Помоги проекту - поделись книгой:
Тут-то все и раскрылось…
Вот что я написала о бабушке (конечно, и это из папиного письма — он цитировал меня): «После смерти бабушки мне многое стало казаться несколько в ином свете.
Может быть, это нехорошо, но, говоря откровенно, меня больше тронула смерть человека вообще, чем смерть самой бабушки».
Папа ответил: «Мне стало жутко от этой холодной философской формулы. Я, конечно, понимаю, что на тебя, девушку впечатлительную, не могло не произвести огромного воздействия непосредственное столкновение со смертью, впервые переступившей порог нашего дома. Но бабушка, бабушка, которая выращивала тебя, которая отдавала тебе столько душевных и физических сил, — разве о смерти такой хорошей бабушки, которая была у нас, можно было сказать то и только то, что сказала ты?
Разве утрата самой бабушки не должна была вызвать в тебе какие-то большие, глубокие переживания, непосредственно относящиеся именно к ней? Откуда, Инночка, такая холодность и к чему она?
Дитя мое, мне хочется предостеречь тебя»…
И папа написал мне, что существуют люди, особый тип людей, которые на своей основной и общественной работе просто идеальны, они являются примером для всех, они передовые, лучшие, а вот дома, в личной жизни… Дома они буквально преображаются… В отношении к своим родным, к семье, к близким люди эти становятся сухими, заносчивыми, безразличными, даже бездушными, даже жестокими… О них говорят, что они принадлежат к старшему поколению большевиков и что их нужно еще долго и много воспитывать… Нужно ли распространяться о том, что молодежь не должна следовать примеру этих людей?! Страшись, девочка, недооценки своих близких, и прежде всего родных, каждый из которых готов отдать за тебя самое дорогое, что у него есть — жизнь».
ГОСПОДИ! ВОТ, ОКАЗЫВАЕТСЯ, КТО Я! ВОТ КТО Я!!! ПРЕДСТАВИТЕЛЬ СТАРШЕГО ПОКОЛЕНИЯ БОЛЬШЕВИКОВ!!!
Кто бы мог подумать? Ведь я понятия о них не имела, о представителях этих, а вот…
Но почему, почему же?? Почему это случилось именно со мной? ПО-ЧЕ-МУ?
Но теперь было ясно, почему я была такой бесчувственной в кабинете отца, когда принесла ему свой рассказ. Почему не видела немых страданий мечущегося в комнате загнанного человека, такого родного, самого родного! Почему не понимала его смертельного страха именно за меня (ЗА-МЕ-НЯ!), заставляющего говорить не свое, а что-то совсем чужое, совсем дикое, обалдело-механическое!..
Я была холодна ко всему, кроме ДЕЛА, за которым пришла: получить совет, как закончить рассказ, и все.
ОСТАЛЬНОЕ МЕНЯ НЕ ИНТЕРЕСОВАЛО!
…Мое письмо! Задыхающееся от восторга, с множеством восклицательных знаков!..
О, это я помню!
Оно казалось мне ярким, смелым, умным, а было не только глупым, не только трусливым, скудным по мыслям и чувствам, но — самое страшное! безоглядным и потому — неправедным, хотя… правдивым, именно правдивым, честным, искренним.
Это так, это действительно так: ни одного слова неправды или фальши в нем не было. Но оно было НЕПРАВЕДНЫМ. А это совсем другое, совсем…
Вот в чем дело…
3. КОНФЛИКТ
Своему мужу старшая дочь вручила две прекрасные книги пражского издания, купленные на улице Горького в магазине демократической книги японское классическое искусство, живопись и графика. В одном томе Харунобу, в другом — Сэссю, Мосанобу, Утамаро и Хокусай.
Обложки были в виде красивых твердых папок, которые спереди своеобразно застегивались: маленькие, как бы бамбуковые палочки проходили сквозь двусторонние петли на папках, крепко держась в них.
Конечно, были и всеобщие любимцы семьи — клоуны.
На бирках, висящих на их руках, были написаны имена. Большой, в красно-синей клетчатой кепке, был Эжен, поменьше, в оранжевом колпаке и пышном кружевном жабо — Бим, а совсем маленький, махровый, с обручем в руках — Виктор.
Я передала матери две школьные тетрадки, исписанные мною — стихи Высоцкого из книги «Нерв», которую Юльке удалось достать.
Я сидела ночами в Москве и переписывала эти стихи, и почти весь «Нерв» списала.
А Юлька — так мы называли ее про себя — это вторая жена деда.
С вечера он подготовил жену к операции: искупал и подстриг машинкой наголо — для надевания послеоперационного гипсового скафандра.
Приведя в палату, улыбаясь, сказал: «Котовский».
Утром вместе с анестезиологом отвез на каталке в операционную и с самого начала не стал стоять возле ее дверей, а стал убирать в тумбочке жены, хотя вчера убрал там, и в тумбочке был полный порядок. Из нее, из какой-то книги, выпал небольшой листочек. На нем были написаны слова, все почему-то начинавшиеся с буквы «П»:
палата, подарки, позвонки, перевозчик-водогребщик, парез*, перо жар-птицы, перстень, % голубого неба, Планида, парус. Да: «процент» был изображен в виде своего знака, а «Планида» начиналась с заглавной буквы.
Что все это означало, он не знал, подумал: Какие-то заготовки для стихов. Он спрятал листочек в свою записную книжку — отдаст жене после операции, и тогда уже спросит, что это.
Но после операции было не до листочков…
Совсем плохо ей было, а тут надо было еще перенести (на вторые сутки после тяжелой операции!) надевание гипса, так называемой кранио-торокальный, то есть черепно-грудной, гипсовой повязки, или попросту скафандра, чтобы прижилась трупная кость, вставленная между половинками 4-го и 6-го шейных позвонков — другие половинки были удалены и вместо полностью удаленного 5-го.
Открытыми от этой повязки оставались лишь макушка и лицо, да и то — не полностью… Рот — щелкой, чтобы хоть как-то втягивать в себя жидкую пищу… Да, открытыми были еще молочные железы, богатый ее бюст, как шутя говорили они дома… Ох и тяжело было ему, богатому, в грубых прорезях гипса!
Повязку эту, гипсовый скафандр, предстояло носить три, а то и четыре месяца.
Но что носить, что забегать вперед! Надеть ее надо было, а надевалась она — кому как, конечно, — часа два-три, а потом больше суток сушилась…
Старый гипсовый мастер, гибкий как лоза, худенький Терентич, вначале зашел поглядеть на нее в целом, — как на модель, вернее, болванку, на исходный материал, с которым ему предстояло работать, а материалом этим было предельно измученное почти двухлетней каузальгией тело, к которому невозможно было прикоснуться, так как самое легкое касание — и чем легче, поверхностней оно было, тем сильнее — вызывало эту мучительную жгучую и совершенно ПРОТИВОЕСТЕСТВЕННУЮ боль (Боль, например, при ушибе руки-ноги, уколе пальца и подобном — естественная: она ПОНЯТНА человеку, легко представима, воспроизводима в уме, она лечится, но эта…).
Обычное касание тела одеждой, постельным бельем было настолько тягостным, что дома она ходила почти голой, а если кто-нибудь к ним заходил — надевала особо сшитый — чуть ли ни на одном шве! — широкий халат. Свежие, отутюженные простыни, прежде чем ей постелить, долго и сильно мялись — гладкая ткань переносилась особенно мучительно…
И почти неподвижным был этот материал — из-за тяжелого тетрапареза** и вращательного головокружения…
«Тэк-тэк», — цедил сквозь тонкие губы Терентич, оглядывая ее, голую по пояс, со всех сторон, и щурил левый глаз.
Он тут же сделал разные карандашные наброски возможных, моделирующих формы тела гипсовых ходов — ЭСКИЗЫ — и, показывая ей и мужу, уважительно говорил, что можно «тэк», а можно «тэк»: как ИМ, — он кивал в ее сторону, — больше понравится, но «им» было все равно, и Терентич сказал, что «тогда» будет ОДЕВАТЬ «по своему вкусу». И одел.
Надели все же кранио-торокальную повязку! Причем, без введения наркотиков, которые были здесь показаны, но она отказалась — не переносила.
«Любой мужик за это время раза три бы в обморок хлопнулся», — шепнул мужу ее хирург, присутствовавший при процедуре. А она — ничего, выдержала…
Перед гипсом над было надеть еще подкладочку, чтобы не класть его на голое тело, и не какую-нибудь, а шерстяную — шерстяной такой КАФТАНЧИК!.. А был невероятный июнь, как никогда в Новокузнецке: плюс 35 на улице, а в палате и все 50, так как батареи до сих пор по всей клинике почему-то не были отключены. А у них к тому же была крохотная палата-изолятор — дышать и вовсе было нечем, глаза вылезали…
Операция, которую сделал ей здесь совсем молодой нейрохирург, не только спасла ее от смерти, но одарила вторым рождением — она действительно начала жить заново.
Операция эта нужна была давно, еще до московской, и не только «до» вместо, знай она давно, что с ней, но уж во всяком случае в 69-м, когда эту московскую делали, когда полупараличи рук и ног стали такими тяжелыми, и появилось еще множество других серьезных симптомов… Но профессор, завкафедрой факультетской неврологии их области, известный и вообще в медицинском мире страны, направил ее не в Новокузнецк, а в Москву.
Странно, но ОН ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЛ (!), ЧТО У НИХ ЖЕ В СИБИРИ, СОВСЕМ РЯДОМ, РАЗРАБОТАНА И ХОРОШО ОСВОЕНА КАК РАЗ ТА ОПЕРАЦИЯ, КОТОРАЯ ТОЛЬКО И БЫЛА ЕЙ НУЖНА, ОН ВООБЩЕ НЕ ЗНАЛ, ЧТО ТАКОВАЯ СУЩЕСТВУЕТ (!), ХОТЯ ЕЕ УЖЕ ДЕЛАЛИ ВО ВСЕМ МИРЕ, правда… НЕ в Москве. Однако Москва ЗНАЛА О НЕЙ! Прекрасно знала создателей и первых — теперешних! — исполнителей ее у нас, но, зная, знать не хотела, а сама не владела! Вообще не владела нейропластикой, на которой как раз и была основана эта умная и такая эффективная операция и, главное, абсолютно не травмирующая, как московская, спинной мозг.
Но! Москва не подумала отказаться от этой больной! Не подумала отправить ее назад, в свою Сибирь, в свою провинцию, где был и этот самый Новокузнецк! Нет!
Знаменитый московский нейрохирург сделал ей СВОЮ операцию — не просто бессмысленную, но строго ей ПРОТИВОПОКАЗАННУЮ, и тут же, не отходя от операционного стола, обратил ее в глубочайшего инвалида и мученика. Знай наших!
У нее было врожденное сужение спинномозгового канала на шейном уровне. То есть спинной мозг ее был, по сути, в опасности уже от рождения, но особо уязвимым становился в юные и зрелые годы, когда нагрузка на позвоночник нарастала, — нарастала, следовательно, и возможность травматизации. Эластичность же межпозвонковых дисков (главный элемент в работе позвоночника***) в этом самом активном возрасте чаще всего уменьшалась (диски рано стареют!), что у человека было как бы нормой.
И получалось — не сводились концы! — норма нередко «оборачивалась» болезнью, особой болезнью позвоночника — остеохондрозом.
В условиях же врожденно суженного спинномозгового канала при падении эластичности дисков и нарастании нагрузки на них достаточно и вовсе немногого, чтобы заболевание не только быстрее и пышнее расцвело, но, возможно, дало одно из самых серьезных своих осложнений — сдавление (компрессию) спинного мозга, миелопатию (миело — мозг, патия — состояние. Миелопатия — хроническая компрессия (состояние) спинного мозга): спастические парезы, параличи, слабость конечностей, мышечная атрофия, нарушение чувствительности…
В широком канале, просторном, спинному мозгу «дышалось» легко, — даже большие, грубые изменения межпозвонковых дисков и позвонков — не достигали его, не травмировали.
Свое «немногое» она получила прежде всего на войне, в армии, куда ушла в 17 лет добровольцем.
