Анатолий Папанов. Холодное лето последнего года

Я заставил заговорить немало нарисованных героев – у меня даже есть диплом от «Мультфильма» за лучшую актерскую работу 1963 года. Это я сыграл Волка в фильме «Бабушкин козлик».

Мультфильмы требуют и творческого поиска, и мастерства. Допустим, нужно озвучить Чудище гороховое о семи головах. Но каким оно должно быть? Этого не знает никто. Или, к примеру, Водяной. Или Фонарный столб, Бульдозер… А будут они такими, какими я их сделаю. И изобразительное средство тут одно – голос. Работа в мультфильмах многое дает. Однажды я сыграл роль грузовика-самосвала. Мой самосвал плачет в фильме крупными слезами. Очень хорошая и драматическая роль. Я играл и Змея Горыныча, и Обиженного Котенка, и Старую Муху, и Дверную Ручку. Просто кладезь для актера.

На роль Змея Горыныча в первый раз и пригласил Папанова Вячеслав Котеночкин. Ему казалось, что артист очень подходит для этой роли. Но, пообщавшись с Папановым, увидев перед собой доброго и стеснительного человека, засомневался в своей правоте, но не решился отказать Папанову. И вновь удивился в начале работы – так заразительно, много импровизируя и предлагая неожиданные решения, создавал артист образ, очень далекий от его натуры. С той самой первой работы режиссер уже не представлял себе мультфильмов без участия Папанова. И не только мультфильмов, но и новелл из знаменитого «Фитиля».

Озвучение мультфильмов – очень любопытное зрелище. Зрелище – потому, что там разворачиваются небольшие театральные представления. Артисты, хоть и не появляются на экране, помогают себе и друг другу жестами, мимикой и телодвижениями, разыгрывают сцены, перевоплощаясь в своих героев. Не только голос работает, но и весь актерский аппарат.

Мне нравится, что многие мои персонажи поют. В фильме «Волчище – серый хвостище» легковерный волк, поверивший лисе и оставшийся без хвоста, даже может разжалобить своей песенкой: «А мы неделю целую не ели никого».

Самая моя известная мультипликационная роль – конечно, Волк. «Ну, погоди!» – замечательная лента. У ее создателей столько фантазии и столько юмора, что она выросла в многосерийную и выходит больше пятнадцати лет, – а ведь предполагался сначала одночастный мультфильм, где я произносил всего одну реплику: «Ну, погоди!» Однако суждено мне было произносить ее на разные лады много лет. Говорят, даже во сне иногда я говорю: «Ну, погоди!»

В. Котеночкин: «Не забыть огорченное лицо Папанова, когда в роли Волка он обнаружил всего два слова… Но обижать меня отказом не стал. После выхода фильма на экраны мы получили столько писем, что решили продолжить приключения лукавого Зайца и незадачливого Волка. У Папанова появилась еще одна реплика – „Ну, заяц, погоди!“ Позже, в „морской“ серии, была игра с чемоданом, и у актера неожиданно родилось: „Ну, чумадан, погоди!“»

Котеночкин сетовал, что поздно узнал о том, что Папанов хорошо поет: «Знай, я о его вокальных способностях пораньше – он бы у меня давно запел. Но мне это стало известно только после выхода спектакля „Маленькие комедии большого дома“, где Папанов исполняет известный романс „Пой, ласточка, пой!“ После этого запел и Волк – в „новогодней“ серии „Ну, погоди!“, где Волк переодевается Снегурочкой».

Но тем не менее по условиям фильма Волк, хоть и с разными вариантами, произносил одну и ту же фразу на протяжении многих лет, во всех шестнадцати выпусках – и должен был ни разу не повторить уже найденную однажды интонацию.

Непростая это задача, но Папанов справлялся с ней блестяще, вкладывая в свою реплику мощную гамму самых разнообразных чувств с самыми разнообразными их оттенками. Работал он, по воспоминаниям очевидцев, с огромной самоотдачей и юмором, импровизация и экспромт в озвучении мультфильма доставляли ему удовольствие. И работа над этим мультфильмом развила у актера редкостное умение «попадать точно в тон», в результате составилась целая антология волчьих проклятий и угроз…

При этом именно эта небогатая текстом работа принесла артисту невероятную известность. В. Котеночкин вспоминал: «Популярность Анатолия Дмитриевича в роли Волка была из ряда вон выходящей. Воистину это стало „феноменом Папанова в истории киномультипликации“. Не знаю другого актера, которого узнавали бы на улицах, когда его собственного лица на экране не было и быть не могло».

Мне кажется, у Волка нестрашный голос. Он вообще от серии к серии становится добрее и несчастнее. И если сначала он действительно что-то замышлял против Зайца, то потом в нем появилось некоторое благородство. Посмотрите только, что вытворяет этот ехидный Зайчишка! Как издевается над бедным Волком! Волку ничего такого и в голову не придет. А порой мне кажется, что наши герои уже помирились, и вся эта беготня превратилась в игру и доставляет обоим удовольствие. Кстати, с симпатией к моему герою относятся многие дети. Здесь возникла парадоксальная и неожиданная для авторов ситуация: все чаще дети стали отдавать симпатии Волку – он действует открыто, он полагается только на себя, не ловчит, а Заяц – хитрит, иногда жесток. Дети все это очень хорошо улавливают.

Присылают ребята и сценарии следующих серий, рисунки. У меня дома хранится целая галерея портретов Волка. Раз позвонил мне один семилетний мальчик, который очень стеснялся и был поэтому не слишком красноречив. Оказалось, просто хотел узнать, каким голосом я говорю в жизни. А однажды пришло письмо от четвероклассников из одного южного города: «Здравствуйте, товарищ Волк! Вы нам очень нравитесь. Даем вам обещание учиться еще лучше!»

Хотя известность в роли Волка легла на мои плечи и своего рода бременем. Судите сами: часто ребятишки нашего двора, завидев, что я выхожу из подъезда, начинали кричать хором: «Ну, Волк, погоди!» Это повторялось почти ежедневно, и часто я выходил, пряча лицо в воротник. Или как-то на Калининском проспекте, где я решил пройтись после репетиции, попались мне навстречу двое мальчишек. Один взглянул на меня, остановился как вкопанный, ткнул пальцем в мою сторону да как закричит: «Смотрите, Волк идет!» Много было таких историй, все и не вспомнить. В общем, эта «волчья» популярность частенько не давала мне житья.

Да и на творческих встречах порой создавалось ощущение, что Волк – единственная сыгранная мною роль: речь обязательно, неминуемо заходила о «Ну, погоди!».

Вера Васильева: «На концертах и творческих встречах Толю всегда спрашивали о „Ну, погоди!“. Он терпеливо отвечал на все вопросы, но потом говорил: „А сейчас я прочитаю вам стихотворение Пушкина“. Ему хотелось донести зрителям что-то важное, серьезное, но как часто они – это было видно – хотели, чтобы он поскорее с серьезным закончил! И снова ждали пустяков…»

Откровенно говоря, может быть, эта любимая мною роль сыграла со мной как с актером злую шутку. В связи с фильмами «Ну, погоди!» я уже не могу позволить себе сниматься в некоторых фильмах. Есть и другая сторона. Актер амортизируется, с этим ничего не поделаешь. Это и явилось причиной того, что меня не утвердили на некоторые роли серьезного плана, на роли положительных героев – Волк преградил мне к ним дорогу. На радио и в кино говорят: «У него голос из „Ну, погоди!“».

Актер выходит в тираж так же, как исписывается автор, художник, композитор. Это естественный процесс. Поэтому состав актеров в мультипликации, на радио, на телевидении надо постоянно расширять. Но, хоть мне и кажется порой, что Волк «съел» мои прочие роли, мультипликацию все равно люблю и отношусь к ней не менее серьезно, чем к работе для взрослых.

Веселые и грустные, насмешливые и остроумные, мультфильмы любимы зрителем – юным и взрослым. Мне нравятся фильмы Котеночкина, Иванова-Вано. Художник и режиссер – в таком синтезе мастер тонко чувствует замысел, композицию картины, ее поэтическое, образное решение. Не стоит думать, что мультфильмы – это что-то легкое, неполновесное, развлекательное. Вспомните «Бэмби» Диснея – замечательную киноповесть о подвиге, любви, дружбе.

Кстати, рисованные фильмы озвучивали многие актеры. Например, Качалов, Яншин, Грибов, Козловский, Лемешев. По-моему, это лучшее доказательство: мультипликация – дело серьезное.

После шестнадцати серий «Ну, погоди!» у авторов появился замысел снять еще несколько сюжетов, объединенных через такую забавную историю: Волк и Заяц дожили до преклонных лет, помирились, и однажды Заяц со своими зайчатами приходит в гости к Волку – посмотреть на видеомагнитофоне приключения отцов семейств в молодые годы. А детки у Зайца – панк, рокер и металлист, тогда как единственный сын Волка интеллигентно играет на скрипке. Зайчата задевают волчонка, между ними возникает конфликт… Папанова заинтересовал этот замысел, рассказанный ему Котеночкиным. Более того, у Волка в этих сериях предполагался более пространный, чем в отснятых сериях, текст, что тоже очень понравилось артисту. Все это не осуществилось. Без Анатолия Дмитриевича снимать что-либо, связанное с «Ну, погоди!», В. Котеночкин не хотел.

Справедливости ради нужно сказать, что продолжение «Ну, погоди!» все же последовало – сериал был невероятно любим зрителями, и потому было сделано еще несколько выпусков. Два фильма снял В. Котеночкин, при этом для роли Волка использовались записи голоса Папанова и фрагменты озвучки предыдущих серий. Часть снятых впоследствии другими режиссерами серий – это совсем другое кино с другими голосами и сильно изменившимися персонажами, вторая часть – по выражению Вячеслава Котеночкина – «убогое дурновкусие». Но эта история уже за пределами нашей книги…

Вопросы требуют ответов

С каким партнером вам интереснее всего играть?

Очень просто: с хорошим. Это взаимно обогащает. В искусстве – как в спорте: когда спринтер бежит с сильным противником, даже если он идет вторым, то показывает лучший свой результат, или в шахматах – сильный противник ставит сложные задачи, мобилизующие мозг.

Чем талантливее, профессиональнее партнер, тем тоньше общение, многограннее приспособления, разнообразнее реакции применительно к его сложно выстроенному характеру. Например, у нас с Владимиром Алексеевичем Лепко была сцена в спектакле «Памятник себе». Он играл директора кладбища Вечеринкина, а я, как известно, Почесухина. Лепко – Вечеринкин так красноречиво описывал памятник-кресло, так сладкозвучно пел о его красотах, о пейзаже, который открывается с этого места, что я легко очаровывался. Во мне возникала ответная реакция легко и непринужденно. Мне стоило только слегка откинуть голову на его реплику, как бы поставив точку, и зал разражался аплодисментами. А когда он захлебывался от восторга, описывая памятник царскому генералу от «инфарктерии» Дергунову-Злопыхальскому: бронзовый орел держит в клюве лавровый венок в сорок два лавровых листа, которые он сам по описи пересчитывал и надпись читал: «Генерал наш здесь лежит, честь ему и слава! Из могилы он кричит: „Равнение направо!“», – я невольно вытягивался по стойке «смирно». Ведь он подавал эту реплику, как командир подает приказ. Владимир Алексеевич бесконечно оживлял эту сцену. Сколько было красок, нюансов, неожиданностей! Я только пристраивался к нему и, как на салазках, въезжал в доверие к зрителям.

Посчастливилось мне быть партнером Владимира Яковлевича Хенкина. С особым удовольствием вспоминаю спектакль «Лев Гурыч Синичкин». Владимир Яковлевич очень тонко чувствовал партнера, помогал мне всячески. Общение с ним на сцене давало необыкновенное творческое наслаждение.

В кино, конечно, труднее приспосабливаться к партнеру, каждый раз новому. В театре есть сыгранность, знаешь партнеров много лет. На сцене можно играть ту же сцену каждый раз по-иному, что-то углубить, что-то притушить или подчеркнуть. В спектакле получаешь от партнера новые неожиданные импульсы. Это и есть основа для импровизации. Наверное, в этой живой сцепке индивидуальностей, незаученности реакций, в живой человеческой связи партнеров и скрывается тайна театра, который без всего этого с развитием кинематографа, а теперь и телевидения давным-давно был бы вытеснен и погиб, как предсказывали многие скептики. Однако жив курилка! И вечно жить будет, потому что нет ничего прекраснее, чем сиюминутное взаимное творчество людей на сцене, живое сцепление человеческих эмоций, идущих со сцены в зал и, как бумеранг, вновь возвращающихся через рампу. Важно только, чтобы партнеры составляли сыгранный ансамбль и никто не тащил одеяло на себя…

Но и в кино у меня были замечательные партнеры. Мне очень дорог Кирилл Лавров, с которым нас свел замечательный фильм «Живые и мертвые». Общение с ним вызывало во мне, Серпилине, реакции, которые должны возникать в моем герое по отношению к герою Лаврова Синцову. Эти чувства – любви, тревоги за него, теплоты – наслаивались на мои к нему – Папанова к Лаврову – эмоции. Они совпадали. Последняя сцена фильма – сцена встречи Синцова и Серпилина – снималась в степи, в лютый мороз. Все мы устали, замерзли. И когда в колонне солдат, уходящих в бой, я видел усталое, измученное лицо Синцова, во мне поднималась горячая волна любви к этому человеку, прошедшему долгий сложный путь по дорогам войны, не сломленному трудностями и невзгодами, выпавшими на его долю. И это лучшая, мне кажется, моя сцена в фильме.

Можно узнать ваше любимое изречение?

«Кто постоянно ясен, тот просто глуп».

Ходите ли вы на концерты, спектакли? На какие?

Хожу обязательно. На самые разнообразные. В последнее время я соскучился по разговорному жанру. В основном на сцене ансамбли. И поэтому я очень люблю посещать творческие вечера поэтов и артистов, читающих произведения поэтов или прозаиков. Мои любимые чтецы – Журавлев, начал посещать его концерты, еще когда из госпиталя пришел; Яхонтова слушал, Всеволода Аксенова. Был на концертах Василия Ивановича Качалова. Видел я на концертах в свое время Ольгу Леонардовну Книппер-Чехову, Москвина, Тарханова, Южина.

Сейчас, конечно, тоже есть замечательные, удивительные актеры. Но все же мне бы хотелось, чтобы концерты были более разнообразными. А то иногда скучаешь на них. Однообразие одолевает. С другой стороны, мне иногда хочется немножечко «успокоить» эстраду, телевидение. Не надо так много дергаться. Сцена есть сцена. Она придумана для того, чтобы возвысить артиста. И чтобы со всех точек зрительного зала он был виден. Не надо ходить по зрительному залу. Ничего это не дает. Когда все кружится, вертится, от этого я удовольствия почти не получаю. А бывает, что подвесят певца под купол цирка, и он должен почему-то петь. Тут надо кричать «Караул!», а не петь. Еще не хватало, чтобы и инструмент туда же, под купол.

Телодвижения – это другой жанр, танцевальный. Все это трюкачество уводит артистов в сторону от их настоящего дела…

Что вы цените в людях больше всего?

Я неоднократно отвечал на этот вопрос. Совесть! Можно быть интеллектуально развитым, можно быть кем угодно, но если человек бессовестный, то уже для меня, будь он семи пядей во лбу… для меня этот человек не существует, я его не уважаю.

А может человек быть и необразованным, не кандидатом наук, но самое прекрасное в этом человеке, что он способен покраснеть. А ведь как прекрасно, когда человек краснеет, ему стыдно. Вот это качество совести я очень ценю в людях. И, конечно же, ценю в людях человечность. Понимаете, я не люблю глухих, черствых людей. Они дальше своего носа не видят ничего. А вот когда человек может тебя понять, войти в твое положение – это ценнейшее качество.

Шукшин говорил о самом талантливом и редком чувстве – сострадании. Талант этот дается очень редко, но его надо культивировать.

Очень важным представляется мне активное отношение к жизни (равнодушие – враг номер один!), трудолюбие, гуманность, образованность… Кстати, профессиональная школа, институт – это ведь только фундамент. И от человека зависит, каким выстроится здание. Бывает так, что за всю творческую жизнь едва вырастает полуэтаж.

Что касается интеллигентности, о которой сейчас много говорят, то это очень редкое, но тем более ценное качество. Интеллигентность – металл очень дорогостоящий. Она воспитывается с детства. Труд это колоссальный, но и благодарный.

И еще очень важна, по-моему, память о своих близких – о родителях, бабушке, дедушке… Нельзя быть Иваном, не помнящим родства! Только вот осязаемая, зримая связь отдельного человека с «фамильной», так сказать, историей становится все эфемернее, неуловимее. И это, на мой взгляд, печально. Ведь не так уж давно в семье как величайшее сокровище передавались от родителей к детям старинные семейные реликвии, причем часто это были вполне обычные сами по себе вещи – предметы мебели, посуда и так далее. Но то, что они служили еще предкам, придавало им в глазах потомков особую ценность. Это была зримая, понятная каждому связь. И уж совсем недавно считалось в порядке вещей, если в квартире на самом видном месте висели фотографии родственников и друзей. Теперь это многие считают несовременным, семейные фотографии мы предпочитаем хранить в альбомах. Поверьте, я говорю об этом не для укора, дело ведь, собственно, не в том, где находятся фотографии – на стенке или в альбоме. Пусть и в альбоме, лишь бы альбом этот хоть изредка открывался, а не пылился мертвым грузом среди ненужных бумаг. Нельзя жить только днем сегодняшним, сиюминутными делами и заботами, необходимо время от времени «остановиться, оглянуться», поразмышлять.

Какие качества актера вы считаете самыми важными?

Артисту необходимо быть в курсе различных событий в мире вообще, в искусстве в частности; уметь разбираться в психологии человека, ее внутренних ходах, стимулах, мотивировках. Но для этого надо серьезно изучать такую науку, как психология. В учебных планах театральных институтов психологии уделяется сравнительно мало времени. Поэтому актер должен сам интересоваться этой наукой. И не только этой. Есть много примеров, когда актеры не останавливаются на том, что дает им институт. Поговорите, например, с Сергеем Юрским, и вы без труда обнаружите широту его эрудиции. Его мысль в постоянном движении, развитии. Он многим интересуется, многое изучает, в том числе иностранные языки.

Я люблю работать над серьезной, многогранной, глубокой ролью. Мне кажется, чтобы стать хорошим драматическим актером, надо голодать, холодать, побывать под пулями – в общем, хлебнуть горя. А потом вложить частичку всего пережитого в человека, которого играешь.

И еще самое, пожалуй, важное – всегда, говоря о великих русских актерах: Качалове, Хмелеве – я повторяю, что воздействие их искусства в каком-то совершенно особенном способе существования. Они завораживали, они гипнотизировали. Вообще всеми признано, что русская школа игры – самая эмоциональная, сильно воздействующая. Но ведь и затрата всех актерских сил при этом огромна! Арбенин Н. Мордвинова наэлектризовывал зрительный зал. И он сам был сгустком душевной энергии. Он сознательно готовился к тому, что иной называет «нерасчетливой» тратой души. Вот способность к этой трате – наверное, и есть самое главное в актере.

Случалось ли вам отказываться от каких-либо ролей?

Я могу позволить себе отказываться от ролей, которые мне не по душе, – у меня выработалась идиосинкразия к ролям бесконфликтным. Ведь сама жизнь – это противоречия, конфликты, как только они заканчиваются, прекращается жизнь. И еще – я не люблю сценариев, плохо написанных. Если не вылеплена фраза, не вылеплен и образ! К сожалению, очень часто видишь фильмы, где герои произносят пустые многозначительные фразы по принципу «лишь бы не молчать». Небрежность языка, небрежность, нечеткость мысли – вот, на мой взгляд, одна из причин появления серых фильмов. И в кино, и в театре для меня выработались определенные образцы высокого искусства, и то, что не подходит к этим меркам, я считаю для себя необходимым отвергать.

Не устаю повторять, что мы, артисты – во многом заложники драматургии. Без хорошего материала невозможен хороший спектакль.

Но случалось мне и ошибаться. Не могу, например, простить себе отказа от роли Трубача в известном фильме А. Митты «Звонят, откройте дверь!». Как великолепно сыграл ее потом Р. Быков, какой он создал удивительный лирический образ! А я вот не раскусил подтекста, не смог понять этот характер, не принял его. Хотя не раз принимал на себя многих других киноперсонажей, куда менее выразительных, ярких и правдивых…

Какие впечатления, воспоминания самые важные для вас?

Я благодарен судьбе за очень многие события и встречи. Она сводила меня со многими замечательными людьми – и известными, знаменитыми, и с теми, чьи имена не прославились, но от этого не стали для меня менее важны. Взять хотя бы моих однополчан. Благодарен за то, что встретился и подружился с Константином Михайловичем Симоновым, что был знаком с Александром Твардовским, знал Назыма Хикмета (его пьесы «А был ли Иван Иванович?» и «Дамоклов меч» ставил наш театр), Александра Корнейчука, присутствовал в свое время на собеседовании с Алексеем Толстым, встречался с Жан-Полем Сартром, будучи на гастролях в Париже, побывал в гостях у Луи Арагона и Эльзы Триоле…

Что вы любите читать?

Если называть всех моих любимых авторов, то получится длинный список. Я очень люблю классику – Пушкина, Тютчева, Достоевского… Много раз я говорил о том, как близко мне творчество Чехова, как важна поэзия К. Симонова. В последнее время у нас появилось много прекрасных писателей: В. Астафьев, В. Белов, В. Распутин. Люблю поэтов Давида Самойлова, Юнну Мориц, Юлию Друнину. Что касается молодой драматургии, то хотелось бы ей пожелать большей любви к Театру Сатиры, поскольку репертуарный голод нет-нет да и настигает нас.

Кого вы считаете своими учителями?

Я мог бы назвать очень многих людей… Это и мастер, учивший меня работать у станка, и чудесные люди, с которыми я встретился на войне.

А что касается моих учителей в профессии. Я ведь застал таких артистов, как Николай Павлович Хмелев, Леонид Миронович Леонидов, Ольга Леонардовна Книппер-Чехова, Василий Иванович Качалов. Они магнетизировали зал. Я видел на сцене Соломона Михайловича Михоэлса – он обладал такой внутренней силой, что на него невозможно было не смотреть, даже если он и не произносил ни слова. Мне всегда хотелось разгадать тайну этих артистов, которые на сцене расщепляли себя, сжигали свои нервные клетки – и так рождалось их искусство. Театральный спектакль – явление неповторимое, он умирает вместе с закрытием занавеса, но если он потряс тебя – он будет жить в твоем сердце до конца дней твоих. Разве можно забыть спектакли старого МХАТа, которые мне в молодости посчастливилось видеть – «Три сестры», «На дне»? Помню каждый жест великого Качалова в «Воскресении», каждую интонацию Москвина в «Царе Федоре».

Великие мастера преподавали у нас в ГИТИСе – я много об этом рассказывал. Я далек от того, чтобы ставить себя с ними в один ряд, но они для меня – всегда высший образец.

Когда я пришел в Театр Сатиры, здесь блистали Владимир Яковлевич Хенкин, Павел Николаевич Поль. Их искусство я тоже запомнил на всю жизнь.

Более двадцати лет связан я творческими узами с замечательным артистом нашего Московского театра Сатиры Георгием Павловичем Менглетом. Создаваемые им образы всегда поражают тонким перевоплощением, иронией, неожиданным рисунком. Точность мысли, всегда действенной, активной, своеобразие юмора, собственный подход к решению сатирических образов, умение донести субъективную правду персонажа – все это свидетельствует о подлинном мастерстве. О таком партнере на сцене может мечтать каждый актер. Мне кажется, что артист может завидовать тому, что его коллеге удалось осуществить свою мечту, сыграть заветную роль. Это хорошая, или, как поется в песне, белая зависть. Она рождает стимул для завоевания вершин творчества.

А разве мало замечательных современных актеров? Я очень люблю Иннокентия Смоктуновского, умеющего проникать в немыслимые глубины жизни человеческого духа. Он владеет удивительными чарами. Одновременно воздействует, причем с равной силой, и на интеллект, и на эмоции.

Всегда поражал меня ранней своей зрелостью Сергей Юрский. Острый рисунок роли, заразительный юмор, точность всех задач, своеобразная трактовка говорят о настоящем мастерстве. В нем есть притягательная сила, неразгаданность, мощный интеллект…

Вот всему этому я и учусь.

Учусь у Армена Джигарханяна его умению постоянно держать зрителей в благородном нервном напряжении. Учусь у Евгения Леонова искусству, играя самые неожиданные роли, сочетать комическое с драмой и трагедией. Вспомним, как проникает в душу, потрясает ее до самых глубин шолоховский Шебалок в фильме «Донская повесть», или как неожиданно переплетались сатирические краски с трогательными человеческими проявлениями в его исполнении роли старика Ванюшина, в спектакле «Дети Ванюшина» в Театре имени Вл. Маяковского. Неожиданно было назначение этого актера на роль Иванова в одноименной пьесе А. Чехова, но открытие состоялось – теперь на сцене театра «Ленком». И чувствуешь себя в высшей школе актерского мастерства, когда видишь на экране кино такое откровение, как Василий Шукшин в роли Петра Лопахина в фильме «Они сражались за Родину».

Ваш частый партнер на экране и на сцене – Андрей Миронов. Как складываются ваши отношения в жизни?

Это замечательный актер, для меня большая радость играть вместе с ним. А в жизни… мы ведь из разных поколений. Отношусь к нему как к необыкновенно талантливому коллеге.

М. Захаров: «Поначалу Папанов настороженно отнесся к пришедшему в театр Андрею Миронову – ему казалось, что тот чересчур благополучен и не мог повидать в жизни ничего такого, что сделало бы его настоящим актером. Слишком разный опыт был у них за плечами. Но позже, оценив Андрея, самозабвенно работал вместе с ним».

Н. Каратаева: «Толя и Андрей были разного возраста. И компании у них были разные, так что вне театра они почти не пересекались. А на сцене Толя Андреем любовался…»

Как вы относитесь к тому, что зрители вас воспринимают в первую очередь как комедийного актера?

Я не могу ничего поделать с тем, что мои данные, по-видимому, располагают режиссеров к тому, чтобы назначать меня на комедийные роли. Хотя время показало, что и драматические роли я тоже могу играть. Я благодарен судьбе, что встретился с Серпилиным. Я благодарен режиссеру, который не побоялся меня пригласить на эту роль. Не знаю, возможно ли это сейчас: есть работы коварные. Такой для меня явилась роль Волка в серии мультипликационных фильмов «Ну, погоди!». Очень люблю этот мультфильм, но порой мне кажется, что он навсегда преградил мне путь к ролям положительным, драматического плана.

Обидно, что часто люди путают меня, артиста Папанова, с моими комическими героями. Разные последствия из этой путаницы вытекают, чаще неприятные для меня… Я так не люблю панибратства и других подобных вещей.

Но это не только моя участь.

А герои вахтанговца Юрия Яковлева? Они ведь тоже привлекательны прежде всего большой дозой жизнелюбивого юмора, который актер раскрывает в большей или меньшей степени, ярче или приглушеннее. Ярче, скажем, в роли Панталоне из «Принцессы Турандот», приглушеннее – в образе А. П. Чехова из «Насмешливого моего счастья». Но ведь Яковлев совсем мало встречался с характерами положительных героев. Так же мало, как, скажем, великолепный актер театра имени Вл. Маяковского Александр Лазарев или мой коллега по театру, а иногда и по кинематографу Андрей Миронов.

Актер с хорошей комедийной природой – Армен Джигарханян. Вот кому повезло на роли положительных героев. И теперь уж мы признали за этим актером право на образы большой социальной силы и гражданского пафоса. Но я помню недавние годы: к манере Джигарханяна привыкали недоверчиво, не сразу – он выбивался из привычных представлений о положительном герое.

Так что в популярности актера на комедийные роли есть плюсы и минусы. Есть и свои подводные камни…

А вы веселый человек?

Я не остряк, не балагур. Хотя очень ценю чувство юмора и надеюсь, сам его не лишен. Но предпочел бы, чтобы меня считали человеком серьезным.

Н. Каратаева: «У него было огромное чувство юмора – это да. Но человеком он был серьезным. Чувствовал свой недостаток знаний об искусстве и литературе, поэтому много читал, повышал, так сказать, свой культурный уровень. Но стоило ему что-нибудь такое якобы умное сказать, причем с совершенно серьезным видом, как все просто валились от смеха…»

Как вы относитесь к своей известности?