Помоги проекту - поделись книгой:
Колючая роза
С ВЕРОЙ В ЧЕЛОВЕКА
«Ложь — это чума литературы».
«Если писатель не оптимист, он — мертв. Он вообще не может быть писателем. Писатель должен верить в человека, в мир — даже, если это необходимо, вопреки своему жизненному и мировому историческому опыту».
«Из процессов, сопровождающих урбанизацию, наиболее сильное впечатление производят на меня психологические изменения, вызванные тем, что человек отдалился от физического труда».
«Не люблю копаться в грязи жизни, в помойных ямах. Предпочитаю заниматься тем, что меня приподнимает, очищает и наполняет душу — героическим, романтическим. Отсюда и мое «верую»: «Описывай только то, что делает человека более человеком».
Есть в Болгарии такое место — Родопы. Горный район. Горы не очень-то высоки, не встретишь шатрообразных вершин, сияющих вечными снегами, бездонных пропастей и мрачных ущелий. Но склоны, покрытые густыми лесами, но светлые реки, бурлящие по камням, с серебряной форелью в их ледяных и чистейших струях, но живописные жилища и целые деревни, но перезвон колокольчиков на зеленых, просторных пастбищах, но многочисленные водолеи (чешмы) на витиеватых горных дорогах и тропинках, но некоторая все-таки обособленность этого географического горного района делают Родопы неповторимыми, самобытными и прекрасными.
Стоит упомянуть тут про один исторический курьез. Часть родопского населения во время османского владычества была омусульманена. Эти болгары-мусульмане называются помаками. От турок они были обособлены тем, что — болгары, а от братьев-болгар тем, что — мусульмане. Так вот, из-за этой двойной обособленности именно помаки сохранили в наибольшей чистоте как свой антропологический тип (они по преимуществу голубоглазы и светловолосы), так и исконный болгарский язык, а вместе с тем песни, обряды, обычаи, этнографию.
В условиях непосредственного соприкосновения двух религий (а если хотите, и двух цивилизаций), поскольку именно в Родопах нащупывается этот шов соприкосновения, вырабатываются наиболее яркие и сильные характеры, личности.
В этих-то Родопах и родился в 1919 году замечательный болгарский писатель Николай Хайтов.
История литературы всех времен и народов знает немало примеров, когда у писателя существовала первая, предваряющая профессия: врача, мореплавателя, артиста, офицера, агронома, педагога, дипломата, ученого… Все это в конце концов шло на пользу литературе, ибо очень важно, чтобы человек приходил в нее обогащенный опытом жизни, познавший действительность глубоко и в подробностях.
Если перебирать эти предваряющие, как мы их назвали, профессии и смотреть на них с точки зрения их благоприятствования будущему писательскому делу, то трудно найти профессию более благоприятную, нежели та, которой владел Николай Хайтов.
Он сначала, в тех же Родопских горах, был лесничим, лесоводом. Наиполнейшее и притом активное слияние с родной природой, ощущение ее прошлого, настоящего и будущего, ее не только ведь географической судьбы, ибо от состояния природы во многом зависит и жизнь людей, самого народа — где найдешь ценнее тот основной, первоначальный багаж, с которым человек постучался бы в двери литературы?
Николаю Хайтову было 25 лет, когда Болгария, в результате победы СССР во второй мировой войне, из государства монархического (царь Борис) превратилась в государство социалистическое, или, скажем так, — встала на путь строительства социализма, стала Народной Республикой Болгарией. Дата известна — 9 сентября 1944 года. Так что Николай Хайтов, становясь писателем, прекрасно помнил, как было «до», и не менее прекрасно знал, как стало «после».
Эти три важнейших момента: рождение в Родопах как в крае наиболее своеобразном и обособленном с точки зрения жизненного уклада и этнографии, активное соприкосновение с родной природой в должности лесовода и социальный, революционный перелом в стране, происшедший уже в зрелые годы будущего писателя, определяют все главные особенности, весь колорит, всю философию, весь публицистический пафос творчества Николая Хайтова.
Надо считать бесспорным, что граждански активный писатель, особенно в наше время, не может не существовать одновременно в трех ипостасях, создающих тем не менее единство, как металлы в сложном и прочном сплаве или как мифическая православно-церковная троица. Эти ипостаси: художник, очеркист, публицист.
И действительно, все три эти сферы, потока, элемента, составные части (назовите их, как хотите) мы находим у Николая Хайтова.
Его яркие, колоритные рассказы (настолько яркие, что один из главных своих сборников Николай Хайтов назвал «Дикие рассказы») прежде всего принесли ему известность как писателю. За этот сборник ему была присуждена Димитровская премия — высшая литературная награда в Болгарии. Рассказы переведены на многие языки. Некоторые из них экранизированы, а фильмы, подготовленные по этим рассказам, получали награды и премии в свою очередь.
Очерк, как таковой, даже трудно и выделить в чистом виде в творчестве Хайтова: рассказ может быть документальным, а очерк по своей словесной ткани художественным, «рассказовым», по крайней мере, приближающимся к рассказу. Скажем так: Николай Хайтов — автор многих работ по истории и этнографии родного края, сборников рассказов и очерков. Назовем главные из них: «Искры из очага», «Письма из дебрей», «Листья граба», «Гайдуки» (историческая хроника), «Капитан Петко-воевода» (документальная повесть), уже называвшиеся нами «Дикие рассказы».
Многие очерки Николая Хайтова я назвал бы скорее этюдами. Ведь никто же музыкальный этюд или живописный этюд не считает музыкой и живописью второго сорта, нет ведь понятия очерковой музыки и очерковой живописи. Достаточно прочитать такие этюды Хайтова, как «Родопская кошма», «Палочник», «Прощай, чечевица», «Чудо», чтобы понять, что мы хотели сказать.
Если говорить о публицистике в ее чистом виде, то надо назвать прежде других две большие работы Николая Хайтова, они суть: «Волшебное зеркало». — о сохранении чистоты родного языка и «Колючая роза» — о сложнейших взаимоотношениях человека и среды его обитания, окружающей среды, природы, Земли как планеты.
Конечно, об этом написаны сотни книг. Взять хотя бы книгу француза Дорста «До того как умрет природа» или нашего Владимира Чивилихина «Земля в беде». В этом смысле «Колючая роза» — не изобретение пороха. Но она сама — порох. Она оснащена таким количеством своих наблюдений и фактов, эти наблюдения и факты приведены в такую последовательность и стройность, все это умножено на такой публицистический темперамент, что в целом «Колючая роза» производит неотразимое впечатление. Кроме того, сколько бы об этом и как бы хорошо об этом ни было написано, лишнего не будет никогда.
Ведь земля и правда — в беде.
Читающие на русском языке не впервые встретятся с Николаем Хайтовым. Отдельные его рассказы публиковались в журнале «Иностранная литература», книга «Дикие рассказы» была издана в 1970 году издательством «Прогресс».
Новая встреча с замечательным болгарским писателем Николаем Хайтовым, издающимся теперь более широко и полно, принесет читателям новую радость.
ОДОЛЕЛ СЕБЯ ЧЕЛОВЕК
Рассказы
ВРЕМЕНА МОЛОДЕЦКИЕ
В те давние-то годы был я парень удалец, буйная головушка. Ростом невысок, зато крепенек. За спиною ружье торчит, за поясом нож к ножу топырятся. Два ли, три ли — того не помню, а левольверт — вот тут, на боку. Слава про меня шла, что лихости мне не занимать, так что когда собирался кто невесту умыкать, ни к кому другому — ко мне шли. В ту пору девок в жены брали без обхаживаний да улещиваний — времена были молодецкие.
Был у меня тогда сосед один, приглядел он себе в Настане девушку и как-то раз зазывает меня к себе.
— Сколько, — говорит, — возьмешь, чтоб выкрасть ее и свадьбу мне с ней сыграть?
— По сотне, — говорю, — мне и двум сподручникам, сверх того две сотни на пропой — всего, выходит, полтыщи, и можешь свадьбу играть.
На том и сладились. А через несколько дней отправились мы в Настан. Ну, а когда в селе четверо чужаков появились, ясное дело, сразу слух пошел. Упредили девку: так, мол, и так, умыкать тебя будут! Она из дому носу и не кажет. А братец ее ружье зарядил. «Пущай, говорит, только сунутся, живо им башки продырявлю!»
Ну ладно, ждем день, ждем два — девки все не видать. На третий день — дружок у меня в Настане был, Шукри звали — прибегает ко мне Шукри этот и говорит:
— Пошли они в Блатниште поле пахать. Туда идите!
— А девка?
— И девка, — говорит, — там.
Куда уж лучше! В чистом поле за нее и вступиться некому. Братец у нее, правда, крепкий орешек, но он один, а нас четверо.
Захватили мы с собой винца, ракии и зашагали к Блатниште. Где прямиком шли, где в обход и притаились под высоченными елями возле родничка. Сидим, ждем. Поле рядом, нам видать, как они там пашут — девка и брат ее.
— Давайте, — говорю, — хлебнем ракии, а в обед девка придет сюда волов поить, тут-то мы ее и сграбастаем.
Я, значит, так располагаю, да вышло не по-моему. Приметил нас пастушок один, залез на сосну и давай оттуда кричать что есть мочи:
— Э-э-эй! Шебан-ага! (Брата ее тоже, как и меня, Шебаном звали). В овраге люди чужие хоронятся, сестру твою умыкнуть хотят! Чужие лю-у-ди-и!
Говорю я своим:
— Плохо наше дело! Пойдем в открытую!
Брат ее, как увидел нас, топор — в руки, сестру собой загородил и кричит:
— Ворочайтесь назад, откуда пришли, не то худо будет! И ну пулять в нас камнями, чтобы ближе не подходили. Он пуляет, а мы знай себе идем, и я кричу на ходу:
— Эй, тезка, зря стараешься, все равно по-нашему выйдет. А насчет того, что худо будет, так еще посмотрим кому, нам или вам! Брось, — говорю, — топор и проваливай, а сестру твою мы не в плохое место отведем, в город, — говорю, — отведем ее!
— Назад! — не унимается он. — Не то башки прошибу!
У сподручников моих поджилки трясутся, а мне нипочем, иду и иду. Одна рука — на рукояти ножа, другая — на левольверте.
— Ежели башки прошибать, сучий сын, так давай прошибать!
И — на него, а он — на меня, да с топором, и разрубил бы, как пить дать, не отскочи я в сторону, так что топор только по руке моей проехался, вот тут, пониже локтя. Рассек рукав и в мясо врезался. Рука у меня враз ослабла — на счастье, левая. Крепкий я в ту пору был, здоровущий, никому спуску не давал. Схватил его здоровой рукой за шкирку, повалил на землю, коленом прижал, дотянулся до какой-то дубины, саданул ему по башке, и содрал кожу от макушки до лба. Потом размотал на нем пояс, и прикрутили мы пария к сосне, крепко-накрепко прикрутили, чтоб не трепыхался. Рану тоже тем же поясом перевязали — навертели, ровно чалму. И тут только спохватились: сестры-то его нету, ищи-свищи. Пока мы с ним возились, удрала девка, и след простыл. Как быть? Говорю жениху:
— Где у тебя глаза были, сучий ты сын? Ослеп, что ли?
Ну ладно, сунулись мы туда-сюда и нашли ее за грабами — лежит, чадрою прикрылась, затихла, молчит. Мы — к ней, а она — скок на ноги и давай отбиваться! Нас четверо, она одна, а уж заставила попыхтеть! Но как ухватили мы ее за косы — тут уж она угомонилась. Повели назад, в поле, к брату, а тот взмолился:
— Отпустите, — говорит, — не губите душу мою, не оставляйте у этой сосны погибать!
Ну мы и отпустили. Пожалели парня. А он как даст стрекача — быстрее ветра помчался! И про соху позабыл, и про сестру, и про все на свете. Сиганул в овраг, да и был таков.
— Ну, все, — говорю я невесте, — все! Пойдешь теперь с нами, женой этому доброму молодцу будешь.
— Уж не этому ли сопляку? Тьфу! — Плюнула она в его сторону. — Нипочем, — говорит, — не пойду за него!
Ну мы опять схватили ее и поволокли в гору, а она упирается, не идет и все тут! Волосы у нее в косички тоненькие заплетены, так мы, почитай, половину тех косичек выдрали, а она знай вырывается — и ни в какую! Тогда подхватили мы ее за руки, за ноги и так дотащили до Джиндовой топи. Не впервой мне было невест умыкать, но такой, как эта, еще не доводилось: ядреная, норовистая, и все при ней — и кость, и мясо, а про то, что спереди, и говорить нечего — ходуном ходит, огнем пышет, так что глядеть не наглядишься, тискать не натискаешься.
Из лесу поворотили мы на Грохотно. Опаска меня взяла, что братец ее кликнет в селе подмогу и кинется за нами в погоню. Поэтому пошли мы не на Девлен, а в обратную сторону. Несли мы невесту, несли, а потом притомились. Стали волочить ее за собой, так что шальвары у нее вскоре изодрались в клочья. Жених и говорит вдруг:
— Отпустим ее, братцы, а? Ведь зверь лютый, а не баба!
— Да ты что, — говорю, — рехнулся? Чтоб потом по всей округе молва пошла, что она верх над нами взяла?
Волокем ее, значит, дальше, все вниз и вниз, до самой речки. А там надо было переправиться на другой берег. Легко сказать — переправиться, а как? Вода в реке прибыла, мутная да буйная, аж кипит! Мост через нее есть, да, как говорится, не про нашу честь — посередке села он. Хошь не хошь, а надо вброд идти. Сподручники мои оба назад повернули, побоялись в воду лезть. И невеста тоже упирается — своей волей в воду не идет. Велю я тогда жениху:
— Взваливай ее на спину!
Оно бы хорошо, да девка-то высоченная, жених ей по плечо, как он ее «взвалит»? Я говорю:
— Ты пригнись, на корточки сядь, а она на тебя верхом!
Он-то присел, да она — опять ни в какую! Попробовал я толкнуть ее, но одной рукой несподручно. Она уперлась ногами — и ни с места! Вытащил я тогда нож, приставил ей к груди:
— Сейчас, — говорю, — всю кровь из тебя выпущу!
Я, значит, надавливаю нож, она изгибается, я надавливаю, она изгибается, пока не упала жениху на спину, и он подтащил ее к самой воде. А уж там — делать нечего — обхватила она его за шею.
— Топай! — говорю ему. — И не оборачивайся, а я ее за ноги придерживать буду!
Ну, идет он, идет и вдруг — бултых в яму и исчез под водой. И невеста с ним. Одни лишь чулки ее у меня в руках остались! Эх, думаю, жаль девицу-красавицу! И тоже — плюх в воду! Я верткий, плавать умею, воды не боюсь, но та вода и не вода была — сплошь каменюги да коряги намешаны. Одна коряга чуть мне брюхо не вспорола, другая по плечу двинула, третья по ребрам прошлась — и не знаю уж, то ли самому спасаться, то ли других спасать? Добро бы я еще при обеих руках был, а каково с одной-то рукой! Ну, делать нечего, с одной, так с одной. Ухватил я девку за ногу — зубами ухватил, не рукой, рукой-то вцепился в какой-то комель и по нему выполз на берег. Два часа кряду мы слова вымолвить не могли, сидим синие, от холода зубами лязгаем. А уж на небе месяц светит. С братом ее мы сшиблись в обед, покуда девку ловили — уже солнце село, а пока остальное все — и луна взошла.
Ну посидели мы сколько-то, я и говорю.
— Поднимайтесь, дальше пошли!
А невеста опять за свое.
— Не пойду, — говорит, — дальше! Лучше в реке меня утопите!
Я сначала по-хорошему:
— Будет тебе, Эмине, кочевряжиться! Вставай, пока по-хорошему просят!
— Нет и нет! У меня, — говорит, — в Драме брат есть, разбоем занимается, ежели попрошу — золотом тебя осыплет, только отпусти, не хочу я за этого замуж идти! Отпусти!
Жених заробел, сидит и ждет. В глаза мне засматривает.
— Вставай! — цыкнул я на нее. — Замуж тебя выдавать будем. Вот тебе муж, не парень — орел!
— На кой он мне сдался, орел твой, отпусти ты меня! Умру, а шагу дальше не сделаю!
Выхватил я свой левольверт и упер ей в грудь.
— Восьмерых, — говорю, — на тот свет отправил, — ты, — говорю, — девятой будешь! Восемь душ — ты девятая, коль немедля не встанешь и вперед не пойдешь!
Струхнула девка, встала. Идем мы, идем — светать начало. Смотрю — перевалили мы уже через Хамамбунар и по Кривому гребню к Девлену спускаемся. Всю ночь шли: где по тропе, где напрямки, через кусты да заросли продирались, так что лоскутка целого на нас не осталось — точно гребнем прочесало, каким шерсть чешут. Ладно, нам-то плевать, хоть нагишом, без штанов идти, а вот девке, как ей-то в городе показаться? Говорю я жениху:
— Шагай в город, принеси ей одежи, не вести же ее в Девлен такой оборванкой!
А он отводит меня в сторону и шепчет:
— Пойти-то пойду, только ты пока оставь меня с нею один на один, маленько я ее приласкаю, может, она тогда поукротится…
— Ладно, — говорю.
Прошли мы немного, и принялся я пояс на себе разматывать.
— Идите, — говорю, — вперед, я малость поотстану, нужду справлю.
Они дальше пошли, а я стою, но из виду их не выпускаю. Гляжу, остановились посередь дороги, жених вроде что-то сказал ей и подножку поставил. Она упала, а он повалился на нее. Но и тут не поддалась девка: как подожмет ноги да как вытянет, жених и полетел кубарем прочь, два ли, три раза кувырнулся — уж и не знаю. Эх, думаю, растяпа. Коль не по тебе дело — не берись! Догнал я их, пошли мы дальше. Послал я жениха за одежей, а мы с Эмине сели аккурат над самым Девленом дожидаться, покуда он одежу эту принесет. Уставилась на меня Эмине и говорит!
— Зачем ты меня слюнтяю этому отдаешь? Не надо мне такого мужа. Скорее руки на себя наложу, а в Девлен не пойду!
— Пойдешь, — говорю, — нельзя не пойти. Мне за тебя деньги плочены!
— Коли в деньгах дело, — Эмине мне в ответ, — мой брат тебя золотом засыплет, только отпусти ты меня!
— Уговор, — втолковываю ей, — дороже денег. Не миновать тебе в Девлен идти.
— С тобой, — говорит, — не только в Девлен, на край света пойду, а с ним — ни в жисть!
Ишь ты, куда дело-то повернулось! У меня, правда, дома своя баба была, да разве этой чета? Эта белая, как сметана, глаза ножом острым в сердце вонзаются, а грудь, брат ты мой, ну печь горячая: тесто кидай, хлеб пеки да ешь!
Поделиться книгой: