Гость

– Слышу, диктуйте адрес, – Веронов отложил телефон. Зверь в утробе чуть слышно рычал.

Первую половину дня Веронов готовился к акции, ходил по магазинам, обдумывал перфоманс, который соответствовал бы месту действа, участникам представления. Сел в машину, установив на заднем сидении клеенчатую тяжелую сумку. Общество ветеранов КГБ находилось в Замоскворечье, на берегу канала, в бело-желтом ампирном особняке с окнами на набережную. Проехав сквозь чугунные ворота, он был встречен полковником Морозовым. Полковник был маленький, лысоватый, улыбчивый, чем-то напоминающий расторопного сельского бухгалтера. Он сразу же провел Веронова в комнату заседаний. Это была небольшая зальца, которая старинным хозяевам дома служила гостиной. Теперь посредине стоял овальный стол с крепкими дубовыми стульями. По стенам висели масляные потемневшие портреты каких-то московских бар, красовался лепной герб – лев с двумя мечами и лента с латинской надписью. За столом, занимая все стулья, сидели члены общества.

Все они были чем-то похожи. Гранеными лицами, словно их рисовали кубисты. Суровыми лбами и тяжелыми взглядами. На всех были застегнутые пиджаки и темные галстуки. Некоторые положили на стол костлявые пятерни, перевитые фиолетовыми венами.

Веронов вдруг подумал, что попал в масонскую ложу: сейчас его представят, и начнется обряд посвящения, с плащами, шпагами и священными сосудами. Но Морозов, не представляя Веронова, усадил его в стороне на диван, под портретом безвестного московского барина.

– Товарищи, соратники, – произнес Морозов, и Веронов поразился его преображению. Исчез улыбчивый расторопный сельский бухгалтер, низкорослый толстячок, и появился волевой, с упрямой складкой на лбу повелитель, перед которым дрожали вызванные на допрос диссиденты, трепетали сильные мира сего, видя в нем всесильное государство, всеведающее, неотвратимое в своем возмездии, – Дорогие соратники, мы собрались, чтобы посмотреть друг другу в глаза, убедиться, что в нас живет дух, преданность, честное служение. Государство наградило каждого из нас орденами, званиями, заслуженным доверием. Здесь же, в нашем братском кругу, мы награждаем наших выдающихся товарищей наградами нашего общества, которые не менее почетны и дороги, чем награды Родины. И первым, кого мы представляем к награде «Бриллиантовая звезда», является генерал-лейтенант Андрей Анатольевич Лодейников, – со стула поднялся статный старик с голым черепом и седыми бровями, из-под которых смотрели неподвижные стальные глаза. Ему аплодировали, но не было улыбок. Были неподвижные граненые лица, застегнутые пиджаки, темные галстуки. Веронова смущала эта одинаковость, словно всех здесь собравшихся создавали по единому образцу в таинственной кузне, выковывая как подковы. И они, побывавшие между молотом и наковальней, в своих граненых лицах несли отпечатки великих и страшных времен.

– Андрей Анатольевич выполнял ответственные задания руководства, имел дело с лучшими умами нашего общества, которые тогда именовались инакомыслящими, диссидентами, но были драгоценным достоянием государства и готовили перемены, невозможные без нашего с вами участия. Без вашего участия, товарищ генерал. Мы знаем, как бережно вы обошлись с гением нашего времени, академиком Андреем Дмитриевичем Сахаровым, спрятали его от травли, предоставив гению квартиру в Нижнем Новгороде. За это он был благодарен вам до самой своей смерти. Как виртуозно вы провели операцию по переброске Александра Исаевича Солженицына в Америку, где он, вдалеке от злобных недоброжелателей, мог продолжить свое великое творчество и подарил нам много замечательных произведений. За ваши заслуги перед народом, перед русской наукой и культурой, мы награждаем вас, Андрей Анатольевич, орденом «Бриллиантовая звезда».

Морозов открыл стоящий на столе ларец. Извлек лучистую, восьмиконечную, из белой платины звезду, усыпанную алмазами, и прикрепил ее к пиджаку генерала. Из того же ларца достал алую шелковую в разводах ленту и надел через голову генерала. Лента легла тому на плечо и на грудь, и он стоял, сияя звездой, с камергерской лентой. Все аплодировали, но не было улыбок. Генерал сипло произнес: «Служу России» и сел.

Веронов завороженно смотрел и слушал. Он оказался в сокровенном месте, где вышла на поверхность таинственная грибница, совершающая свой подземный рост сквозь толщи времен. На этой грибнице вырастают царства, возносятся и падают вожди, корчится человечество, повинуясь упрямой воле, двигаясь в сторону, куда направляет его подземная сила. Он попал ненароком в тайное общество. Невысокий лысоватый полковник Морозов был магистр, а сидящие за столом ветераны были рыцарями ордена, и один из них сиял бриллиантовой масонской звездой.

Снова заговорил Морозов:

– Наше братство, его Верховный совет, присуждает награду «Золотой триумфальный крест» генерал-майору Никите Викторовичу Черных. Его заслуги высоко оценены руководством. Его ум и бесстрашие проявились в момент объединения обеих Германий. Вы знаете, что спецслужбы ГДР противились объединению, «Штази» готовило восстание. Но благодаря выдержке Никиты Викторовича, который рисковал жизнью, удалось предотвратить восстание и две Германии объединились без кровопролития. Честь вам, Никита Викторович!

Поднялся костлявый, с квадратными плечами старик, чьи синие губы казались склеенными, и ни один звук не мог пролиться из этих слипшихся губ, хранивших великие тайны.

Все аплодировали. У всех были склеенные синеватые губы, словно им запечатали уста.

Морозов открыл ларец, извлек золотой крест с расщепленными концами и прикрепил к черному пиджаку генерала. Крест сиял, и в его пропорциях, в расщепленных концах дышала эстетика магических крестов, принадлежавших иной, не христианской вере. На этом кресте был распят не Христос, а было распято все – от начала времен – человечество. Голубая шелковая лента украсила плечо и грудь генерала. Он сел, и ничто не отразилось на его граненом лице, скованном на наковальне истории.

Это были члены рабочей артели, которая без устали трудилась среди разношерстного своевольного человечества, выстраивая его в колонны, направляя маршем в историю. Чистки, расстрелы, политические процессы, устранения неугодных политиков, проникновение в секретные центры врага – они протаптывали тропы, которые потом превращались в дороги, и по этим дорогам катилась история. Они были первопроходцы, и если они надрывались или сбивались с пути, то исчезали бесследно. И их исчезновение никто не оплакивал, на их месте тотчас появлялись другие.

Веронов смотрел на этих железных стариков, похожих на арматуру, на которой держалось государство.

– И наш третий награжденный соратник, – Морозов открывал ларец, – генерал-полковник Артур Миронович Шайгер.

Поднялся еще один ветеран. Он был голубоглаз, остатки волос были песочного цвета, нос не нависал над губой, как у многих присутствующих стариков, а задирался кверху. И тем не менее, он был похож на других – металлической тяжестью увесистого подбородка, гранеными щеками, холодом остывшего железа. Так выглядит кристаллический метеорит, пролетевший сверхплотные слои атмосферы и упавший на землю. Но в его оплавленных гранях тайно гудит свирепый космос, пламенеет мироздание, из которого он выпал.

– Артур Миронович выполнял самые деликатные поручения нашего руководства. С ними не справился бы никто другой. Он, если так можно выразиться, переводил состав нашего государства с одной колеи на другую, на европейскую. Его нелегальная работа в Америке! Его связи с политической элитой Израиля! Его участие в создании общественных движений и политических партий в период перестройки! Его огромные заслуги в создании Еврейского конгресса России! Его формирование Народных фронтов в Прибалтике и Закавказье! Если бы не филигранная работа Артура Мироновича, неизвестно, сколько катастроф и аварий претерпел бы состав нашего государства, переходя на новый путь. Вам, товарищ генерал-полковник, присуждается орден «Грозное око». Редко кому из наших соратников выпадает подобная награда, – Морозов извлек из ларца серебряный, увитый дубовыми листьями треугольник, из которого смотрел сияющий глаз. Прикрепил орден к черному пиджаку, повесил на генерала золотистую камергерскую ленту.

– Служу России, – произнес генерал, и серебряный глаз впился своим всевидящим лучом в Веронова, словно хотел разгадать причину его появления, секрет задуманной им акции.

Все аплодировали, и в хлопках слышался сухой металлический хруст, словно хлопающие руки были железные.

Звезда, крест и глаз сияли на черных сюртуках.

– А теперь, друзья, прежде чем мы перейдем в соседнюю комнату, где нас ждет фуршет, и мы звоном бокалов сможем еще раз поздравить наших награжденных соратников, я хочу представить вам известного художника Аркадия Веронова, чье искусство доступно пониманию лишь немногих. Как, впрочем, и наше. Мы с вами тоже показывали фокусы, от которых одни смеялись, а другие плакали. Прошу, Аркадий Петрович! – Морозов уступил Веронову место у стола, а сам отошел к окну. Веронов заступил его место, поставив перед собой на стол клеенчатую суму. Ветераны недвижно смотрели, словно они были статуи.

– Я вас приветствую и выражаю мое преклонение. Вы – особые люди, отлитые из стали. Особая порода драгоценных самоцветов. Вы, как говорили в старые времена, – рыцари без страха и упрека. А товарищ Сталин называл вас Орденом меченосцев. Вы – государственники, слуги Отечества, его хранители и стражи. Вашими трудам, жертвами и умениями сберегалось и сберегается государство. Вы защищали государство от врагов. Вы вдохновляли народ на труды. Вы мобилизовали ученых на создание атомного оружия, которое спасло нас от гибели. Вы лучшие из лучших. Я преклоняюсь перед вами, – Веронов поклонился. Ветераны, как каменные изваяния, молчали. Блестели на черных пиджаках бриллиантовая звезда, червонный крест, всевидящее око.

Веронов чувствовал, как в нем закипает таинственная буря, поднимается далекий вихрь, начинают звучать едва различимые гулы. Каменные истуканы мертвенно взирали пустыми глазницами. Их граненые лица, казалось, однажды застыли и больше не пробуждались, хранили окаменелое время.

– И сегодня вы стоите на страже нашего государства. Оно является для нас святыней, как и наша православная вера, наша изумительная русская словесность, наша волшебная природа, из которой мы вышли и куда удалимся, окончив жизнь. Вы – хранители заветов Пушкина и Толстого, Сергия Радонежского и Серафима Саровского, великих землепроходцев Дежнева и Ермака. Вы – соль соли русской земли. – Ветераны молчали. Веронов чувствовал, как в душе поднимается ураган, огромный, вселенский, от дуновения которого гаснут звезды, превращаются в прах царства, предаются забвению учения великих пророков. Этот ветер вылетал из его сердца, был готов повалить эти окаменелые идолы, а вместе с ними твердыню, на которой стоит государство.

– Вы лучшие из лучших. У вас горячее сердце, холодный ум и чистые руки. Этими руками вы подняли Россию на дыбу и жгли, хлестали, и она весь двадцатый век провисела на дыбе. Вы сдирали кожу с лучших людей, творцов и героев. Ставили их к стенке, стреляли им в затылок. Вы – герои застенков, рыцари расстрельных рвов, гении доносов и клеветнических наветов. Вас ненавидит народ.

Веронов заметил, как зашевелились каменные изваяния, разлепились их синие губы, затрепетали фиолетовые жилы на костистых руках. Морозов изумленно раскрыл рот, оглядывался по сторонам, словно хотел убедиться, что слух не обманывает его. Но ветераны раскачивали свои граненые головы, прикладывали ладони к ушам, чтобы лучше слышать, протирали слезящиеся глаза платками, чтобы лучше видеть Веронова.

А тот высоким, переходящим в клекот голосом продолжал:

– Вас будут проклинать миллионы людей через миллионы лет. Вы, предатели, разрушили великую страну. Продали врагу великий народ, предали Победу. Вы объединили Германию, поправ жертвы народа и обрекая нас на новую войну, которая уже грядет. Вы подтачивали Советский Союз, помогая его врагам, и сами были его врагами. Когда несчастная страна пала, вы набросились на ее труп и стали его рвать. Вы все перешли работать в банки, пошли в услужение к тем, кого прежде высылали из страны. Вы пустили в Россию врагов и чужих разведчиков. Вы и теперь толкаете Россию в пропасть. Покайтесь, ехидны!

– Что вы такое говорите? – возопил Морозов. – Замолчите, или я позову охрану!

– Что, и меня арестуете? – Веронов испытывал восторг, слышал, как гудит земля, расступаются глубины, и открывается бездонная пропасть, из которой дул ледяной сквозняк. – Вы и меня поднимете на дыбу? Будете вырывать клещами язык? Жечь каленым железом. А потом по ночному коридору поведете в подвал и убьете выстрелом в затылок?

– Молчать! – крикнул Морозов. – Охрана!

– Я принес вам подарок! – захлебывался в хохоте Веронов. – Это вам, кавалеры звезды и креста, вам кавалеры лобного ока! – Веронов расстегнул клеенчатую сумку и с грохотом вывалил на стол окровавленные кости, которые утром купил в мясных рядах. – Это кости Мандельштама! Кости Тухачевского! Кости Вавилова! Их миллионы, и все они к вам придут. Лягут с вами в постель, лягут с вами в гроб. Будьте вы прокляты!

Он терял сознание, испытывал небывалую сладость, проваливался в бездонный колодец, который вел в бесконечную тьму. Тьма сгущалась, и кто-то невидимый, восхитительный, ждал его к себе, обнимал сладострастной тьмой.

Слыша за спиной стариковский кашель, хриплые вопли, крики «Арестуйте его!», Веронов высочил из особняка. Упал в машину, продолжая хохотать, и понесся по набережной.

Глава десятая

Вернувшись домой, он включил телевизор. Сюжет уголовной хроники повествовал о чудовищном убийстве, случившемся в тверской деревне. Человек из охотничьего ружья застрелил жену и двоих детей, один из которых был грудным. Отправился в соседнюю избу, где жили его теща и свекор. Застрелил их. Убил их корову, перестрелял кур. Вернулся домой, поджег свою избу и сгорел вместе с убитыми. Камера показывала бедную деревню, покосившиеся заборы, какую-то рыдающую старуху, дымящиеся остатки избы.

Веронов смотрел, испытывая тоскливую отчужденность. Этот сюжет был тьмой, в которой только что побывал Веронов, пережив в той тьме сладострастный обморок. Чудовище, жившее в Веронове, требующее постоянного насыщения, перепрыгнуло в обезумевшего мужика и повело его убивать. Это он, Веронов, вскормивший в себе чудище, шел убивать, стрелял из двустволки в людей, направлял ствол на детские головки, бил в упор в коровий бок, подстреливал кудахтающих кур, а потом лил бензин на стены родной избы. Знание этого рождало в Веронове не ужас, а тоску. Это была жалкая тень пережитого им «черного счастья». Теперь, после извержения вулкана, когда Веронов проваливался в раскаленный бездонный кратер, из этого кратера летел пепел, мелкий, сухой. Покрывал траву, деревья, монастырь за окном, бумаги на столе, картину на стене. И его руки пепел покрывал сухой серой пылью.

Его падение в бездну напоминало прыжок в невесомость. Он парил в этом черном космосе, не чувствуя веса своего тела, бремени своей изнуренной воли, тяжести помышлений и угрызений совести. Он был от всего свободен, его плоть не имела веса, а воля принадлежала таинственной и восхитительной силе, мерцавшей в глубине, как черный бриллиант.

Теперь, после падения в бездну, находясь дома, он не чувствовал в своем чреве тяжелый плод. Зверь затих, не тревожил, насыщенный, утоленный. Но Веронов знал, что плод существует. Плод разросся, вышел за пределы чрева, заполнил все его тело. Под кожей рук Вероноа находились его мохнатые когтистые лапки. Под кожей живота и спины находилось его мускулистое тело, поросшее шерсткой. Под кожей лица находилась его косматая мордочка с розовым влажным носом. А сквозь глаза Веронова смотрели маленькие красноватые глазки. Скоро кожа человека, как ненужный кокон, распадется, и существо с липким курчавым мехом вылезет на волю.

Веронов понимал, что погибает. Пагуба, которой он страдал, съедает его, он сходит с ума, его силы тают, и с каждым сладострастным обмороком он становится немощней и безумней. Надо было спасаться.

К врачам он уже ходил. В церковь к священнику его не пускало его неверие. К загадочному колдуну Янгесу, который его закабалил, он не решался идти. Он хотел найти человека, который бы обнял его, пожалел, выслушал бы его горькую исповедь, одарил бы своим теплом, своей красотой. И таким человеком была его прежняя невеста Вера Полунина, которую он не видел долгие годы. Теперь же он потянулся к ней своей измученной, готовой каяться душой.

Он не знал ее телефона, но в Интернете нашел ее фотографию, краткую справку о ней, электронный адрес. Она была доктором исторических наук, имела множество трудов, несколько книг по истории русской исторической мысли с древности до наших дней. Тут же была фотография, и он жадно вглядывался в ее лицо, чуть пополневшее, все с теми же зелеными глазами и мягким ртом, в котором ему чудились утомление и печаль.

Он послал ей на электронную почту письмо:

«Если можешь, откликнись. Если не сочтешь мое обращение слишком запоздалым и ненужным, давай встретимся. А нет, то забудь».

Он ждал ответа, то и дело заглядывая на почту. К вечеру пришел ответ:

«Давай повидаемся. Вот мой телефон».

Он позвонил ей, испытывая давно забытое нетерпение, робость, предвкушение встречи. Они условились встретиться на другой день, в ресторане «Живаго», который выходил окнами на Кремль. Ему хотелось, чтобы их свидание случилось в каком-нибудь благословенном месте, и он выбрал «Живаго» с видом на янтарный дворец и розовую зубчатую стену.

Он сидел в ресторане, излюбленном месте именитой московской публики. То кивал проходившему мимо политику, который всем улыбался, надеясь, что его узнают. То отводил глаза от модного режиссера, который был геем и ставил спектакли с мужчинами в женских ролях. Ждал ее, Веру.

Она появилась в дверях, беспомощно вглядываясь в глубину ресторанного зала. Веронов испугался, что выходящие из зала люди увлекут ее обратно на улицу, туда, где шумел город и неслись машины.

У него было несколько секунд, чтобы ее разглядеть. Она была в строгом темно-синем костюме. Ее светлые волосы были уложены в дорогой парикмахерской. Лицо казалось родным и любимым. У Веронова заныло, запело в груди. На секунду свет вокруг нее задрожал, словно это был мираж.

Веронов поднялся, шагнул к ней, как будто шагнул в чудесное прошлое, где была несуществующая Москва с теми, уже несуществующими вечерами, в которые он встречал ее у подъезда дома у Самотеки. Веронов вспомнил, как они шли, плутали по бульвару, который благоухал палой листвой, и бронзовый памятник Толбухину, омытый дождем, был словно из черного стекла.

– Здравствуй, Вера.

– Здравствуй, Аркаша.

Они бегло, пугливо осматривали друг друга, словно убеждались в подлинности встречи.

Потом они пили вино, и он смотрел на ее милое дорогое лицо, на котором лежали тени прожитых лет. Между пушистыми бровями пролегла едва заметная складка. Щеки ее пополнели, и в них исчез прелестный румянец. Рот был такой же мягкий, чуть припухший, тот самый, который он целовал, но в уголках губ притаилась печаль.

– Как ты жила? Прости, это глупый вопрос. Ты замужем?

– Нет. А ты?

– Я один.

За окнами переливалась, шелестела Москва. Розовела зубчатая стена, и над ней возвышался янтарный дворец. Веронову казалось, что их столик окружен прозрачным свечением, сквозь которое не проникает ресторанный гвалт, звон посуды, мелькание официантов.

– Боже мой! – сказала она.

И как будто пахнул ветер, колыхнул невидимый занавес, открывая окно в исчезнувшее драгоценное прошлое. Они шли по вечернему бульвару, сырому от дождей, в грудах палой листвы тлел красный огонь, и сладкий дым исчезнувшего лета плыл над бульваром, они проходили сквозь эту горькую сладость, он ее целовал, и ее волосы пахли дымом, а за чугунной решеткой летели огни, и бронзовый маршал, омытый дождем, был словно из черного стекла, и дерево, к которому они прислонились, было сырым и черным, и он ее целовал, а она его останавливала: «Посмотри, там кто-то идет». У дворца старинные гаубицы, сияют золотом окна, как будто там идет бал, дамы в сиреневых и розовых кринолинах, блистательные офицеры, а он так любит ее, обнимает, чувствует, какая нежная у нее шея, как она вздрагивает от его поцелуя. В каменных колоннах театра, в коринфских капителях спали голуби, и они целовались у колонн, и он своей холодной рукой касался ее груди, и она говорила: «Голуби смотрят, не надо». Они миновали бело-желтые корпуса чахоточных клиник, где, каменный, в тоскливом смятении, стоял Достоевский и над ним в голых ветвях кричали ночные вороны, и они опустились на сырую скамейку, он целовал ее шею, грудь, ее дышащий живот, испытывая сладость и боль, обожание и нежность, неразрывную связь с ней навеки среди этой благоухающей осени, белеющих сквозь деревья колонн, сгоревшего в огне листопада. Запомнились ее огромные, испуганные глаза: «Неужели из-за этого люди умирают, убивают друг друга?» А в нем поселились тихая радость, счастливое утомление.

Теперь, спустя столько лет, они сидели в иной жизни, в ином городе, и она своими зелеными усталыми глазами угадывала его воспоминания, сливала их со своими:

– Ты помнишь, мы зашли в тот дом в переулке. Теперь его больше нет. Там была такая шумная, пестрая компания. Они называли себя язычниками. Как звали того художники, рыжего, тощего, с клювом. Он был похож на петуха. Как его звали?

– Его звали Кук, – и он изумился, как память сохранила это, случайно промелькнувшее лицо, случайно прозвучавшее имя.

Он помнил, как зимой они оказались в огромной квартире где-то на Малой Бронной. Принимая ее шубку, он видел, как искрится на лисьем вороте мех. Их захватила, закрутила, затормошила бражная компания каких-то художников, актеров, случайных знакомцев, чей дом был проходным двором, и в нем появлялись и исчезали театралы, джазисты, спившиеся стихотворцы и вольнодумцы, исповедники тайных, ими самими созданных религий и сект. С холода их повели к столу, влили в Веронова стакан водки, сунули недоеденный кусок пирога, и ему вдруг стало весело и свободно, все казались родными, неповторимо прекрасными, и его ненаглядная уже кружилась в ворохе обожателей. Хозяин, язычник, с рыжим петушиным гребнем, остроносый, зная свое сходство с петухом, хлопал себя по бедрам, кукарекал, и Вера смеялась, запрокидывала хохочущее лицо, и кто-то пытался ей сунуть в рот печеное яблоко. Принесли языческие маски, склеенные из папье-маше, раскрашенные яркими красками. Это были ритуальные маски колдунов и шаманов из языческих рощ и капищ, из речных омутов и лесных чащоб, в которых обитали русские духи. И все, кто был, повскакивали, напялили маски, запрыгали, затанцевали, и один, белокурый, в красной косоворотке, похожий на Леля, играл на флейте. Веронов схватил голубую, крашенную золотом маску с серебряной корой, напялил и сразу обрел другую плоть и сущность. Закружился, запрыгал, бешено вращаясь, видя сквозь вихрь, как Вера в маске деревенской колдуньи, с медными волосами, огромными голубыми губами, танцует, а к ней подкатывается, хочет обнять ее мелкий бес с рожками и свиным рыльцем. Они кружились до изнеможения, затем побросали маски и пошли к столу. Больше не притрагивались к водке. Двое фольклористов – молодые муж и жена – путешествующих по деревням в поисках старины, затянули протяжную песню о конях, орлах, чудесных странниках. Веронов подпевал, повторял пленительные слова, глядя на Веру. Знал, что любит ее и любим и им уготована не имеющая завершения жизнь.

– А ты помнишь, как я подарил тебе тюльпаны, а когда пришли в Дом Литераторов, ты преподнесла эти цветы какому-то пожилому писателю с орденскими колодками. Он церемонно целовал твою руку?

– Конечно, помню. Но я так и не спросила его имя.

– Это был Михалков.

Вспомнилась весенняя, в прозрачном изумруде Москва с алыми тюльпанами на сырых черных клумбах. Они, спасаясь от водяных усов поливальной машины, вбежали в вестибюль ЦДЛ. Там у входа сидели могучего телосложения привратницы. В пестром зале стоял дым коромыслом от табака. Раздавались голоса бражных провинциальных писателей, которые сидели среди размалеванных стен – на этих стенах именитости, уже почившие, оставляли свои автографы. Столик был заказан в Дубовом зале. Веронов рассказывал Вере легенды и анекдоты, исподволь указывал на писателей разных направлений и школ, сбившихся в свои литературные стайки. Здесь были те, кого называли деревенщиками, поборники «русской идеи», и один из них, синеглазый, с рыжеватой бородкой, возмущенно на весь зал восклицал: «В Карелии озер больше, чем у тебя веснушек! Поезжай и сам лодку построй!» Чуть поодаль от «почвенников» сидели те, кого позже назвали либералами, их мучила порочность советского строя, они писали о ГУЛАГе, клеймили Сталина, ездили за границу с литературными лекциями. В стороне, под разноцветным витражом, из которого струилась радуга, сидели писатели-азиаты. Скуластые лица, зоркие узкие глаза.

– Что он сказал о Карелии? Как хорошо побывать у озер! – воскликнула Вера.

В Дубовом зале, словно напоказ, появлялись известные писатели. С порога знаменитости озирали столы, словно кого-то искали, а сами следили за впечатлением, которое производило их появление.

Возник Евтушенко в малиновом бархатном костюме, который висел на его тощем теле, остроносый, с хохочущими адреналиновыми глазами. Всех обрызгал своим хохочущим взглядом и скрылся, оставив по себе недовольный ропот. Появился писатель Трифонов, автор печальных, тягучих, как мед, повестей, сделавших его литературной звездой. Африканские губы, вьющиеся темные волосы, глаза, полные аравийской грусти. Кому-то поклонился и вышел. Появился Солоухин, герой скандала по поводу серебряного перстня с изображением Николая Второго, монархист, чье личное дело разбирали на партийном собрании. Все они выходили из-за кулис, попадали в свет витража, становились многоцветными и гасли. Исчезали, погружаясь в дубовые стены, где сливались с тенями своих предшественников.

– Давай поженимся, – сказал он вдруг, – ведь мы и так уже муж и жена.

– Прямо сейчас? – улыбнулась она.

– Через полчаса.

– Скоро лето. Давай поедем в Карелию, проверим наши чувства. А потом поженимся.

– Сначала свадебное путешествие, а потом уже свадьба?

– Поедим в Карелию.

Она протянула ему руку, он целовал ее, и писатель с коричневым казахским лицом зорко смотрел на них.

Теперь они сидели в ресторане «Живаго», зачарованно глядя друг на друга, и она, прищурив свои зеленые глаза, словно всматриваясь вдаль, спрашивала:

– Ты помнишь, каким было озеро? Розовое на вечерней заре, тихое и серебряное белой ночью, бирюзовое по утрам. И над ним все время летали гагары.

– А помнишь эту песчаную дорогу вокруг озера в сосняках? Сосновые стволы были красные, а дорога пахла рыбой, потому что по ней проехали подводы с рыбным уловом.

– А помнишь, в сенях стояла большая деревянная кадка с моченой брусникой и ты ночью посылал меня к этой кадке, чтобы я принесла тебе бруснику, а я так боялась спускаться с нашего чердака. Вдруг попадется мышь.

– Хозяева уже спали в избе, а я слышал, как ты идешь в сенях босыми ногами, как хлюпает кружка, черпая брусничный сок, а потом ты осторожно возвращалась с полной кружкой, и под твоими ногами тихо поскрипывала лестница.

– А помнишь, как ты с лесником сажал лес. Лесник Степан вел под уздцы лошадь, ты шел следом с плугом, вел борозду, а я бросала горсти сосновых семян, видела, как на твоей спине потемнела от пота рубаха.

– Теперь там, должно быть, лес. В соснах белки, птичьи гнезда. Под соснами грибы, ходят медведи.

Они замолчали, блаженно улыбались, словно видели озеро, по которому пыла лодка, оставляющая за собой стеклянный след, и в оконце на их чердаке в сумерках появлялись маленькие паучки и учиняли таинственный танец, и всходила луна, огромная, желтая, оставляя на озере золотую дорогу, которая подходила к деревянным мосткам. Они кидались тогда с мостков в это золото, и он видел, как блестят под луной ее голые печи, как взлетают от ее рук золотые брызги, и он ее обнимал, прижимал к себе ее чудесное тело, а потом они шли в избу, опускались на свое шелестящее сеном ложе, в изнеможении лежали, слыша, как поднимается ветер и начинается танец ночных паучков.

– Почему ты тогда уехал? Почему меня бросил? Это было так ужасно! – горестно воскликнула она, и темная ложбинка между ее пушистых бровей стала заметной. – Что случилось с тобой?

Был знойный слепящий день, суливший грозу. Озеро тускло блестело. Вера с мостков стирала рубахи, стелила их на траве. Белые, красные, голубые, они лежали на зелени, раскинув рукава, и ему было тревожно смотреть на этот хоровод танцующих на траве, с пустыми рукавами, рубах.

Он шел по деревне, чувствуя, как печет непокрытую голову. В соседней избе хозяйка с внуками собирались в лес за черникой. Они стояли с корзинами, перед тем как погрузиться в смоляной, комариный жар леса. Веронову была неприятна мысль о лесной духоте, комариных укусах, липком поте.

На дворе соседнего дома лесник Степан строил лодку. Еловый комель с выгнутым корнем был закреплен на козлах. Лесник рубанком строгал доску, снимал завитки стружек, и, увлеченный работой, не ответил на приветствие Веронова. И это неприятно задело его.

На обочине виднелся валун, в розовом граните поблескивала слюда. У камня лежала узкая кромка тени, и вид этого камня, сухие блестки слюды, кромка тени почему-то испугали Веронова, и он поспешил пройти мимо камня.

Поодаль, полузасыпанное песком, лежало старое тележное колесо с поломанными спицами и ржавым ободом. Седое, растресканное дерево спиц, коричневый ржавый обод породили в нем тоску, унылую безнадежность, бессмысленность бытия, в котором все бренно, тускло, обречено на исчезновение под этим серым песком.

У крайнего дома на пряслах сохла медвежья шкура. Она висела мездрой наружу, отороченная жестким синеватым мехом. Белая мездра была в кровавых прожилках, на ней виднелась дыра от пули, сквозь которую пробивался мех. На мездре, еще влажной, сидели большие зеленые мухи. И вид этой сохнувшей шкуры, мысль о медведе, который недавно бродил в красных борах и лакомился черникой, оставляя синие горки помета, породил невыносимую тоску, бессилие, непонимание этой жизни. Как будто на солнце набегала тусклая мгла, и все вокруг было никчемно, ненужно. И лежащие на траве рубахи, и лицо соседки-карелки, замотанное в платок, и упрямое тупое скольжение рубанка по доске, и забытый Богом придорожный камень, и треснувшее колесо, и этот убитый зверь, которого смерть вырвала из леса, и Вера, женщина, с которой он обещал соединить свою, жизнь, стали ему чужими, неинтересными.

Хлынула тусклая мгла. Он качался, как на качелях, готовый упасть. Сходя с ума, спасаясь от своего безумия, он кинулся по дороге, сквозь лес, прочь от деревни. Сначала бежал, потом шел, задыхаясь, пока его не догнал допотопный автобус, и он укатил на автобусе, туда, к железной дороге, чтобы больше никогда не вернуться.

В Москве случились жуткие события августа. Ломалась страна, обломки свалились ему на голову, и он, спасаясь от этих обломков, от безумия, охватившего страну, уехал в Америку. Отправил оттуда Вере письмо, в котором писал, что им не надо встречаться, они несовместимые, чужие. И забыл о ней, не получив ответа.

Но теперь он видел ее милое, исстрадавшееся, любимое лицо и умолял о прощении.

– Вера, любимая, просто я не помнил себя! Это было безумие! Кто-то вселился в меня! Тот убитый медведь, он вселился, и с тех пор живет во мне! Во мне живет зверь! Мне худо, я болен, я погибаю! Прости, приголубь, исцели! Ты одна, только одна мне поможешь! Наше озеро! Эти крохотные звенящие о стекло паучки! Мы смотрели, как летят утки и садятся в осоку, и я помню тот теплый дождь, который звенел по воде, когда мы на лодке ловили рыбу. Ты выхватила из воды серебряную рыбину, она трепетала в воздухе, а ты не могла ее поймать! Поедем в Карелию, к нашему озеру. Начнем все сначала, с той минуты, когда все оборвалось! Я не могу без тебя, я погибну! – он целовал ее руку, чувствовал, как бегут по лицу слезы. Видел блестящие, переполненные слезами ее глаза.

– Да, Аркаша, да, поедем к нашему озеру! Начнем с той минуты, когда все прервалось. Это злой дух. Мы победим злой дух! Я все эти годы любила тебя! – она не отнимала руки, которую он целовал. – В нас еще много сил, много жизни! У нас будет семья. Как знать, быть может, у нас родится ребенок! Ты поедешь на Афон вымаливать сына! У нас будет мальчик. Мы поедем втроем к нашему озеру, чтобы он нас запомнил у нашего озера, в лодке, на лесных дорогах. Мы будем с тобой смотреть на лунную золотую дорогу, и наш сын в лодке выплывет на это золотую дорогу!