовать разрушительно в определенных контекстах. На высоком рынке, когда курсовая стоимость акций растет, уровень тестостерона трейдеров повышается все больше, по мере того как они зарабатывают все больше денег (в биологии это явление называется “эффектом победителя”: тестостерон повышается у животных, которые побеждают в конкурентном взаимодействии). Однако в определенный момент “тестостерон меняет профиль риска трейдеров и те становятся чрезмерно агрессивными”66.

Согласуясь с точкой зрения Коатса, недавнее исследование обнаружило, что уровень тестостерона у мужчин повышается после выигрыша, и это, в свою очередь, положительно коррелирует с повышением финансовых рисков67 (женщин не тестировали). Но этот взгляд – что опыт человека влияет на его уровень тестостерона – важно иметь в виду, размышляя о результатах Коатса по трейдерам. Как мы видели в предыдущей главе, тестостерон не исключительно биологическая величина, он связан с биографией человека и его текущим социальным контекстом. Поэтому из биржевого исследования нельзя сделать вывод, что повышенный уровень тестостерона напрямую вызывает повышенный финансовый риск. Есть и бытовое альтернативное объяснение: уровень тестостерона у молодых мужчин снижается от прерывистого сна68, а ночной недосып вполне может влиять на принятие сложных финансовых решений на бирже в режиме дефицита времени. Или, возможно, в определенные дни трейдеры узнавали полезную информацию на утренних брифингах, и та повышала им тестостерон и их шансы на успешную торговлю. Чтобы доказать, что повышенный уровень тестостерона усиливает склонность к финансовым рискам, нужно изменять уровень тестостерона у участников, а затем проверять его воздействие на поведение. На сегодня только горстке исследований это удалось. Пока результаты весьма смешанные и даже в основном отрицательные69. Однако в недавнем исследовании с использованием симуляции торгов для измерения склонности к риску обнаружилось, что, хотя уровень тестостерона не был связан с финансовым риском (ни у мужчин, ни у женщин), искусственное введение тестостерона действительно повышало инвестиции мужчин в высокорискованные акции (женщины не участвовали в этой части исследования)70. Похоже, у нас остается мало данных, что абсолютный уровень тестостерона связан с финансовым риском, но есть намек, что важно его изменение.

Если так, какую роль играет абсолютный уровень тестостерона у мужчин? К сожалению, невозможно сделать какие-либо выводы о женщинах, тестостероне и тенденциях торгов из данных, собранных исключительно на мужчинах, для подтверждения или опровержения “гипотезы сестер Леман”. Коатс это, конечно, понимает, но полагает, что из-за пониженного уровня тестостерона женщины-трейдеры не будут демонстрировать тот же гормональный ответ на активность рынка: например, он утверждает, что они менее склонны к “эффекту победителя”71. И все же это выглядит просто домыслами, возможно, вдохновленными моделью полового отбора “оленя во время гона”, что, как мы видели в первой части книги, плохо применимо к людям. Как мы узнали из предыдущей главы, уровень тестостерона у женщин действительно порой реагирует на конкуренцию, но этот уровень – лишь часть сложной системы, и у обоих полов реактивность тестостерона непостоянна и обусловлена личной историей, контекстом, нормами.

Миф о низком тестостероне “сестер Леман” низводит женщин до “материнской” роли, в которой они пресекают избыточно рискованное поведение коллег-мужчин и исправляют организационные нарушения (это хорошо известное искажение известно как эффект “стеклянной скалы”, открытый Мишель Райан)72.

Как указывают трое ведущих ученых в сфере бизнеса в письме Financial Times, хотя они “согласны, что большее число женщин и представителей других рас, помимо белой, на ведущих должностях выведет нас из кризиса”, утверждение, будто женщины по своей природе больше отвергают риск

…почти или вовсе не подтверждается эмпирически в деловом контексте. Из этих идей можно сделать опасные выводы. Верно ли исходя из этого, что мужчины лучше подходят для управления ростом компаний или для ведущих должностей в экономически более здоровые времена?73

Некоторые именно так и считают. Когда журналист попросил Герберта “описать, каким мог бы стать мир без тестостерона или что было бы, если бы у всех тестостерон оставался на женском уровне”, тот ответил: “О тестостероне плохо отзываются, но вообще-то он отвечает за жизнерадостность, инновации, драйв, мотивацию, возбуждение”. Но только у мужчин, разумеется. “Есть подозрение”, говорит Герберт, что тестостерон “не обязательно имеет тот же эффект” для женщин. В конце концов, у них “женский мозг, а мужской мозг скроен совсем иначе”74.

Мы вряд ли скоро узнаем, как бы работали сестры Леман или даже брат и сестра Леман75. Один ученый описывает финансовый сектор как “один из немногих бастионов мужской привилегии, сохранившихся несмотря на развитие феминизма”76. Равная представленность женщин на высших уровнях финансового сектора, скорее всего, была бы благотворной. Обычно недостаток разнообразия – тревожный знак, что людей набирают из ограниченного кадрового резерва, который льстиво отражает образ тех, кто стоит во главе. Эффект “белого мужчины”, описанный в главе 5, также преподает хороший урок о том, что для более точной оценки рисков важно разнообразие происхождений и идентичностей. И как предполагает Нельсон, вспоминая неприятный эффект “неудача как ценность”, большее число женщин в мужских сферах деятельности должна идти рука об руку со столь нужной дестигматизацией положительных “феминных” качеств:

Если бы фирмы с Уолл-стрит и регулирующие органы приветствовали женщин и мужчин как равных участников, это бы свидетельствовало, что социальные гендерные стереотипы отмирают. Также вероятно, что тогда определенные ценные характеристики и поведение, которые обычно считают стереотипно феминными (например, осмотрительность), стали бы поощряться во всем секторе, а неуместное поведение по типу “мужской раздевалки” и “ковбойства” встречалось бы недовольством на благо финансовому сектору и обществу77.

Однако на данный момент существует мало убедительных данных в пользу того, что женщины принимают финансовые решения фундаментально иначе, чем мужчины, или что они снизят средний уровень тестостерона в дорогих стеклянных небоскребах.

За рискованное поведение, которое повлекло за собой глобальный финансовый кризис, в основном расплачивались обыватели по принципу “финансового социализма”78. И насколько я знаю, на сегодня нет данных о связи половых различий в уровне тестостерона с “рисками”, при которых выгода пожинается для себя, а потери сваливаются на других.

Часть третья

Будущее

Это очень шовинистский вид спорта. Я знаю, что некоторые владельцы предпочли бы спихнуть меня с Принца, но Джон Ричардс и Даррен держатся за меня. Я невыразимо благодарна им. Я просто хочу сказать всем остальным: идите к черту, если думаете, что женщины недостаточно сильны, потому что мы крутые.

Мишель Пэйн, первая женщина-жокей, выигравшая Кубок Мельбурна1

Глава 8

Прощай, Рекс

Дела, не слова.

Девиз Эммелин Пэнюсерст1

Совсем недавно, покупая цветы на местной школьной ярмарке, я услышала разговор у соседнего прилавка. Женщина продавала пластмассовые ножи, которые, судя по рекламе, были гарантированно безопасны для детских пальчиков. Уговорив семью купить два ножа, продавщица предложила девочке розовый нож, а ее брату красный или синий на выбор. “Я тоже хочу розовый”, – сказал парень. Пока я наслаждалась моментом, мой старший сын подошел к прилавку.

“Если я отрежу себе палец вашим ножом, вы дадите мне его бесплатно?” – спросил он продавщицу. В ответ женщина раздраженно попросила его уйти и не мешать ей работать. “Ну конечно, – подумала я. – Ведь она так занята укреплением гендерного разрыва при помощи своего бесполезного пластмассового мусора”.

Если вы покупали детские игрушки в последние несколько десятилетий, то не удивитесь, узнав, что детские ножи должны быть строго разделены по цвету для мальчиков и девочек. Как и многие другие игрушки – ведь очевидно существует два типа детей. Иногда те, для кого предназначена игрушка, указываются сразу: полки или страницы электронных каталогов четко обозначены – для мальчиков или для девочек. Иной раз намеки не менее ясны. Игрушки ярких, насыщенных цветов, представляющие исключительно мужские фигуры, с фотографиями увлеченных ими мальчиков на коробках, окруженные стеной схожих маскулинных изделий, направленных на действие, состязание, доминирование и конструирование, ничем не показывают, что они предназначены для всех, без учета гениталий. Так же обстоит дело и с печально известными “розовыми полками”: нельзя сказать, что маркетологи мучились, стараясь, чтобы ребенок не понял, что эти игрушки не для него2.

Неудивительно, что сегментированный по полу рынок игрушек провоцирует множество кампаний против, а также жесткую критику со стороны родителей, политиков, ученых, маркетологов и даже самих детей3. Но некоторые считают это пустой политкорректностью. Например, в комментарии Atlantic по поводу каталога игрушек с фотографиями детей, играющих и традиционно, и нестереотипно (например, мальчик с пупсом), Кристина Хофф Соммерс пишет, что “[мальчики и девочки] разные, и только радикальная и подкрепляемая коррекция поведения может значительно изменить их изначальные предпочтения в игре”4. Кстати о взгляде маркетолога: Том Нокс, президент DLKW Lowe, утверждает: “…ожидание, что маркетологи будут игнорировать базовые и глубокие различия в своей аудитории, выглядит необдуманным и непрактичным”. (По-простому, под “аудиторией” понимаются “люди, которые, мы надеемся, будут покупать наше шмотье”.) Нокс полагает, что “всегда будет место гендерно-специфическим игрушкам, гендерноспецифически рекламируемым, отдающим дань гендерным различиям, не нарушая равенство”5. Эленор Гилмур, занимавшаяся изучением потребительского рынка и развитием бренда в DC Thomson, в той же статье сказала: “…если мы как маркетологи не сможем признать эти различия, мы не сможем понять нашу аудиторию и предоставить ей услуги и продукты, которые она хочет”.

Некоторые ученые между тем приплетают сюда эволюцию, заявляя, что маркетологи действуют исходя из инстинктивного понимания эволюционных различий. В статье, озаглавленной “Интуитивные эволюционные представления в маркетинговых приемах”, например, авторы замечают, что “некоторые люди, возможно, хотят, чтобы маленькие мальчики были менее состязательными”, но затем риторически вопрошают:

Но кто будет более успешен на рынке: фирмы, которые апеллируют к склонности мальчиков состязаться друг с другом, или те, кто предлагает им играть в дочки-матери?6

Сходным образом в книге “Эволюционные основы потребления” эволюционный психолог Гэд Саад из Университета Конкордия утверждает: “…желая максимизировать прибыли, [компании по производству игрушек] создают продукцию, которая достигает успеха в бесчисленных культурах по поло-специфическому принципу”7. Это мнение поддерживает журналист Джеймс Делингпол из Sunday Express, который пишет, что “задача игрушечного бизнеса – получать прибыль, а не заниматься социальной инженерией”. Вдумчивые читатели могут удивиться, почему философию свободы в гендерно-нейтральном маркетинге называют “социальной инженерией”, в то время как полки с игрушками, диктующие, какие игрушки кому предназначаются, считаются естественным состоянием дел. Но Делингпол продолжает жаловаться. Гендерно-нейтральный маркетинг бессмыслен, говорит он, так как “эти XX– и XY-хромосомы в итоге возьмут верх”8. Короче, призывы к гендерно-нейтральному маркетингу некоторыми приравниваются к требованиям, чтобы игрушечные компании разорились, перестав учитывать истинную природу мальчиков и девочек.

Несколько лет назад в предрождественской суете австралийский сенатор Ларисса Уотерс из партии зеленых влетела в самую гущу этих дебатов, запустив кампанию против гендерного разделения игрушек9. Уотерс не просто заявила, как многие, что “воображение ребенка не должно быть ограничено старомодными стереотипами”. Эти “изжитые стереотипы, – говорила она, – закрепляют гендерное неравенство, которое подпитывает многие серьезные проблемы, такие как домашнее насилие и гендерная разница в оплате труда”10.

Реакция на это была моментальным напоминанием, что называть гендерные дебаты “оживленными” – все равно что описывать поверхность солнца как “теплую”. Уотерс поносили на первых полосах газет и в государственных кабинетах. Австралийская газета Daily Telegraph вышла с передовицей “Зеленые объявили войну Барби”, а подзаголовок сообщал о безумии этой политической партии: “Они, очевидно, рехнулись: утверждают, что детские игрушки способствуют домашнему насилию”, и статья была снабжена картинкой, на которой Уотерс и член парламента от партии зеленых были изображены с телами Барби и игрушечного солдатика11. Известный австралийский детский психолог Майкл Карр-Грегг дал комментарий: “Эти гендерные различия встроены в мозг”, добавив, что “заявление, будто игрушки как-либо связаны с домашним насилием, на мой взгляд, серьезный перегиб. Это похороны здравого смысла”12. Сенатор от либералов предположил, что Уотерс “перепила эг-нога, перед тем как выступить с этой идеей”13. И судя по комментариям на радио, тогдашний премьер-министр Австралии, Тони Эббот, выразил позицию большинства, когда сказал, что не верит “в такую политкорректность”. Его совет: “Пусть мальчики остаются мальчиками, а девочки девочками – такова моя философия”14.

Поддержка гендерного маркетинга игрушек выражалась следующими словами: “изначальные предпочтения в играх”, “базовые и глубокие различия”, “встроены в мозг”, “эти XX– и XY-хромосомы”, “полоспецифический”, “отдавать дань гендерным различиям”, “пусть мальчики остаются мальчиками, а девочки девочками”. Предполагается, будто мальчиков естественно, повсеместно и неизменно привлекают “мальчуковые игрушки”, так как это сформировавшиеся в процессе эволюции, постоянные, имеющие биологическую основу черты характера: склонность к риску, состязательность, доминантность, стремление завоевывать мир. По тем же причинам девочек неизбежно притягивают “девчачьи игрушки”, так как в их природе заложено заботиться о других и следить за своей внешностью. Так чем плох маркетинг, который просто соответствует этим разным характерам, и зачем нужен политкорректный маркетинг, который будет игнорировать их? Что дальше? Реклама, продающая хоккейные клюшки кошкам?

Если исходить из позиции Тестостерона Рекса (что пол – это мощная, поляризующая сила развития), такой взгляд вполне оправдан. Но, как мы убедились, Тестостерон Рекс не выжил в эволюции науки о поле и обществе. Из первой части книги мы узнали, что между видами и внутри одного вида биологический пол не имеет прямых последствий для мужских и женских ролей. Осеменение оказывается не столь биологически дешевым предприятием, как люди порой до сих пор думают, а соревнование и социальное доминирование не чуждо и женскому роду. Принципы Бейтмена пока еще держатся, но они не всесильны и не повсеместны. Множество разных социальных, физиологических и экологических факторов делают половые роли динамичными, а порой даже обратимыми.

Это особенно наглядно, когда дело касается нашего вида: за всю эволюционную историю нам откровенно не удалось достичь консенсуса по вопросам спаривания и воспитания детей. Конечно, в каждой работе по эволюции человека признается сильное влияние на сексуальность физической, социальной и культурной среды. Но, возможно, гораздо реже признается тот факт, что наше половое поведение уникально неэкономично: мы наслаждаемся непродуктивным сексом больше, чем любой другой вид. Если бы человечество было фабрикой по производству младенцев, всех бы просто уволили. Значительные временные и энергетические затраты на зачастую нерепродуктивный секс указывают, что нашей целью больше не является воспроизводство, как мы убедились в главе 3. Поэтому для понимания сексуальности требуется “воссоединить гениталии с личностью”, как выразилась Кэрол Тэврис15. Для нас секс – не средство, с помощью которого объединяются два подходящих репродуктивных потенциала: мы хотим секса как личность, со всей нашей уникальной, вылепленной культурой индивидуальностью, с другой личностью, в конкретном культурном, социальном и экономическом контексте. Возможно, поэтому предпочтения людей из других культур и даже кругов общения могут показаться столь загадочными.

Второе важное следствие нашей неэффективной сексуальной практики – нарушение предположительно универсального принципа, что свобода мужчин от тягот беременности, родов и грудного вскармливания должна подталкивать их к вождению “мазерати”, охмурению дам и невниманию к детям. Якобы именно экономика репродукции помогает мужчинам больше, чем женщинам, преуспевать и спариваться направо и налево, но слишком легко переоценить вероятную окупаемость мужских инвестиций. В реальности в отсутствие экологических, социальных, экономических и законодательных условий, которые разрешают гаремы, мужчине придется побегать, чтобы народить больше детей, чем у верного мужа и отца. Так с чего нам думать, что репродуктивный потенциал крохотной горстки мужчин в отдельные моменты истории является основой мужской природы, что в сексуальных стремлениях каждого мужчины проявляется начинающий Чингисхан?

Это разнообразие возможностей для мужчин иллюстрирует уникально коварную проблему развития, которую нам, людям, пришлось решать. “Новорожденный человек должен быть готов присоединиться к любой культурной группе на земле, не выбирая ее”, – говорит эволюционный биолог Марк Пейджел16. И наши гены не знают заранее, каковы будут представления культурной группы о надлежащих ролях мужчин и женщин. Маленькая девочка может родиться в обществе, которое ожидает, что она будет играть на пианино и вышивать, учиться в университете, проходить в день десятки километров, чтобы принести домой воды, выращивать урожай, ухаживать за животными, выделывать шкуры, охотиться, – а став взрослой, будет жить в целомудренной моногамии или же с двумя-тремя мужьями одновременно. Маленький мальчик может стать мастером музыкальных инструментов, мясником, гончаром, может плести сети, доить скот, заниматься инвестиционным менеджментом или заботиться о детях – а его будущей женой окажется тринадцатилетняя девочка или тридцатилетняя женщина, состоявшаяся в профессии. Некоторые виды будущих ролей, конечно, более вероятны в разных обществах, но возможно все17. И независимо от нашего биологического пола, жизнь, скорее всего, потребует, чтобы все мы в какой-то момент начали заботиться о других, рисковать, конкурировать за статус, ресурсы и любовников.

С чего тогда нам считать, что половой отбор зафиксировал в наших генах рецепт “женского” и “мужского” мозга, создающего отчетливые женские и мужские характеры соответственно? Конечно, различные генетические и гормональные аспекты биологического пола должны координироваться надежно и директивно, когда дело касается репродуктивной системы. Но все остальное за пределами гениталий лучше не связывать обязательствами и пустить их влияние на мозг и поведение на самотек, чтобы характеристики пола обращались ко множеству других ресурсов, которые требуются для развития личности.

Иными словами, настоящая загадка развития – не та, которую так убедительно решает для нас Тестостерон Рекс: как пол создает мужчин, которые, под внешним культурным лоском, вечно, универсально и неизменно такие, а женщины – эдакие. Настоящая проблема заключается в том, как пол (обычно) создает принципиально разные репродуктивные системы, при этом позволяя различиям в мужском и женском поведении быть незначительными: качества частично совпадают и остаются мозаичными, а не категориально разными; зависящими от контекста, а не фиксированными; разноплановыми, а не однородными.

Мы убедились во второй части книги, что некоторое понимание, как нам удается этот хитрый трюк, пришло к нам в результате значительного научного сдвига. Вопрос “Как эти половые различия в мозге или гормонах подвигают мужчин и женщин по-разному думать и вести себя?” всегда казался естественным. Это единственный вопрос, который можно задать, когда вы попадаетесь на удочку Тестостерона Рекса. Но не менее важный вопрос – почему мужчины и женщины могут столь часто вести себя похоже, несмотря на биологические различия. Когда мы замечаем, что девочки и женщины порой рискуют и соревнуются так же сильно, как мальчики и мужчины; когда понимаем, что люди обладают уникальной смесью “маскулинных” и “феминных” характеристик мозга и гендерно-специфичных качеств, становится ясно, что биологический пол не может иметь столь же мощный эффект на мужское и женское поведение, как на мужскую и женскую анатомию. И когда мы уже не можем заключить, что половые различия велики, мы начинаем задаваться вопросом, не компенсируют ли одни половые различия другие, делая оба пола похожими, а не различными.

Новая позиция науки помогает объяснить, как пол может столь гибко и ловко влиять на человеческое развитие: растет интерес к тому, как гендер воздействует на связанные с полом факторы, например тестостерон. Энн Фаусто-Стерлинг советует: “Думайте в терминах развития. Помните, что живые тела – динамические системы, которые развиваются и меняются в ответ на социальные и исторические контексты”18. Тестостерон меняет тела так же, как и мозг, и это значит, что, даже если вы меряете пальцевый индекс человека, вы собираете данные не просто об эффектах “пола”, но потенциально регистрируете суммарный эффект: как на более (или менее) маскулинную внешность этого человека реагируют другие, глядя на него через гендерные линзы. Так же и циркулирующий тестостерон не отражает “чистый” пол. В главе 6 мы убедились, что социальный контекст, опыт и субъективный смысл ситуации могут изменить уровень тестостерона – а заодно отменить его влияние на поведение или компенсировать его отсутствие. Зачастую эти гендерно-специфичные феномены – человеческая особенность: мы обладаем уникальной способностью менять себя, если нам так захочется.

Эти гендерные конструкты лежат в основе нашей системы развития, подводя нас к пониманию сложных взаимодействий между полом, гендером и обществом. Как мы видели в главе 4, у животных система развития, являющаяся производной места, родителей, сверстников и других факторов, которые каждый индивид наследует вместе с генами, играет ключевую роль в развитии адаптивного поведения19. В этом смысле, мы похожи и не похожи на других животных. Наша “сложная и разнообразная культура… напоминает культурные традиции животных так же, как кантата Баха напоминает гориллу, бьющую себя в грудь”, замечает Пейджел20. Некоторые эволюционисты утверждают, что именно эта уникально человеческая черта нашей системы развития вместе с другой особой ключевой человеческой характеристикой – адаптивной способностью учиться у других в нашей социальной группе делает возможным поразительное разнообразие стилей жизни. Уже в нежном возрасте двух лет мы согласуем свое поведение с поведением наших сверстников: заметьте, даже другие человекообразные приматы так не “обезьянничают”21. В частности, мы заточены учиться у тех, кто престижен, успешен или похож на нас в чем-то важном, с кем мы себя идентифицируем и от кого мы усваиваем культурные нормы22. Гендерные конструкты проникают почти в каждый аспект этого культурного наследия. Это не какие-то сомнительные концепции, сфабрикованные учеными, не верящими в биологию и эволюцию: они являются частью и того и другого. Каждый новорожденный человек наследует гендерные конструкты как обязательную часть своей системы развития: гендерные стереотипы, идеологию, роли, нормы, иерархию, которые передаются через родителей, сверстников, учителей, одежду, язык, СМИ, ролевые модели, организации, школы, институты, социальное неравенство… и, конечно, игрушки23.

Позиция Т-Рекса по поводу “мальчуковых” и “девчачьих” игрушек нам уже известна: розовые и голубые цвета отражают предпочтения “женского” и “мужского” мозга, которые кардинально различны по большей части благодаря тестостерону. Чтобы подкрепить эту точку зрения, защитники гендерно-специфичного маркетинга игрушек зачастую ссылаются на более маскулинные предпочтения девочек с врожденной гиперплазией надпочечников. Как вы можете вспомнить из главы 4, это заболевание, при котором в утробе вырабатывается очень высокий уровень андрогенов. А отсюда всего несколько шагов до вывода, что неравенство полов естественно и неизбежно. Но так как Тестостерон Рекс вымер, нам нужно другое объяснение происходящего.

В первый год жизни маленькие мальчики и девочки ничем не показывают, что их мозг настроен на разные радиостанции жизни. Например, в первые недели жизни мальчики и девочки в целом очень сходным образом проявляют интерес к лицам или автомобилям. Хотя исследование Кембриджского университета обнаружило статистически значимые различия между полами24, даже если вы пренебрежете важными методическими недостатками этой крайне рекламируемой работы25, данные различия весьма заурядны: мальчики смотрели на лицо 46 % времени, девочки – 49 %, мальчики смотрели на машинку 52 % времени, девочки – 41 %. Четыре-пять месяцев спустя (это уже более контролируемое исследование) и мальчики и девочки одинаково предпочитали смотреть на людей, а не на предметы26. Различия возникают на втором году жизни, но они все еще довольно слабые. В недавнем крупном исследовании почти сотни двухлеток измерялось, как долго дети играли с куклой и с грузовиком (помимо других игрушек) и как часто они проявляли заботу к игрушке либо манипулировали ей. Около трети времени случайный мальчик играл более “по-девчачьи” (не “по-мальчишески”), чем случайная девочка, как в смысле выбора игрушки, так и способа игры27. И порой в этом возрасте дети играют так же долго, или даже дольше, с контрстереотипными игрушками, чем с теми, которые предназначены “для них”: например, 14-месячные мальчики в одном исследовании играли почти в два раза дольше с чайным набором, чем с грузовиком, поездом и мотоциклами, вместе взятыми (в то время как девочки в этом исследовании проводили одинаковое количество времени с этими “мальчуковыми” игрушками и с куклами)28.

Каким образом дети приходят к более заметным стереотипным предпочтениям игрушек? Культурные эволюционисты и возрастные психологи описывают маленьких детей как “гендерных детективов”29. Дети видят, что категория пола – главный принцип разделения социального мира, и обучаются тому, что значит быть мужчиной или женщиной. Когда они приходят к пониманию своего пола, примерно к двум-трем годам, эта информация приобретает мотивационный смысл: дети начинают “самосоциализироваться” (порой к досаде феминистски настроенных родителей). Предполагается, что не случайно в этот период многие мальчики начинают сторониться розового, а многие девочки – тянуться к нему30. Уже к трем годам, когда дети сталкиваются с тем, как другие малыши играют в новые, гендерно-нейтральные игры и игрушки, они устойчиво выбирают игры, в которых участвуют дети их пола31.

Недавнее исследование, проведенное психологом Кембриджского университета Мелиссой Хайнс, показало, что девочки с врожденной гиперплазией надпочечников, по крайней мере, отчасти имеют более мальчишеские интересы в игре, потому что они менее подвержены влиянию гендерных ярлыков и моделей, чем другие дети32. Здоровые девочки от 4 до ы лет (а также мальчики с врожденной гиперплазией надпочечников и без нее) были примерно на 20–30 % более склонны предпочитать гендерно-нейтральную игрушку, которую им представляли, прямо или намеками, как подобранную специально “для них” (что подтверждает результаты 1970-х и 1980-х годов)33. Напротив, девочки с данным заболеванием были невосприимчивы к информации, что определенные игрушки (как ксилофон или воздушный шарик) предназначены “для девочек”, хотя и помнили, что им это говорилось. Это логично, если принять во внимание их менее устойчивую женскую гендерную идентичность34. В предыдущей книге, “Гендерные заблуждения” (Delusions of Gender), я писала, что исследования девочек с врожденной гиперплазией надпочечников оставляют открытой возможность, что этих девочек привлекают не какие-то неопределенные качества, присущие “мальчуковым” игрушкам и которые нравятся их “маскулинизированному” мозгу, а просто они больше, чем здоровые девочки, идентифицируются с маскулинными играми, какими бы они ни были в определенном месте, времени и культуре35. Сходным образом Ребекка Джордан-Янг указывает, что, пытаясь понять более маскулинные предпочтения этих девочек, мы должны учесть психосексуальные эффекты их болезни: девочки рождаются с атипичными или маскулинизированными гениталиями, и часто они проходят интенсивное медицинское и психиатрическое лечение и обладают физическими особенностями, которые не имеют ничего общего с культурными идеалами женской привлекательности36.

Конечно, интерес ребенка к контрстереотипным игрушкам, как и к нестандартным и гендерно-нейтральным предметам, может быть возбужден видом играющего в них малыша того же пола37. И недавние данные указывают на влияние широко распространенного цветового кодирования гендера. Психолог Ванг Вонг совместно с Мелиссой Хайнс сравнила, как долго мальчики и девочки играли с поездом и с куклой, сначала когда им было от 20 до 40 месяцев, а потом полгода спустя38. Стоит заметить, что в обоих возрастах девочки играли дольше с поездом, чем с куклой (можете сделать какие угодно выводы о последствиях “естественности” ухода за детьми как истинно женского занятия в противовес гораздо лучше оплачиваемой профессии инженера-механика). Но исследователей больше волновал вопрос, влияет ли на детей цвет игрушек. И – о чудо! – половые различия в предпочтениях игрушек были меньше, когда детям давали розовый поезд и голубую куклу, а не те же самые игрушки в стереотипной раскраске. Вообще, в чуть более старшем возрасте те же мальчики и девочки демонстрировали средние и высокие различия в количестве времени, проведенном за игрой с голубым поездом и розовой куклой, но малые и статистически незначимые – при игре с розовым поездом и голубой куклой39. Какую бы роль в пересекающихся предпочтениях мальчиков и девочек ни играл тестостерон или другие аспекты биологического пола (а есть и другие возможные объяснения), все это весьма затруднительно объяснить Тестостерону Рексу. Есть некоторое несоответствие в том, что якобы имеющее глубокие биологические основы, развившееся в процессе эволюции поло-специфическое поведение оказывается противоречивым и непостоянным в своем выражении и столь легко отвергается при перекраске игрушек.

В реальном мире дети начиная с рождения постоянно сталкиваются с гендерными подсказками и указателями: гендерные стереотипы транслируются через рекламу, подбадривающие или неодобрительные слова, мимику и жесты окружающих, магазины игрушек и стили упаковок, фильмы и телепередачи, половую сегрегацию взрослых социальных ролей и так далее. Конечно, эти многочисленные воздействия ложатся не на чистый лист: все дети разные, у каждого свои склонности и свое понимание происходящего. Каких-то детей воздействия не затронут, а каких-то изменят. (Любопытно, по-видимому, дети с более сильными “гендерными линзами” особенно подвержены влиянию стереотипной информации40.) Некоторые гендерные послания будут тянуть ребенка в разные стороны, и ни одно воздействие не будет слишком сильным. Но они накапливаются. И они потенциально объясняют, как развиваются отчетливые половые различия в предпочтениях игрушек, когда дети укрепляются в понимании, к какому гендеру они относятся. Гендерно-специфичная система развития достигает того, на что не способен пренатальный тестостерон.

Этот вывод, кстати, идеально соответствует заявлениям, что в нашем эволюционном прошлом женщинам и мужчинам было удобно иметь противоположные роли: женщинам подходило заботиться о детях, а мужчинам – орудовать копьями и убивать. Он сопоставим с тем фактом, что данное положение дел является обыденным в разных обществах. И он превосходно сочетается с тем, что сейчас все обстоит совершенно иначе – и будет иным в дальнейшем.

Как объясняет Пол Гриффитс, в эволюционной биологии считается общепризнанным, что даже адаптивные черты, которые повышают репродуктивный успех, могут принимать разные формы в зависимости от условий среды41. Эволюционная психология, например, использует для описания этого феномена метафору музыкального автомата: различные возможные поведенческие “мелодии” встроены в гены, и какая из них начнет “проигрываться”, зависит от обстоятельств42. Просто спросите ближайшего к вам жука-носорога. Самцы цихлид из главы 6 являются другим ярким и еще более динамичным примером. Разовьется ли самец в доминантную рыбку – физически, поведенчески и гормонально, – зависит от его социальной ситуации и территориальных владений. Рыбка, которую помещали в аквариум к самцам помельче, начинала доминировать, а рыбка без территории спаривания оставалась в подчиненном положении, и ее гормоны соответствовали ее статусу. Или вспомните самок сверчков из главы I, которые состязаются за самцов с питательной спермой, когда времена тяжелые, но расслабляются и становятся разборчивыми, когда жизнь легка. Или завирушки лесные, чьи половые нравы весьма непостоянны и зависят, помимо прочих факторов, от расположения их территорий спаривания. Эти животные определенно ведут себя адаптивно, но это поведение, очевидно, не фиксировано генами или природой. Мы можем заключить из этих примеров, что, если определенный тип поведения адаптивен в каких-то условиях, это еще не значит, что он фиксирован и разовьется в любом случае.

Но как насчет стандартных адаптаций, которые мы наблюдаем у разных видов независимо от социальных и средовых ситуаций? Разве это не проявления генетически наследуемых качеств? Не обязательно. Вспомните матерей-крысих из главы 4, которые усердно лижут аногенитальную область своих сыновей-крысят. Этот странный феномен показывает, что естественный отбор – экономичный процесс, который, помимо генов, опирается на стабильные и надежные ресурсы системы развития. Гриффитс дает другой пример: способность макак-резус распознавать эмоции на мордах соплеменников и успешно разрешать конфликт. Развитие этих навыков, хотя они очевидно высоко адаптивны, зависит от социальньных контактов и взаимодействий в раннем детстве. Но это не страшно, потому что в нормальных обстоятельствах каждая молодая макака-резус из поколения в поколение обязательно получает этот социальный опыт. Как замечает Гриффитс, то, что макакам-резус нужен особый ранний социальный ресурс для развития этой способности, “не оставляет сомнений, что эти способности у взрослых макак есть продукт адаптивной эволюции”43. Безусловно, в случае с крысами материнское вылизывание вносит вклад в развитие чего-то столь же фундаментально адаптивного – полового поведения.

Что все это значит для нас, если принять во внимание колоссальные экологические, технологические, социальные, медицинские и культурные изменения, произошедшие за все время человеческой истории? Джон Дюпре пишет:

Так как условия, в которых развивается наш современный мозг, в корне отличаются от условий, в которых человеческий мозг развивался в каменном веке, нет причин полагать, что результат этого развития хоть сколько-то походил на то, что мы наблюдаем сейчас.

Это, берет он на себя труд объяснить, не значит, что “мозг – чистый лист, что он развивается с безграничной пластичностью в ответ на изменения среды”. Просто важно учитывать роль системы развития в развитии и эволюции: “…мозг формируется набором более или менее стабильных и надежных ресурсов, которые бесперебойно воспроизводятся человеческими культурами”44.

Так неужели даже универсальные, адаптивные черты могут быть преданы забвению при простейшем изменении среды? Рассмотрим эксперимент, в котором ученые вывели два типа мышей, один высокоагрессивный, а второй – с низкой агрессией. Они достигли этого, поместив мышат в социальную изоляцию после отъема от груди, что повышает агрессивные тенденции у некоторых особей. Затем таких мышей, показавших особенно развитые бойцовские качества при встрече с другой мышью четыре недели спустя, скрещивали друг с другом. Так же поступали с наименее агрессивными мышами. Спустя всего семь поколений в рамках этой программы селекционного разведения исследователи успешно создали два типа мышей, которые вели себя совершенно по-разному. Мыши, выращенные в изоляции, вели себя как бандиты и были в 6 раз более агрессивны, чем другая группа. Спустя 39 поколений две линии различались еще сильнее. Агрессия стала устойчивой, “адаптивной” чертой в антагонистическом мышином роду (ученые подменили собой естественный отбор, увеличив репродуктивный успех большинства агрессивных мышей). Но вот что примечательно. Несмотря на наследие 38 предков, взрощенных агрессивными, последнее поколение мышей-разбойников, воспитанное иначе, чем их предки (с другими мышами, а не в изоляции), оказалось не агрессивней мышей, которых на протяжении нескольких поколений растили ласковыми45. Простая, но критичная перемена в системе развития сводила на нет стандартную “адаптивную” черту.

Вот другой пример, который многие работающие матери сочтут вдохновляющим. Мы знаем из главы 2, что производство спермы не исключает заботы о потомстве. Однако у крыс (как у большинства млекопитающих) при учете всех плюсов и минусов оказывается более адаптивным предоставить воспитание матерям. Из-за этого мы можем считать само собой разумеющимся, что самцы в силу своего пола не способны заботиться о потомстве. Мы можем даже предположить, что в процессе полового отбора они потеряли или никогда не приобрели биологическую способность быть родителями, что этого нет в их генах, гормонах или нервных путях. Нет этого в мужской природе. Но не забудьте, что одна стабильная черта системы развития крысы-самца – крыса-самка, которая заботится о малышах. Что происходит, когда ученый в контролируемых лабораторных условиях симулирует первую волну феминистского движения грызунов, помещая самцов в клетки с крысятами, но без самок? Очень скоро вы увидите, что самец начинает опекать малышей так же, как это делали бы их матери46. Феминизм – половой отбор:1-0

Какими бы удивительными ни казались эти два примера, они идеально соответствуют современному взгляду на эволюцию – но не тому, как большинство из нас привыкло думать об адаптациях. Гриффитс объясняет, что когда мы говорим, например, про “врожденные’’ половые различия в детских предпочтениях игрушек, мы обычно вкладываем в это три разных смысла. Во-первых, мы имеем в виду, что предпочтения мальчиков и девочек являются отражением эволюционной адаптации: девочки любят кукол, потому что они приспособлены заботиться о младенцах; мальчики любят игрушечные грузовики, потому что, наверное, они тоже движутся, как копья или звери во время охоты. Второе допущение мы обычно делаем, когда подразумеваем, что “врожденный” значит “фиксированный”. В случае с игрушками мы имеем в виду, что ни феминистское воспитание, ни гендерно-нейтральный маркетинг не могут свести на нет эти врожденные интересы. И в-третьих, мы часто полагаем, что предпочтение стереотипных игрушек если не универсально, то, по крайней мере, типично для мальчиков и девочек. Мы вкладываем эти три смысла в слова “пусть мальчики останутся мальчиками”. Традиционалистское мышление приводит нас к тому, что мы смешиваем эти три

биологических качества: адаптивность, фиксирован-ность и типичность, утверждает Гриффитс. Мы склонны полагать, что если поведение или признак являются адаптивными, то они также фиксированы и типичны. И наоборот, если кажется, что признак типичен (или универсален), то он должен быть фиксирован и, возможно, адаптивен. Поэтому так много зависит, политически и социально, от научных вопросов вроде “Во всех ли обществах мужчины имеют более высокий статус?” и “Действительно ли в разных культурах мужчины более склонны к промискуитету, чем женщины?” Конечно, иногда эти три биологических качества действительно объединяются: например, когда дело касается мужской и женской репродуктивной системы. Женская репродуктивная система является неотъемлемой характеристикой феминности: она адаптивна, развивается относительно одинаково в разных средовых, физических, социальных и культурных условиях и крайне типична (хотя и не универсальна) для биологического женского пола. Но, в соответствии с общепризнанным принципом науки о развитии, адаптивность, фиксированность и типичность не обязательно идут рука об руку. То, что признак обладает одним качеством, не значит, что у него есть и другие два или хотя бы одно из них. Поскольку, например, развитие адаптивных признаков опирается на всю систему развития, а не только на гены, значимая перемена во внешней системе развития может изменить адаптивное поведение: как в случае с крысами-отцами, которые стали заботиться о крысятах, когда их поставили на место матери, – то есть адаптивные черты не всегда развиваются вне зависимости от условий. Адаптации также не обязательно являются типичными. Эволюция порой создает разные формы адаптивного признака: как в случае жуков-носорогов, которые могут щеголять в доспехах и отличаться воинственностью или оставаться безрогими и считать, что скромность – лучшая доблесть. И поведение тоже может быть типичным, не являясь адаптивным или фиксированным. Даже наблюдая общество, в котором все женщины носят платья, нам не стоит заявлять, что это фиксированная поло-специфичная адаптация.

Это разведение понятий означает, что ответ на вопросы вроде “Является ли мужская склонность к промискуитету, рискованному поведению и конкуренции адаптацией для достижения репродуктивного успеха, закрепленной в процессе полового отбора?” просто неприменим к современности и к будущему: будто бы, если ответ “да”, то “пусть мальчики останутся мальчиками”. Но когда мы думаем о социальных группах в эссенциалистском ключе, различия между ними представляются нам “большими, непреодолимыми, неизбежными, неизменными и установленными природой”, как полагает психолог из Мельбурнского университета Ник Хэслем47. Те, кто рассуждает о гендере с этих позиций, более склонны поддерживать гендерные стереотипы, которые являются основой намеренной и ненамеренной дискриминации на рабочем месте48. Они поддерживают традиционное воспитание49. Они придерживаются взгляда, что мужчина в гетеросексуальном браке должен зарабатывать больше женщины50, и ожидают традиционного компромисса между работой и заботой о детях51. Женщины, которых убедили принять эссенциалистскую точку зрения на гендер, становятся более подвержены “угрозе подтверждения стереотипа”: вследствие негативных стереотипов о женщинах у них снижается производительность и интерес к традиционно маскулинным сферам деятельности52. Гендерное эссенциалистское мышление способствует более терпимому отношению к сексуальным преступлениям53, люди с такими взглядами меньше поддерживают прогрессивную гендерную политику и чувствуют себя более уверенно в своем статус-кво54.

Вот почему данные, что пол не “фиксирует” поведение как “сущность”, так важны. Напротив, генетические и гормональные компоненты пола взаимодействуют с другими элементами системы развития, включая наши представления о гендере. С эпохи плейстоцена в этой системе развития происходили важные перемены: появлялись законы, менялись общественное благосостояние, налоги, достижения медицины, происходила индустриализация и так далее. И в то время как мужская и женская репродуктивные системы оставались прежними на протяжении всей человеческой истории, система развития менялась: появилась контрацепция, были законодательно закреплены равные возможности, отпуск по уходу за ребенком для отца, гендерные квоты – а также менялись мозг, гормоны, поведение и роли.

Как мы уже видели, когда происходит какое-то крупное событие, изменения в гендерно-специфическом поведении могут быть значительными. В наших постиндустриальных обществах надежная контрацепция и технологии снизили значимость физических различий межу полами, и это привело к быстрому смешению половых ролей, как указывают Венди Вуд и Элис Игли55. Женщины ворвались в такие традиционные мужские сферы, как юриспруденция, медицина, бухгалтерский учет и менеджмент. Хотя движения мужчин в традиционно женские сферы вроде воспитания и образования детей младшего возраста при этом не наблюдалось, этого можно было ожидать исключительно по причине непривлекательно низких статуса и оплаты “женского труда”56. Или возьмем другой пример, который Джордан-Янг приводит в “Мозговом штурме” (Brain Storm): всего 30–40 лет назад ученые считали множество видов полового поведения отличительно мужскими: инициацию секса, сильное физическое желание, мастурбацию, эротические сны, возбуждение от порнографии. Едва ли будет преувеличением сказать, что “сексуальность сама по себе считалась маскулинной чертой”57. Женское сексуальное воображение было ограничено “свадебными фантазиями” (предположительно не разновидности “Ах, преподобный!”). Что до современного миллиардного рынка вибраторов58, для психобиологов того времени это бы, скорее всего, свидетельствовало о катастрофической эпидемии анормальной женской сексуальности. “Находясь по эту сторону сексуальных революций XX века, легко упустить из виду, сколько всего изменилось и как быстро”59, – замечает Джордан-Янг.

Что это значит для мечты о более сбалансированном обществе, где больше мальчиков играют в куклы и больше отцов заботятся о детях, больше женщин работают в науке и занимают руководящие посты? Философ из Университета Далхаузи Летиция Мейнелл пишет:

С биологической точки зрения, наши действия и мироощущение развиваются и могли бы быть иными при других вмешательствах в развитие в различные периоды наших жизней. Если кто-то хочет изменить распределение определенного признака в популяции, задача состоит не в преодолении природы, но в перестройке системы развития60.

Хотя это оптимистичное послание: перестройка системы развития – нетривиальная задача. Как ни странно, богатое, незыблемое культурное наследие, которое позволяет нам как виду быть столь адаптивно разными, одновременно упрямо сопротивляется изменениям. Если вы хотите, чтобы самец крысы заботился о своем крысенке, вы можете просто подкинуть малыша ему в клетку. Перестройка гендера в человеческой системе развития требует реконструкции социальных структур, ценностей, норм, ожиданий, схем, взаимодействий, институтов и убеждений, которые населяют наш разум, и все это влияет на нашу биологию, взаимодействует и переплетается с ней. Вот почему все это называют социальными конструктами, а не, скажем, “социальным лего”. Социальные конструкты строятся на совесть: можете вытащить пару кирпичей там и тут, но структура устоит. Их нелегко разобрать и перестроить по-новому.

Возьмем домашнее насилие. Почему человек, обычно мужчина, нападает на партнершу или свою бывшую? Эксперты указывают на длинный список факторов: это и жесткие гендерные стереотипы, которые сурово прописывают надлежащие женские роли и обязанности, и гипермаскулинные нормы, и общественное оправдание насилия по отношению к партнершам, пробелы в законодательстве, позволяющие преступнику уйти от ответственности, экономическая зависимость многих женщин от своих партнеров, общество, которое приписывает женщинам более низкий статус по сравнению с мужчинами, и слабое финансовое и политическое участие правительства в решении этой проблемы61. То есть если мы хотим снизить число мужчин, бьющих женщин, нам нужно хорошенько коллективно поработать. Если бы у агрессивных мужчин просто был высокий тестостерон, решить задачу было бы гораздо проще.

Так что нам теперь думать об этих гендерно-кодированных полках с игрушками и о голубых и розовых пластмассовых ножах, которые продают на школьных ярмарках?

Год спустя, перед Рождеством, австралийский сенатор Уотерс вновь связала жесткие гендерные стереотипы, которые продвигает сегрегированный по полу рынок игрушек, и кажущиеся далекими от них социальные вопросы, такие как гендерное неравенство в оплате труда и домашнее насилие62. Вновь ее облили презрением. Но подумайте о гендерном маркетинге игрушек не как об отражении мальчишеской и девчачьей природы, но как об элементе системы развития.

Как раз в то время, когда дети усваивают культурные смыслы и нормы, гендерный маркетинг подчеркивает пол как критически значимое социальное различие63. Продавщица со школьной ярмарки не учла ничего, что было общего у ее клиентов: что они из одной семьи, примерно одного возраста, одной национальности, тот счастливый факт, что их мать не считает порезанные пальцы неизбежным и важным опытом их взросления, – а вместо этого выделила одну характеристику, по которой они различались, их гениталии. И в то время как цветовое кодирование любой игрушки или изделия сообщает именно это, когда эти гендерные указатели также связаны со стереотипными видами игрушек и изделий, это служит не менее важной цели усиления стереотипов: мужчины “плохие, но крутые” хозяева мира, а женщины “прекрасные, но слабые” воспитательницы64. Эти гендерные стереотипы действуют в течение всей жизни, проявляясь и как ожидания мужского и женского поведения, и как гендерные нормы, диктующие двойные стандарты для женщин и мужчин. Они влияют на интересы людей, “я”-концепцию, производительность и уверенность в своих силах в гендерно-специфичных сферах деятельности. Гендерные стереотипы и нормы также являются основой сознательных и несознательных форм половой дискриминации, например предвзятых оценок производительности и потенциала человека, социальных и экономических санкций против людей, чье поведение им не соответствует65. Гендерные стереотипы и нормы могут вредить и мальчикам и мужчинам и ограничивать их. Но гендер – это иерархия. Чем выше престиж маскулинности, рассуждают некоторые, тем чаще многие девочки с 6 до 12 лет начинают избегать “девчачьих” игрушек и игр, которые прежде им вроде бы нравились, чтобы стать “как мальчишки”, хотя очевидно отсутствуют мальчики, надеющиеся стать “похожими на девочек”66. И поскольку традиционно мужские профессии и роли обычно ассоциируются с большим престижем и лучше оплачиваются, чем столь же квалифицированные женские, гендерные стереотипы и нормы особенно вредят женщинам финансово и профессионально. Как ни печально, неосознаваемая гендерная предвзятость сейчас считается таким препятствием к справедливому повышению и удержанию женщин на должности, что организации постоянно инвестируют время и деньги в тренинги по ее уменьшению, – и все же мы рьяно закладываем ее основы в наших детей с момента их рождения.

Так чего мы хотим? Общество, которое искренне ценит равные возможности развития, занятости, экономического благополучия, безопасности и уважения, невзирая на пол? Если так, это явно противоречит посланиям маркетологов. Как замечают психологи Шейла Каннингем и Нил Макрей, цветовое кодирование игрушек “представляется несоответствующим эгалитарным целям, которые так ценятся современным обществом”67.

Рынок игрушек, очевидно, всего лишь одна из многих нитей, вплетающих гендер в систему развития. Ни один фактор не имеет решающее значение в создании полового неравенства. Каждое воздействие невелико, состоит из бессчетного количества мелких влияний. Поэтому всё: розовая упаковка куклы, сексистская шутка, исключительно мужская экспертная группа, – всё кажется обыденным и неощутимым. Но именно поэтому важно бороться даже с кажущимися незначительными проявлениями сексизма. Все это накапливается, и если никто не искоренит мелочи, большие проблемы никогда не уйдут. Высшее руководство безусловно обладает максимальной властью изменить ситуацию: либо через постановку целей и утверждение квот, введение аудита заработной платы с целью выявления гендерного неравенства, более щедрого отпуска по уходу за ребенком для отцов, искоренение сексуальных домогательств, переосмысление изображений мужчин и женщин в СМИ, – но все остальные (и нас таких много) тоже могут внести свой вклад: жаловаться на полки с куклами и игрушечной посудой, обозначенные “для девочек”, и научные наборы с ярлыком “для мальчиков”; ходатайствовать, чтобы женские достижения тоже поощрялись деньгами; даже просить пластмассовый нож “не того” цвета. Как лучше задействовать усилия и деньги, чтобы достичь социальной цели, и сколько законов требуется привлечь – безусловно, законные вопросы для обсуждения. Но если мы как общество говорим, что мы за равенство полов, то, когда кто-то набирается смелости и требует изменений – чего-то лучшего, более честного, уважительного и менее сексистского, эти люди не заслуживают обвинений в безумии, истеричности и оголтелой политической корректности.

Итак, опять-таки чего мы хотим?

У людей разные причины желать равенства полов. Кто-то хочет, чтобы меньше женщин оказывались избиты или убиты своими партнерами. Кто-то хочет сокращения огромного разрыва в пенсионных накоплениях, который приводит к нищете несоразмерное число женщин пожилого возраста. Кто-то хочет полового равенства в своих организациях, потому что исследования свидетельствуют о его благотворном влиянии на продуктивность и прибыль. Кто-то хочет, чтобы матери и отцы разделяли поровну заботу о детях, чтобы следующее поколение могло наслаждаться участием отцов в их жизнях и радоваться счастливым родителям. Кто-то хочет легкой жизни для любимых, чьи представления о себе и своем теле не подпадают под строгие бинарные категории мужского и женского. Кто-то хочет, чтобы людям стало легче следовать своим контрстереотипным амбициям. Другие хотят, чтобы талантливые, хорошо образованные женщины, на обучение которых было затрачено много денег, не терялись в профессиональной среде. Кто-то хочет, чтобы семьи с матерями-одиночками были избавлены от тягот и бедности. Кто-то хочет равной представленности полов в правительстве, чтобы интересы девочек и женщин были учтены в государственной политике. Некоторые люди выступают за равенство полов, потому что оно помогает мужчинам: оно снижает требования жить по строгим и порой опасным гипермаскулинным нормам и облегчает ношу “главного добытчика”. Некоторые надеются, что оно расширит понимание мужского успеха и включит в него сферы помимо работы, богатства и сексуальных побед. Кто-то идет еще дальше и надеется, что понимание качеств, ролей и обязанностей как человеческих, а не женских или мужских преобразит сферу работы во благо всем. Другие думают, что равенство полов, возможно, имеет свои плюсы и минусы для мужчин, но мы должны попробовать, потому что это просто честнее, когда власть, богатство и статус разделяются поровну.

А кто-то считает, что равенство полов – это в принципе милая идея, но Тестостерон Рекс свирепо охраняет путь к светлому будущему. Почему? Потому что мужчины с Марса, а женщины с Венеры, женщина не может быть как мужчина, мальчики всегда останутся мальчиками.

Но я никогда не слышала, чтобы кто-то признался в таком взгляде: “Слушай, я согласен, это не очень честно. Это не установлено природой, так что мы могли бы сильно изменить положение дел, если бы хотели. Но мы придерживались полового неравенства тысячи лет, и мне это нравится. Так давай просто оставим все как есть?”

Очевидно, что мы все за равенство полов. Так что теперь?

Мы можем решить, что это слишком трудно и остановиться на полпути. Или же мы можем продолжить проводить наши вежливые, ничего ни от кого не требующие панельные дискуссии о равенстве полов, придерживаться наших добрых намерений, вносить маленькие, никого не оскорбляющие изменения и терпеливо ждать 50 или 100 лет, которые, как говорят, потребуются для достижения равенства на рабочем месте. Но если ни один из этих способов не привлекает, возможно, пришла пора быть менее вежливыми и более резкими, как феминистки первой и второй волны. Они не всегда были популярны, это верно. Но взгляните, чего они достигли без вежливых просьб68. Слова – это хорошо, но порой дела лучше.

Какой из этих путей мы выберем, решать нам: это вопрос наших ценностей, не науки. Хотя современная наука показывает, что одно проверенное решение нам больше недоступно. Пора прекратить винить во всем Тестостерон Рекс, потому что этот король мертв.

Примечания

Знакомство с Тестостероном Рексом

1 Haslam, N., Rothschild, L., & Ernst, D. (2000). Essentialist beliefs about social categories // British Journal of Social Psychology, 39, 113–127. Исследование, проведенное на североамериканских студентах, выявило, что пол – основная социальная категория, особенно с учетом того, что ее видят как “естественную”, данную от природы, постоянную, неизменную во времени и пространстве и дискретную (то есть как категорию с четко очерченными границами).

2 Dupre, J. (2017) A postgenomic perspective on sex and gender. В D. L. Smith (Ed.), How biology shapes philosophy: New foundations for naturalism. Cambridge, UK: Cambridge University Press.

3 Чарлз Дарвин (с. 245–255) определял половой отбор как возникающий из “преимуществ, которое определенные особи получают перед другими особями того же пола и вида, причем эти преимущества касаются только размножения”.

Darwin, C. (1871). The descent of man, and selection in relation to sex. London: John Murray. Упоминается на с. 10001 в Jones, A. G., & Ratterman, N. L. (2009). Mate choice and sexual selection: What have we learned since Darwin? // Proceedings of the National Academy of Sciences, 106 (Suppl. 1), 10001–10008. Согласно Джонсу и Рэттерману, это определение крайне похожее или даже идентично современному определению полового отбора.

4 См., например: Gangestad, S. W., & Thornhill, R. (1998). Menstrual cycle variation in women’s preferences for the scent of symmetrical men // Proceedings of the Royal Society of London B: Biological Sciences, 265 (1399), 927–933; Pillsworth, E. G., & Haselton, M. G. (2006). Women’s sexual strategies: The evolution of long-term bonds and extrapair sex // Annual Review of Sex Research, 17 (1), 59–100.

5 Процитировано в Elgot, J. (July 12, 2014). “We can’t force girls to like science,” says Glasgow University academic Dr. Gijsbert Stoet // Huffington Post. [Электронный ресурс] http://www.huffingtonpost.co.uk/2014/07/12/girlsscience_n_5580119.html (дата обращения 07.08.2015).

6 Yamabiko, M. (May 9, 2015). Women in F1 a question of brawn or brain? // www.crash.net. [Электронный ресурс]

http://www.crash.net/f1/feature/218544/1/max-yamabikowomen-in-f1-a-question-of-brawn-or-brain.html (дата обращения 7.08.2015).

7 Cahill, L. (April 1, 2014). Equal ≠ the same: Sex differences in the human brain // Cerebrum, 5.

8 Это подмечено Дафной Джоел. Например, Joel, D. (2014). Sex, gender, and brain: A problem of conceptualization. В S. Schmitz & G. Hoppner (Eds.), Gendered neurocultures: Feminist and queer perspectives on current brain discourses (pp. 169–186). Austria: University of Vienna/Zaglossus.

9 Пол Ирвинг, цит. по Rettner, R. (January 4, 2012). Men and women’s personalities: Worlds apart, or not so different? // Live Science. [Электронный ресурс] http://www.livescience.com/36066-men-women-personality-differences.html (дата обращения 10.02.2016).

1 °Cahill (2014), там же.

11 Как замечено в Fine, C., Joel, D., Jordan-Young, R. M., Kaiser, A., & Rippon, G. (December 15, 2014). Why males ≠ Corvettes, females ≠ Volvos, and scientific criticism ≠ ideology // Cerebrum.

12 Например, Auster, C., & Mansbach, C. (2012). The gender marketing of toys: An analysis of color and type of toy on the Disney store website // Sex Roles, 67 (7–8), 375–388; Blakemore, J., & Centers, R. (2005). Characteristics of boys’ and girls’ toys // Sex Roles, 53 (9/10), 619–633.

13 Грей Дж. Мужчины с Марса, женщины с Венеры. – М.: София, 2016.

14 Farrel, B., & Farrel, P. (2001). Men are like waffles – women are like spaghetti; Understanding and delighting in your differences. Eugene, OR: Harvest House.

15 Пиз, А., Пиз. Б. Почему мужчины хотят секса, а женщины любви. – М.: Эксмо, 2009.

16 Pease, A., & Pease, B. (2001). Why men don’t listen and women can’t read maps: How we’re different and what to do about it. London: Orion Books.