Все три ее военных года были полны для нее, городской домашней девочки, не просто незнаемой до того, не просто тяжелой, но порой совсем непосильной физической работы, непосильной даже и для крепких деревенских женщин, привычных к тяжелому труду. А ей особенно потому еще так досталось, что она ушла в армию в пору, когда позвоночник не был до конца сформирован (точнее, не был полностью окостеневшим, «взрослым»), что наступало к 23–26 годам, а тут еще этот врожденный дефект… Вот и оказалась её хребтина столь чувствительной к физической нагрузке — и общего характера и к той, что непосредственно касалась шеи: к тасканию на ней здоровенных, тяжелых катушек с кабелем, на шее девичьей, то-о-ненькой, почти начисто лишенной и внешней опоры — развитых мышц…
Знай она о своем неполноценном с рождения позвоночнике, она ДОЛЖНА БЫ всегда! — жить ОСТОРОЖНО, быть БЛАГОРАЗУМНОЙ, ПРЕДУСМОТРИТЕЛЬНОЙ: голову поворачивать тихонько, лучше не поворачивать совсем, а поворачиваться при необходимости всем телом, не заниматься общей физкультурой, — только лечебной, да и то — индивидуально РАЗРАБОТАННОЙ…
Осторожно, совсем немного, работать физически и, конечно, без всяких перегрузок, не играть в любимый волейбол (О Сиршасане и упоминать не станем)… Словом, НЕ, НЕ, НЕ!
…Жить ОС-ТО-РОЖ-НО (ясное дело, ОДНОЙ ЖИЗНЬЮ!)…
Но какие могли быть У НЕЕ осторожность, благоразумие, предусмотрительность??
Так что, слава Богу, что не знала она ничего о своей шее до самого до случившегося, так как помочь все равно бы никто не мог — остеохондроз в нашей стране начали (только начали!) изучать в конце 50-х годов, в их же области — в конце 60-х, да и то — вначале изучали рентгенологи… Операции же в Новокузнецке начали делать лишь в 63–65 гг., то есть высокого мастерства даже и у нейроортопедов еще не было…
Но знай она о своей болезни даже с юности, если бы та была известна, все равно бы ушла на фронт, все равно жила бы как жила… ДИСКОМФОРТ — ее стихия («Я шагаю по канату, что натянут туго-туго между смертью и обычной нашей жизнью дорогой»…), ее органическое состояние, жизнь — грань…
Все, что она делала, действительно всегда было на грани возможности. Со стороны казалось, что вот-вот, и… Но все всегда хорошо кончалось, она не срывалась. И не потому, как некоторые думали, что побеждала себя, а потому, что ее вела Любовь. Она и не давала любому делу (мытью окон до алмазного блеска, подготовки доклада до проработки малой малости, предельной четкости мысли и красоты изложения) превратиться в мучение, в скуку, в утомление, в тоску. ЕЙ НРАВИЛОСЬ ВСЕ, ЧТО ОНА ДЕЛАЛА, хотя «нравилось» не то было слово — она ОБОЖАЛА все!
Вот, например, как заканчивалось одно ее стихотворение, называемое «Я люблю»:
Вернулась она из армии уже больной, но не настолько, чтобы осознавать это всерьез, тем более осознавать всю меру опасности… К тому же обращать внимание на какое-то недомогание В ТО ВРЕМЯ было просто нелепо. Надо было начинать жизнь сначала, жить в крохотной комнатке при мужской школе, где преподавала мама, где ежедневно послевоенные школьники преподносили им множество «сюрпризов», когда, например, влетавший через оконное стекло в тарелку супа камень, был пустяком, когда надо было получать аттестат зрелости — ведь она ушла в армию из 10 класса, не окончив и первой четверти его, поступать в институт… Да и все свои жалобы она легко объясняла тогда недоеданием, усталостью, даже переутомлением, которые действительно были…
Ну а потом — вся дальнейшая ее жизнь — ДВЕ СРАЗУ… Они-то и завершили формирование ее шейного остеохондроза, этой «болезни бухгалтеров», «болезни согнутой шеи» (у нее шея была согнута порой сутками), столь распространенной среди людей, но в общем-то протекающей довольно благополучно. Это — ХОРОШЕЕ заболевание: дает длительные ремиссии (светлые промежутки), иногда бывает лишь эпизодом в жизни, успешно лечится, да и компенсаторные возможности организма велики; смертности же при остеохондрозе практически не бывает.
Такое течение, как у нее, — столь неординарное, небанальное! редкость. Точнее: большая редкость…
Операции при остеохондрозе тоже явление не частое. Здесь важно не пропустить момента необходимости ее. Где остеохондроз хорошо лечат, операции и вообще не бывает.
Процент операции в разные годы разный, что и понятно. В мои времена он был равен примерно 3.
Последним для нее, так сказать, разреушающим фактором оказалась Сиршасана, стойка на голове, на такой голове-шее, где к тому времени уже не было живого места, не было ни одного здорового диска…
Действительно, очень скоро после этих стоек у нее и появились парезы конечностей…
Поразительным тут было еще то, что она умудрилась целый год (!) не только не обращать внимания на болезнь (из страха ОСОЗНАТЬ? от УЖЕ осознанного, и осознанного как НЕПОПРАВИМОСТЬ? Бог ее знает: она ведь была врачом…), но и отвести от себя, от своей походки глаза самых близких людей!
Так был потерян такой важный для лечения год. Так ее любимая Сиршасана, ее гордость, оказалась последней каплей…
…Сиршасана… самая важная из асан…
Сиршасана делается так…..и, прижимая колени к груди, начинаешь выпрямлять тело, поднимая его и ноги к не-бе-сам!
Я была влюблена в Сиршасану… в нечеловеческий свой труд… и добилась… не было тяжело…
Я так насобачилась!..
…сразу в свечу, в вертикаль!
… и мир был прекрасен!
Сиршасана — мое вдохновение!
«Давно я не получал от тебя такого бодрого письма, — писал ей из Москвы отец. — Для меня совершенно неважно, каковы, так сказать, спортивные результаты йоговой гимнастики. Важней всего то, что у тебя хватило силы воли, упорства, чтобы одолеть эти сложнейшие упражнения, и именно это я считаю главным признаком твоего выздоровления».
…В московской клинике, прямо перед моим поступлением, умерли две молодые женщины, по совпадению — тоже врачи и тоже делавшие Сиршасану…
Вот так и получилось, что все шло и пришло к возникновению особого конфликта — диско-медуллярного. То есть конфликта, как явствует из названия, между дисками и спинным мозгом (medulla), дисками совсем уже плохими, разрушенными — с грыжами*, с реактивно возникшими задними костными разрастаниями на телах позвонков над грыжами… В двух местах на рентгене были видны почти сидящие друг на друге подвывихнутые позвонки с неровными тонюсенькими полосочками между ними — остатками дисков…
Грыжи…
Задние грыжи — а у нее были задние — направлялись кзади, именно к спинному мозгу, травмируя, сдавливая его — или непосредственно, или за счет нарушения кровообращения в нем и связках — воистину КОНФЛИКТОВАЛИ! Миелопатия, о которой шла речь, и была прямым следствием этого конфликта. Операция освобождения спинного мозга была у нее срочной — ПО ЖИЗНЕННЫМ ПОКАЗАНИЯМ! Ну а то, что успех ее зависел от ее характера, не знали не только больная и ее муж — их профессор… Да что говорить: знаменитый в стране московский нейрохирург по тому же незнанию считал, что место этой больной здесь, в ЕГО клинике!.. не знал и знать не хотел? А ведь знал! ЗНАЛ!.
…знать не хотел…
Вот так и получилось, что в Москве ей сделали не только ненужную, но губительную операцию, лишив нестабильный ее позвоночник последней опоры, пусть небольшой, но опоры — дужек, образующих заднюю стенку спинномозгового канала, нанесшей ее несчастному спинному мозгу еще одну, самую большую и жестокую травму, — операционную.
Надежда московского нейрохирурга, что его операция — ЛАМИНЭКТОМИЯ удаление части дужек и соответствующих им остистых отростковрасширит суженное пространство позади спинного мозга, была не просто напрасной, она была необоснованной, ну, инфантильной, что ли…
Дело в том, что на проблему: остеохондроз — спинной мозг «чистые» нейрохирурги (московские в те времена) смотрели весьма просто, весьма элементарно — никакой дифференцировки: сжат спинной мозг — освободи его СЗАДИ! Все! Ламинэктомия!
Ламинэктомия — единственный и понятный для нейрохирурга подход, операция же СПЕРЕДИ — через диски и тела позвонков (ПЕРЕДНИМ ДОСТУПОМ. Так она сокращенно называлась**) — ту, которую сделали ей в Новокузнецке прерогатива нейроортопедов. Они смотрят на проблему остеохондроз — спинной мозг именно ОРТОПЕДИЧЕСКИМИ ГЛАЗАМИ, то есть ШИРОКО.
Они тоже знают ламинэктомию и делают ее, но… по необходимости — кому надо, то есть, дифференцируя. Таким образом, при выборе способа оперативного вмешательства, нейроортопед обладает СВОБОДОЙ, у него нет нейрохирургической ограниченности — ОДНОГО ПУТИ: ДЕЛАЙ ТАК И ТОЛЬКО ТАК! Иначе, НЕЙРОХИРУРГ НЕ ВЕДАЕТ СОМНЕНИЙ! А ведь это страшно несомневающийся врач!
Профессор, который оперировал меня в Москве, был хирургом экстракласса и при желании мог бы легко освоить операцию переднего доступа, но — он не желал этого, ибо был ПРОТИВНИКОМ ее, не понимая ее сути и не желая понимать, вникнуть в нее, увидеть ее преимущества, — шел ПРЯМО, раз и навсегда выбранным путем (способом).
Он не был ХУДОЖНИКОМ, ТВОРЦОМ, тем более, БОЛЬШИМ, то есть не был, как уже говорилось, МУЧЕНИКОМ СОМНЕНИЙ, а, значит, — СОВЕСТИ (Говорят, Врубель даже портил свои полотна…)
И к МОЕМУ СЛУЧАЮ профессор подошел СТАНДАРТНО, не видя в нем ничего индивидуального, то есть подошел как самый обыкновенный ремесленник…
Молодой же новокузнецкий нейроортопед оказался подлинным ТВОРЦОМ: он пошел на ликвидацию САМОГО диско-медуллярного конфликта: выкинул дефектные позвонки, освободил спинномозговой канал от выпавших в него дисков и образовавшихся спаек, поставил вместо них трансплантат, трупную кость, вернув тем самым позвоночнику его высоту, а, значит, и нужную длину спинному мозгу, создав все условия для репаративных процессов, предупредив дальнейшее прогрессирование болезни.
Но… вернемся к московской операции… Освободившееся было в результате ламинэктомии пространство позади спинного мозга, на что и был расчет, постепенно начало суживаться — из-за рубцевания здесь, на месте операции, и спинной мозг в конце концов вновь оказался в том же узком пространстве, что и был, только вместо гладкой задней стенки его канала, дужек, появились спайки. То есть КОНФЛИКТ ДИСКОВ СО СПИННЫМ МОЗГОМ У НАШЕЙ БОЛЬНОЙ ОСТАВАЛСЯ, ИБО НИЧЕГО ВЕДЬ НЕ ИЗМЕНИЛОСЬ ПОСЛЕ ОПЕРАЦИИ, ТАК КАК НИЧЕГО НЕ БЫЛО СДЕЛАНО КРОМЕ ОДНОЙ ЭТОЙ ЛАМИНЭКТОМИИ, правда… Сказать, что «ничего не было сделано» нельзя было, и очень было! Была нанесена грубая операционная травма задним отделам спинного мозга, его сосудам и оболочкам, отчего у меня возникло необычное, прямо устрашающее состояние: ощущение прохождения электрического тока через все тело, при сгибании шеи резко усилился тетрапарез, возникли эти кошмарные боли в руках, головокружения… Теперь конфликт не просто «оставался» — галопировал!
Казалось бы: чего уж больше? А было и больше. Когда прибывшие из столицы консультанты-нейрохирурги, два ученика профессора, оперировавшего меня, назначили ВЫТЯЖЕНИЕ ЗА ШЕЮ, то есть, по сути, тянули (как не сломали?)
подвывихнутые, деформированные позвонки, своими крючьями-грыжами, подцепившими и без того поврежденный спинной мозг, — тянули вместе с ним (как не порвали совсем??), по пути разрушая возникшие за долгие годы болезни костно-хрящевые компенсаторные структуры, как-то еще удерживавшие еле живой позвоночник… И все это — в домашних условиях, самодельно, с недопустимо тяжелым грузом вытяжений, недопустимо нарастающим по тяжести и продолжительности, как и недопустимым числом всех процедур.
(Вытяжение ей было строго ПРО-ТИ-ВО-ПО-КА-ЗА-НО, СТРО-ЖАЙ-ШЕ!! Но…
консультанты этого НЕ ЗНАЛИ, как не знали они и элементарной МЕТОДИКИ производства самого вытяжения — такой-то простоты и… ХЛЕБА СВОЕГО!!)*.
Поделиться книгой: