— Представляться у вас в Свартальвсхейме — признак дурного тона, да?
— Нет, но у нас правила приличия требуют дать собеседнику зацепку, чтобы он мог поострить, — ответил он с абсолютно серьезной миной, — это Миннас, Кайдинг, Т'Альдас, Вейлинд, Риннис, Рунтинг и Тантиэль.
Я внимательно их рассмотрел. Опасался, что у меня будет синдром «все альвы на одно лицо» — но нет, лица разные. А вот выражение лиц — почему-то у всех одинаковое.
Я, конечно, по чтению лиц не знаток, особенно если это лица свартальвов, но мне показалось, что на них оставили свои отпечатки усталость и равнодушие. Свартальвы, равно как и светлые альвы — народ, одаренный магией поголовно, и если среди людей чрезвычайно малочисленные маги зачастую являются привилегированным слоем населения или дворянами, то у свартальвов не-магов просто нет в принципе, и подавляющее их большинство обладают способностями, по человеческой системе классификации примерно равными второму уровню. Именно двойки и образовывают «чернь» свартальвов. Процент «первых уровней» же весьма невысок, но родиться единичкой в Свартальвсхейме — все равно, что родиться безногим, безруким или слепым. Видимо, именно потому моя мать, точнее — мать Реджинальда, урожденная Сабурова и наполовину свартальв, сбежав в Свартальвсхейм, предпочла оставить трехлетнего меня — ну или Реджинальда — в Аквилонии. Может быть, она понимала, что среди людей я буду пусть номинальным и бесправным, но дворянином. А может, ей, магу с великолепным шестым уровнем, просто ни к чему была обуза в виде ущербного сына-единички.
И вот передо мною стоят восьмеро свартальвов с первым уровнем дара. Действительно ли я вижу на их лицах усталость от жизни изгоя? Вполне вероятно. И равнодушие тоже легко объясняется: они просто живут, плывут по течению. У них нет ни стремлений, ни амбиций, потому что социальная лестница свартальвов состоит из уровней дара, и первому уровню на вторую ступень подняться почти невозможно. Все равно что неприкасаемые в Индии. Вылезти из шкуры, прыгнуть выше головы и занять мало-мальски приличное место — невозможно, сам Альтинг, надо думать, исключение. Может быть, и остальные семеро тоже пытались, пытались, пытались — и устали биться, словно рыба об лед. Потому и смотрят они хмуро на неласковый мир, и я вполне их понимаю.
И мне их даже немного жаль. Ну почти.
— Где ваша тренировочная форма? — спросил я.
— На нас, это и есть принятая у нас тренировочная форма, — сообщил мне Вейлинд с сильным акцентом.
Сдается мне — упарятся они в ней, но это их проблемы.
— Хорошо, начинайте разминку. Заодно погляжу, какую разминку у вас практикуют.
Свартальвы переглянулись.
— В смысле — разминку? Какая разминка?
Тут уже и я немного удивился.
— Вы что же, не проходили хотя бы минимальный курс армейской рукопашки?
— Проходили.
— И что, ваши тренировки не начинались с разминки?
— А при чем тут рукопашка? — спросили одновременно Вейлинд и Альтинг и последний уточнил: — нас интересует, главным образом, мастерство пустотного щита, ну и способ пробивать кулаком щиты магов тоже.
Я усмехнулся.
— Дайте угадаю. Несколько никчемных единичек пришли ко мне в надежде узнать мои секреты и благодаря им в одночасье стать чем-то большим, ага? Только, к вашему сожалению, не существует ни мастерства пустотного щита, ни способа пробивать элементно-кинетические щиты: все это лишь часть «пути пустой руки». И дойти по нему к мало-мальски стоящим достижениям можно, лишь приложив большие усилия и вытерпев сильные страдания и лишения. Мой учитель магии, К'Арлинд, упоминал, что знал лишь одного пустотника, сумевшего использовать щит трижды кряду. И это вы, изначальные носители магии, постигшие высоты и глубины чародейства. Я этот рекорд побил. Хотя в магии ничего не смыслю и ничего не могу. Вам не пришло в голову, что мой путь отличается от ваших традиционных магических путей? Что источник моего мастерства лежит не в магии? «Путь пустой руки» имеет гораздо более глубокий смысл, нежели просто бой без оружия. Но это вы постигнете еще не скоро.
— Чушь, — ответил Вейлинд.
— По-моему, ты нам заливаешь, человечек, — добавил Рунтинг, а Миннас согласно кивнул: — да ты, никак, свартальвов держишь за кретинов, хотя на самом деле все наоборот…
Я улыбнулся:
— Что ж, первое занятие — всегда самое важное.
Два шага вперед — и Вейлинд сложился пополам от моего сэйкен-цуки. Доворачиваю корпус, отпускаю Рунтингу пару быстрых ударов в корпус — и он тоже падает. Тут остальные оправились от ступора и попытались навалиться на меня скопом, но одного я отправляю на землю прямым маэ-гэри, шаг в сторону, круговой блок с отбивом, удар, снова шаг в сторону, двойка вперед и уширо-гэри назад.
Я перевел взгляд на Альтинга и Тантиэль, которые остались на ногах, так как не приняли участия в шестисекундной драке.
— Опыт и здравомыслие — великие сокровища, — ухмыляюсь я.
Хотя в случае с Тантиэль, скорее всего, дело не в здравомыслии, а в растерянности: она стоит, моргает ярко-оранжевыми глазами и пытается понять, что же вообще произошло.
Делаю пару шагов назад, чтобы все лежащие и стонущие были передо мною.
— Обучение пути пустой руки невозможно без глубочайшего уважения к учителю, — говорю я тоном лектора. — Полагаю, теперь вы будете меня уважать, если не всем своим сердцем, то, по крайней мере, печенью. Первое правило: при входе на территорию додзе — поклон учителю. На выходе — поклон учителю. Правило второе: обращаясь к учителю, говорить вежливо, почтительно и вполголоса, и только на «вы». Правило третье: учитель открыл рот — все замолчали и слушают…
— Ах ты грязный презренный человечишка, — прошипел, кое-как оправившись от удара, Вейлинд, — ты осмелился поднять руку на свартальва, который выше тебя…
Он попытался встать в полный рост, но заработал маваси-гэри вполсилы в лицо и свалился обратно.
— Ты выше меня на полголовы, — сказал я, — и это никак тебе не помогло. Я открою вам всем один секрет… Даже не секрет, а простую жизненную истину. Научиться можно только у лучших. Придя сюда учиться моему мастерству, вы априори признали, что я лучше вас. Это первое. Второе — как говаривал один человек, лучше быть первым в деревне, чем вторым в столице. Применительно к нам с вами — лучше быть всеми уважаемым человеком, чем всеми презираемым свартальвом. Вы — отбросы. Изгои. Отщепенцы. Неудачники, внутренне смирившиеся со своей незавидной участью. Я тоже родился неудачником — но стал достойным человеком. Вот всего лишь один критерий: я открыто перечил правой руке императора и не дал ему того, чего он добивался. Кто-то из вас когда-нибудь смел перечить своему правителю? Или хотя бы вышестоящему офицеру? Сомневаюсь. Я могу то, что может мало кто из свартальвов — а может, вообще никто. Так что советую сразу четко понять ваше место: найти верный путь можно, только точно зная свое исходное местоположение. Вопросы есть?
— Эм-м-м… — протянула Тантиэль, — а вас ваш учитель тоже так побил на первом занятии?
— Я безгранично уважал моих учителей и был им бесконечно благодарен за то, что они учили меня, как стать лучше и сильнее. И мои ученики-люди уважают меня за это же. Ученик, не уважающий учителя — это нонсенс. Я бы никогда не стал обучать того, кто выказывает мне неуважение, но поскольку вас мне навязали — остается два пути. Либо научить вас уважать меня, либо избавиться путем отправки в госпиталь. В конце концов, раз вы уважаете только силу — я показал вам силу. И заметьте — даже не использовал пустотный щит: вы и вшестером слишком слабые противники.
— Тебе это с рук не сойдет, — сказал, глядя исподлобья и держась за печень, Миннас.
— Еще как сойдет. Если половину из вас я сделаю чем-то стоящим, мне сойдет с рук все, даже смерть второй половины. Потому что вы, с точки зрения ваших вышестоящих — мусор, и ваши жизни ничего не стоят, по крайней мере, пока я не сделаю вас чего-то стоящими. Альтинг поправит меня, если я вдруг ошибаюсь… Но он молчит. А тебе я напоминаю, что с учителем говорить вежливо, почтительно и на «вы». За нарушение ты останешься после тренировки и час простоишь на кулаках. Еще у кого какие вопросы?
— Эм-м-м, а какое отношение между «путем пустой руки» и пустотным щитом? — спросила Тантиэль.
— Прямое. Как полированная поверхность зеркала отражает всё, что находится перед ним, а тихая долина разносит малейший звук, так и изучающий путь пустой руки должен освободить себя от эгоизма и злобы, стремясь адекватно реагировать на всё, с чем он может столкнуться. В этом смысл слова «пустой». Слово «рука» отражает внешний признак этого пути — бой без оружия. Но если вы замените «руку» на «душу» — смысл останется прежний, только название станет чуть точнее. Пустотный щит сложно применить в бою повторно, потому что гнев, ярость, страх, боль, ненависть бойца переполняют его душу, занимают ту пустоту, которая нужна для поглощения вражеской атаки. И в результате вам некуда поглощать удар. Полное избавление от всего этого позволяет не только эффективно и многократно использовать пустотный щит, но и вести бой сосредоточенно и без помех.
— И путь к этому — через рукопашный бой?
Тантиэль не глупа, хоть вначале мне и показалось обратное. По крайней мере, умеет задавать правильные вопросы.
— Именно. В здоровом теле — здоровая душа. В сильном теле — сильная душа. Владение своим телом — простейший путь к владению в том числе и душой. Только пусть слово «простейший» не вводит вас в заблуждение: пройти этим путем может лишь достойный.
Я вернулся к дому и уселся, скрестив ноги, на помосте у двери. Мои новые ученики начали подниматься с земли, отряхиваясь.
— Итак, второй дубль. Если кого-то что-то не устраивает — можете прямо сейчас уйти восвояси и сказать своим, что предпочитаете и дальше быть ничтожной, неполноценной единичкой. А все остальные — начинаем первое занятие с того, с чего его и должно начать. С поклона учителю.
2
Да, погонял я их славно. По пятьсот ударов руками и ногами — для первого занятия приемлемая нагрузка. Ученики, впрочем, справились вполне себе достойно, сказалась военная подготовка, которая у свартальвов, судя по всему, весьма качественная.
Проблемы возникли только у Тантиэль. Я быстро заметил, что она, стоя у самой дальней макивары, колотит ее с прохладцей, не вкладываясь как следует.
— Тантиэль, — окликнул я ее, — знаешь, что такое несовпадение объективного и субъективного?
Она повернулась ко мне.
— И что же?
— Это когда ты думаешь, что обманываешь меня, а на самом деле — себя. То, как ты бьешь — это не удары. Что угодно — массаж или предварительные ласки — но точно не удары. Открою секрет: макивара не нуждается ни в массаже, ни в ласках, поэтому либо начинай нормально бить, либо прекращай дурью маяться и не трать ни свое время, ни мое. Каждый удар должен наноситься так, будто это последний твой удар, от которого зависит, жить тебе или умереть. Как будто макивара — твой самый ненавистный враг.
Тантиэль стала бить заметно сильнее, но вскоре выдохлась.
— Меня к такому не готовили, — призналась она, — на шифровально-дешифровальном посту физическая подготовка особо ни к чему…
— А зачем ты вообще сюда пришла? Разве не лучше пытаться сделать карьеру на умственном труде? — полюбопытствовал я.
— А где в моей должности умственный труд? Сунуть в шифровальную машину депешу, вынуть шифровку, отнести. Сунуть в дешифровальную машину шифровку, вынуть депешу, отнести. Вот и вся должность. Ну и бумагу заправлять. У слуг и то сложнее работа, просто с шифровками работать им не доверяют…
— Хм… Невесело у вас. В который раз радуюсь, что я человек.
В конце тренировки снова возник конфликт с Альтингом: Миннас должен был отстоять свой час на кулаках, а остальные, уставшие и вспотевшие, желали ехать обратно.
— В чем проблема? Уезжайте.
— Но я не могу оставить тут одного из нас без надлежащей охраны.
— Оставь своих слуг.
— Этого недостаточно, — возразил Альтинг, — их только двое, кроме того, нам, свартальвам, временным уставом прямо запрещено передвигаться по враждебной территории в составе вооруженной группы менее чем по шестеро. Группа в десять бойцов на две по шесть не делится.
— То, что Гиата и вся Кортания для тебя враждебная территория — твоя вина и проблема, следовательно, тоже твоя.
— Миннас отстоит на кулаках час в казарме.
— Нет. Здесь и сейчас.
— Это несправедливо по отношению к остальным.
— Оккупант вещает о справедливости? Твоя сестра хочет быстрого результата, и потому мне надо как-то ужать то, на что надо потратить лет десять, в пять. А этого не сделать без предельного ужесточения обучения, потому готовься: каждый день будет жестче предыдущего. И для справедливости в этом процессе места точно нет. И кстати. Я тут подумал, что формулировка «когда мои подчиненные найдут твои тренировки полезными» слишком расплывчатая. У тебя еще два дня, не считая сегодняшнего, чтобы найти мои тренировки полезными.
— За эти два дня ты сможешь научить меня хоть чему-то, что можно продемонстрировать моей сестре?
Я насмешливо фыркнул, должно быть, Реджинальд не утерпел, я сам не стал бы смеяться в лицо собеседнику, даже ненавистному.
— «Путь пустой руки» — это не техника и боевая система, а именно путь. Жизненный путь. Два дня занятий армейской рукопашки еще могут в жизни пригодиться, а два дня пути пустой руки — просто бесполезны. На этой стезе можно достичь результатов, недостижимых для боевой системы, но идти надо не в пример дольше. Мой лучший ученик, который меня прославил здесь, в Кортании, шел к своей победе над магом третьего уровня три долгих и тяжелых года… Как ты, возможно, понимаешь, меня не устраивает, чтобы моя жена гостила у тебя на линкоре столько времени. У тебя еще два дня.
— Я передам твои слова сестре, — кивнул Альтинг так, словно мы обсуждали погоду.
Нет, мне определенно нравится его самоконтроль.
После того, как Миннас отстоял свой час на кулаках и они все уехали, я пошел на соседнюю улицу, постучал в дверь бывшего полицейского и через десять минут уходил домой, неся под курткой кое-какие полицейские игрушки. Вскоре это добро оказалось в песке на дне моего прудика.
Вечером у меня собрались мои ученики — всего семь человек, считая двух малышей. Остальные разъехались кто куда и, если вдуматься, правильно сделали. А самое главное — что из оставшихся не было никого, кто достиг впечатляющих успехов «пути пустой руки». Полицейские, которых я тренировал — обычные люди без магического дара, они изучали сугубо физический аспект каратэ для самообороны, с минимальными вкраплениями личного самосовершенствования, и потому с них взятки гладки, свартальвов ведь не это интересует. А мои ученики-«единички», которых я обучал комплексно, либо разъехались, либо не достигли того уровня, на котором, помимо каких-то практических навыков, начинает приходить понимание что, как и почему, либо уехали. В частности, Джонас, сделавший меня известным в Кортании своей победой над магом, уехал одним из первых, кроме него, объяснить Альте Кэр-Фойтл хоть что-то могли очень немногие, и они тоже все уже покинули страну. Значит, все упирается в меня, а я не тот, кто легко прогнется. Свартальвы хотят превратить своих единичек хоть во что-то ценное для их общества… Хотеть, как известно, не вредно, хотелка без могелки не работает. И я готов держать пари, что минимум половина моих новых «учеников» сойдет с дистанции, вообще ничего не добившись, а вторая быстро разочаруется, увидев первые свои результаты. Недаром Масутацу Ояма, ничуть не менее значительная фигура, чем был в прошлой жизни я, сказал своему ученику: «Если ты хочешь заниматься каратэ, ты должен посвятить этому всю жизнь. Иначе у меня нет на тебя времени».
Я сказал свартальвам, что путь пустой руки — это путь длиною в жизнь. Моя совесть чиста, а что они не восприняли меня всерьез и надеются на быстрый чудесный результат — уже не моя вина… Хотя не исключено, что все же моя проблема.
Вечером, после тренировки, я пошел в город: в магазинах затарюсь чем-то полезным, пока еще можно, да послушаю, что люди говорят, потому как телевидение под контролем захватчиков, из-за границы сигнал ловится плохо, видимо, опять же стараниями свартальвов, а «сеть» — местный аналог интернета — уже вырубили. Так что с новостями будет туго.
Походив по магазинам дотемна, я разжился приличным запасом лапши быстрого приготовления. Не рамэн, конечно, и не соба, но тоже ничего, особенно с учетом того, что настоящей, правильно приготовленной лапши из гречневой муки в этом мире не найти. Если нормально сдобрить морепродуктами — получается вполне приличное блюдо.
Я вздохнул. Человек так устроен, что больше всего ему хочется того, чего нет. Очень показателен в этом плане один характерный диалог малыша и мамы, в котором малыш спрашивает, мол, если ли у нас чай? А кофе? А сок? А кисель? Он задавал свои вопросы до тех пор, пока мама отвечала, что есть. Но стоило малышу узнать, что у них нет компота, как он сразу же разревелся: компотика ему захотелось. Запретный плод сладок, в прошлой жизни я не считал собу, рамэн, онигири, суси, короккэ и прочие блюда японской национальной кухни чем-то деликатесным. Вот кухни других народов — это экзотика, а японская традиционная еда — просто еда. Обыденная, привычная. Но вот теперь именно ее, обычной японской пищи, мне не хватает больше всего.
А с морепродуктами что-то не заладилось: свежей рыбы нет, креветки только мороженные, кальмар, нарезанный полосками — почти закончился. Ответ я получил у продавца одного из магазинов: порт закрыт. Свартальвы запретили выход в море, опасаясь, что рыбаки могут возить беженцев или оружие контрабандой, и город, живший за счет порта и морских промыслов, внезапно оказался без морепродуктов.
На улице в этот момент прошел патруль, и я испытал жгучее желание взять что-то из припасенных спецсредств и кинуть в первого встреченного оккупанта.
Неся сумки с лапшой, креветками и двумя пакетами кальмара, я пошел обратно, и по пути завернул в «т'лали» — довольно специфическое заведение, характерное только для Кортании, и специализирующееся на множестве разновидностей «т'ла» — супа, состоящего из густой пряной мучной похлебки с обязательным традиционным набором специй и «начинки», в качестве которой используются совершенно разные ингредиенты, причем обязательная «фишка» заключается в том, что «начинка» супа — непременно готовое отдельное блюдо, пригодное к употреблению и без похлебки.
Второй особенностью т'ла является тот факт, что он готовится обязательно двумя людьми: мужчина готовит похлебку, женщина — блюда-наполнители. При этом оба повара обязаны состоять в близком родстве: муж и жена, брат и сестра, отец и дочь либо сын и мать. В заведениях «т'лали» также существует и другое разделение обязанностей: приветствовать гостя и принимать оплату может только мужчина, непосредственно готовивший похлебку, а подавать — сугубо женская обязанность. Причем, если женщин две или больше — допустим, жена и дочь, как в данном случае — то они обязаны готовить разные блюда-начинки и разные закуски, и каждая может подавать только ею же сготовленное.
В этой «т'лали» ежедневно подавали два супа, один — всегда и неизменно с бобами либо с мясом, либо с сыром, второй же мог быть каким угодно и повторялся нечасто: в Кортании бытует поговорка, что хорошая жена может готовить т'ла целый месяц, ни разу не повторившись.
Я имел обыкновение заглядывать в это заведение, но далеко не оттого, что мне нравились эти супы. Нет, блюда всегда вкусны и питательны, но вкусного и питательного на свете много. Здесь же было кое-что еще, чего нельзя купить ни в одном супермаркете: приверженность традициям. Суп т'ла готовится неизменно вручную, неизменно из свежих продуктов и с полным соблюдением ритуала. Еще пятьдесят лет назад, по словам хозяина, такое заведение стояло практически в каждом квартале, но к тому времени, как я приехал в Кортанию, в Гиате на весь город осталось всего шесть т'лали, если не считать ресторанов, где можно было отведать и т'ла на любой вкус. Однако мастеров, которые всю жизнь готовили только это блюдо и совершенствовались с отрочества до последних дней, становится все меньше.
И пусть сам по себе традиционный кортанский суп для меня ничего не значил — еда как еда — но семейство, уже в десятом поколении специализирующееся на готовке т'ла, казалось мне ближе, чем другие кортанцы, а их непритязательное с виду одноэтажное заведение я сравнивал с чем-то вроде бастиона традиций, упрямо стоящего против напора вихря прогресса. Конечно, кортанские традиции не имеют ничего общего с японскими, но благодаря этой приверженности я усматриваю в хозяевах родственные души.
Внутри — полумрак, запах специй и негромкий говор посетителей. Суп т'ла в Кортании — что-то сродни рису в Японии или хлебу у славян: священная еда. Это блюдо подают гостям, им угощают лучших друзей, его подносят тому, у кого просят прощения. При употреблении т'ла не принято ругаться, сквернословить и громко говорить, хотя, как ни странно, допускается чавкать и шумно хлебать из чашки, в которой этот суп подается. В какой-то мере я и тут усматриваю эхо моего дома: в Японии за столом принято поглощать еду бесшумно, но характерный звук, сопровождающий процесс всасывания длинных нитей рамэна, является исключением.
Подошел к прилавку, поздоровался с хозяином и сразу заметил, что он мрачен.
— Что-то случилось? — спросил я.
— Ага, — кивнул он, — случилось. Если вы не знаете последних новостей — у нас по городу, да и вообще по стране, ходят серолицые длинноухие гости, которых, я уверен, никто из нас не звал. Как тут не печалиться? И вот — мясо выросло в цене, сыр вырос в цене, бобов у нас, конечно, целый подвал, но теперь случилось то, чего мне отец, умирая, пожелал избежать… Готовить т'ла из одних бобов. Как тут не печалиться? И уехать бы — но ведь т'ла за пределами Кортании не знают и не едят, кому мы там будем нужны?!
Я пожал плечами.
— Не печальтесь. Свартальвы тут не навсегда.
— Хотелось бы верить, да не верится… Эти уж если во что-то вцепятся — не отдадут…
— На самом деле, их мало и они тоже смертны. Я одного вчера подержал за горло — горло как горло. Такое же, как у людей.
Он посмотрел на меня недоверчиво:
— И вас после этого не убили, господин Куроно?
Улыбаюсь в ответ:
— Я что, выгляжу мертвым? Конечно, второй раунд остался за ними, но все еще только начинается. Помяните мое слово: они тут ненадолго. Заняв Тильвану и Кортанию, свартальвы создали острие, направленное на Аквилонию, Мааженту и Ровию. И эти страны смотреть сквозь пальцы не будут. Аквилония, которая на своей территории никогда не воевала, сейчас впервые стоит перед такой перспективой, и поверьте, что ей она не нравится.
В меню были стандартный суп с бобами и сыром — видимо, на последних запасах — и суп с морепродуктами. Я заказал второй, получил из рук хозяйки тарелку и мисочку с закусками и устроился за ближайшим столиком.
Тут человек, вошедший сразу же за мной и все это время стоявший позади меня, тоже получил свой суп и двинулся прямиком к моему столику. До этого момента я на него совершенно не обращал внимания, но вот теперь меня насторожил его выбор: столики, никем не занятые, есть.
И предчувствие меня не обмануло.
— Добрый вечер, сэр Куроно, — сказал он с легким аквилонским акцентом.