Военная разведка в Российской империи — от Александра I до Александра II

Адъютант Александра при Наполеоне внимательно следил за всеми изданиями по военному искусству и наставлениями для офицеров наполеоновской армии. Среди отправленных им в Россию публикаций были «Инструкция для офицеров-артиллеристов сухопутных войск», «Инструкция для офицеров полков легкой кавалерии», «История революционных войн», «История военной администрации». В поле зрения Чернышева находились и военно-технические изобретения французов. Он докладывал об изобретении новых ружейных замков без кремней и особого состава пороха. При этом он направил два образца замков и рецепт состава пороха. Уже 1 ноября 1810 г. военный министр предписал инспектору артиллерии барону Меллер-Закомельскому, чтобы «сделаны были тщательные опыты над сим изобретением». Не прошли мимо внимания Чернышева и поступившие в войска новые транспортные повозки. Переодевшись, он сумел проникнуть в часть, куда поступили первые образцы таких повозок, сделать их эскизы и снять основные характеристики.

Кроме лиц, от которых он получал информацию на доверительной основе, Чернышев завел и платную негласную (тайную) агентуру. С августа 1810 г. по февраль 1812 г. в адрес Барклая-де-Толли он регулярно направлял важные разведывательные сведения по преимуществу военного характера. Первого платного агента ему удалось привлечь к сотрудничеству уже в августе 1810 г. Посылая в начале сентября в Санкт-Петербург «Ведомость о составе и расположении французских войск к 10 сентября 1810 г.», Чернышев писал, что документ был добыт в результате трудных поисков и затраты денег. Далее он сообщал, что военный министр Франции для организации снабжения войск приказал издавать раз в десять дней ведомость с детальным расписанием боевого состава вооруженных сил империи в ограниченном количестве экземпляров и направлять ее начальникам отделов министерства. Один из таких экземпляров был доставлен Чернышеву сентябрьским воскресеньем в 5 часов вечера служащим военного министерства. Адъютант Александра немедленно приступил к копированию этого объемного документа—58 листов, так как к 9 часам утра следующего дня секретные бумаги должны были быть возвращены на место.

Чернышев был прекрасно осведомлен о добывавшихся посольством разведывательных сведениях, так как в сопроводительном письме к «Ведомости» он отмечал: «…посольству только один раз удалось получить копию одной из таких ведомостей, и все это в самом начале моего пребывания в Париже». Далее добывание столь ценной информации на время прерывается — Чернышев с письмом Наполеона был отправлен в Россию и возвратился в Париж через Стокгольм только в декабре 1810 г. В феврале следующего года он докладывал Барклаю, что ценный агент в военном министерстве в его отсутствие «выгодно женился», в результате чего больше не нуждается в материальных средствах и отказывается говорить о продолжении сотрудничества. Несговорчивость бывшего агента объяснялась и тем, что была введена смертная казнь за разглашение секретных сведений. Ответственность же за секретность данных по составу и дислокации войск была возложена персонально на начальников отделов. Служащие министерства могли пользоваться ведомостями только в присутствии руководства. Казалось, доступ к информации был наглухо закрыт. Однако Чернышев нашел выход. Вскоре он доносил Барклаю: «…Я уже нашел другого [служащего], пообещавшего мне в ближайшее время сводную таблицу со штатным расписанием вооруженных сил Французской империи…Я надеюсь также через пять-шесть недель получить точную таблицу всех войск Рейнской конфедерации и Польского княжества».

«Ближайшее время» наступило только через несколько месяцев. В конце апреля адъютант императора докладывал Барклаю, что снова располагает агентом в военном министерстве. В начале июня Чернышев направил в Санкт-Петербург «Сводную статистическую таблицу по всем странам Рейнской конфедерации с боевым расписанием членов конфедерации, а также состав и дислокацию датской армии», судя по всему, полученную им от нового агента. Одновременно Чернышев докладывал, что «сотрудник отдела по передвижению войск, служащий нашему посольству со времен миссии графа Маркова (А.И. Морков, посол во Франции в 1801–1803 гг. — Примеч. авт.), добыл очень ценные сведения». В этой связи в предыдущем письме Чернышев пояснял: «…я считаю своим долгом доводить до сведения посольства требования, которые необходимо предъявлять к человеку, работающему… в одном из отделов военного министерства». Сведения, полученные от агента посольства, были действительно ценными. Они представляли собой подробные данные по составу и дислокации французской армии к 1 апреля 1811 г. на 58 листах.

В августе — начале сентября 1811 г. Чернышев привлек к сотрудничеству платною агента в Государственном совете Франции. Все это время он настойчиво искал «своего человека» среди служащих кабинета Генерального штаба, откуда исходили «самые секретные приказы». В течение 10 месяцев 1811 г. Чернышев заплатил агентуре восемь тысяч франков.

В июне 1811 г. Чернышев в письме императору Александру предложил сформировать в России немецкий легион. Эта идея независимо от Чернышева родилась и у советника посольства К.В. Нессельроде и после совместного обсуждения была окончательно сформулирована и изложена полковником Чернышевым. Основания для этого были весьма существенные: политику Наполеона отторгали все слои населения германских государств. Особенно ущемленным чувствовало себя германское дворянство. Не довольствуясь письмом, флигель-адъютант вступил в тайные сношения с австрийскими офицерами: генералом графом Вальмоденом и полковником Тетенборном. Они дали согласие поступить на службу в немецкий легион в случае его формирования и, более того, привлечь к службе в нем ряд австрийских офицеров. Предложение Чернышева было принято с некоторыми изменениями — с началом войны в Ревеле было начато формирование руссконемецкого легиона, командование которым было вверено графу Вальмодену.

От Чернышева поступала многоплановая и всеобъемлющая информация. Во-первых, это были сведения, отражавшие каждодневную деятельность французской армии, состояние французского общества в целом и высшего света в частности, внутриполитическую обстановку в стране и внешнеполитические акции Франции. Во-вторых, это всесторонний анализ обстановки, блестящий прогноз, а также рекомендации и предложения, учет и реализация которых должны были, по мнению Чернышева, способствовать успеху русского оружия в предстоящей войне.

Чернышев еще в конце 1810 г. рассмотрел в Наполеоне завоевателя, который никогда не остановится на достигнутом. После продолжительной аудиенции у французского императора 23 декабря 1810 г. он доложил Александру: «Осмеливаюсь сказать Вашему Величеству, что хотя речи императора наполнены миролюбием, все его действия совершенно несогласны с ними. Быстрота, с которою в продолжение шести месяцев совершено столько насильственных присоединений, предвещание, что за ними последуют другие захваты; деспотические и насильственные меры, которые употреблял Наполеон для увеличения своих войск, конскрипция нынешнего года, которую он возьмет, конечно, в полном числе, в чем никто не сомневается, видя, к каким коварным средствам он прибегает в этом случае, наконец, предположение учредить подвижную национальную гвардию более нежели в 300 ООО человек, о чем уже идут рассуждения в совете… Все эти обстоятельства ставят все европейские державы в крайне тревожное положение в отношении империи Наполеона» (Военный сборник. 1902. № 3. С. 26).

«Взоры всех обращаются на Россию, — продолжал Чернышев, — это единственная держава, которая одна еще может не только не подчиниться тому рабству, от которого страдает остальная Европа, по даже положить предел тому разрушительному потоку…»

В этой ситуации Чернышев рекомендовал любой ценой заключить мир с турками. ((Эта жертва, — объяснял он, — будет с избытком вознаграждена всеми выгодами, которые произойдут от грозного и внушительного положения, которое может тогда занять Россия, заставив уважать свою волю в мирное время, а в случае разрыва с Францией приобретая неоценимое преимущество — предупредить своего врага».

В мае 1812 г. в Бухаресте был подписан русско-турецкий мирный договор, положивший конец войне, затянувшейся с 1806 г. Стремясь развязать себе руки для предстоящей борьбы с Наполеоном, русское правительство, проявляя разумную уступчивость, согласилось очистить Молдавию и Валахию, уже несколько лет запятые русскими войсками. Оно ограничилось лишь приобретением Бессарабии. Возвращены были Турции частично и области, завоеванные в Закавказье, а также г. Анапа на Черном море.

В своих корреспонденциях Чернышев давал и оценку высшему военному руководству Франции — маршалов империи. Вот отрывки двух из таких портретов:

«Удино, герцог Реджио. Отмечен во всей французской армии, как обладающий наиболее блестящей храбростью и личным мужеством, наиболее способный про-извести порыв и породить энтузиазм в войсках, которые будут под его началом. Из всех маршалов Франции он один может быть употреблен с наибольшим успехом в тех случаях, когда нужно выполнить поручение, требующее точности и неустрашимости… Его отличительные черты — это здравый смысл, большая откровенность, честность; друзья и недруги — все единогласно отдают ему в этом должное…»

«Лефевр, герцог Данцигский. Маршал Испании и сенатор. Не получил никакого воспитания; будучи глубоко невежественным человеком, имеет за собою только большой опыт, много мужества и неустрашимости. Неспособный действовать самостоятельно, он может, однако, успешно выполнять те операции, которые ему будут указаны. Маршалу Лефевру от 55 до 60 лет, но он еще очень свеж и очень крепкого здоровья».

Чернышеву удалось предугадать основные контуры стратегического замысла Наполеона, который окончательно был сформулирован французским императором только в мае — июне 1812 г. 8 (20) февраля он доложил в Петербург: «Война неотвратима и не замедлит разразиться» (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА. Т. XL С. 67).

31 декабря 1811 г. он написал военному министру, что французский император поведет наступление тремя группами корпусов, то есть в трех стратегических направлениях. Не ошибся Чернышев и в определении направления главного удара французских войск, связав его с будущим местоположением штаб-квартиры Наполеона. Невозможно окончательно утверждать, докладывал он, 8 февраля 1812 г., куда направится Наполеон — в Варшаву или в Данциг. «Различные сведения, — вместе с тем продолжал Чернышев, — позволяют предположить, что главный удар будет нанесен именно из последнего пункта». Правильное предвидение — главный удар по русским войскам наносился именно левым крылом французской группировки под началом самого Наполеона. Передаваемые Чернышевым данные позволяли судить о численном составе первого эшелона Великой армии Наполеона — 350–400 тысяч человек, по состоянию на 15 марта 1812 г. К моменту вторжения в Россию первый эшелон насчитывал 448 тысяч человек. Раскрыл Чернышев и намерение Наполеона выиграть войну в ходе одной кампании, начав с разгрома противника уже в ходе пограничных сражений.

Всего с августа 1810 г. по февраль 1812-го только в адрес военного министра Чернышев направил 11 донесений общим объемом 370 листов.

Уже весной 1811 г. Чернышев почувствовал повышенный интерес со стороны французской полиции к своей персоне. 9 апреля в письме к Александру I он отметил, «что со времени моего возвращения в эту столицу; несмотря на всю вежливость и предупредительность в отношении компе со стороны всех окружающих Наполеона, за мной гораздо больше следят теперь, чем прежде» (Сборник императорского русского исторического общества. Т. 21. СПб., 1905. С. 65).

Министр полиции Савари герцог Ровиго не без основания опасался излишне любопытного и чрезвычайно энергичного молодого русского флигель-адъютанта. В одной из бесед с графом Нессельроде в апреле 1811 г. он передал для Чернышева следующее пожелание, прозвучавшее как приказ; «…перестать писать дипломатические депеши и предоставить это посланнику и миссии, стараться веселиться здесь… и чтобы это было… единственным занятием» (там же. С. 91).

Вокруг Чернышева была соткана целая шпионская сеть. Полицейские ищейки под руководством префекта Паскье докладывали о каждом шаге русского полковника министру полиции Савари и министру внешних сношений герцогу Бассано. В здании, где проживал Чернышев, был поселен сотрудник полиции, который с первых же дней попытался подкупить слуг полковника, предложив им большие деньги за то, «чтобы они ежедневно письменно докладывали ему, где бывает их хозяин и что делает, оставаясь дома».

Одновременно были предприняты меры по предотвращению утечки секретной информации. Так, в военное министерство поступил подписанный Наполеоном грозный циркуляр следующего содержания: «Министр полиции меня информирует, что краткая ведомость о дислокации войск империи — та, что направляется посольством каждые три месяца, — оказывается у русских, как только она вы-ходит в свет. Эта ведомость дошла даже до их войск и штабов. Горе тому, кто виновен в этом презренном предательстве, я смогу навести порядок, разоблачить преступника и заставить его понести наказание, которое он заслуживает» (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА. Т. VII. СПб., 1907. С. 34).

«Циркуляр, — по словам Чернышева, — посеял такой ужас среди сотрудников, что первым их побуждением было прекратить всякие сношения со мной». Ему пришлось употребить все свое влияние, чтобы не потерять негласную агентуру.

Приближался роковой 1812 год, а Чернышев все еще находился в Париже. Сознавая, что его деятельность становится все более подозрительной в глазах французского правительства и желая быть в первых рядах защитников своей родины, он выразил настойчивое желание быть отозванным в Россию. 31 декабря 1811 г. Чернышев пишет государственному канцлеру графу Н.П. Румянцеву; «Мною руководит не желание избегнуть захвата моих бумаг, может быть даже лишение свободы со всеми прискорбными обстоятельствами, могущими из сего проистекатъ; но я буду считать истинным для себя несчастьем, если я буду задержан 6 Париже в такое время, когда новое положение дел представило бы мне случай служить Императору согласно моим желаниям и на поприще мне свойственном. Хотя это несчастье не зависело бы от моей воли, но я крайне буду огорчен, если не буду немедленно па своем месте, лишь только война призовет всех военных к исполнению своего долга». Избавление пришло неожиданно от самого Наполеона, который принял решение отправить Чернышева с письмом к Александру. После короткой аудиенции у Наполеона, состоявшейся 13 февраля 1812 г., он выехал в Санкт-Петербург.

На следующий день после отъезда Чернышева в его квартиру нагрянула парижская полиция. В кабинете были найдены только ничего не говорящие обрывки писем и записок, но в камине в спальне оказалась груда пепла от сожженных бумаг. В надежде найти уцелевшие от огня листы было решено перебрать пепел на ковре, лежащем рядом с камином. Когда же подняли ковер, под ним оказалось письмо, «случайно попавшее туда и таким образом избегнувшее уничтожения». Письмо гласило: «Господин граф, вы гнетете меня своими просьбами. Могу ли я сделать для вас более тою, что делаю? Сколько я переношу неприятностей, чтобы за-служите случайную награду. Вы удивитесь завтра тому, что я вам дам. Будете у себя в 7 часов утра. Теперь 10 часов: я бросаю перо, чтобы достать сведения о дислокации великой армии в Германии по сегодняшний день. Формируется четвертый корпус, состав которого совершенно известен, но время не позволяет мне дать вам об этом все подробности. Императорская гвардия войдет в состав великой армии. До завтра в 7 часов утра. «М.» (Тимирязев В.А. Чернышев и Мишель // Исторический вестник. 1895. № 2. С. 607).

Письмо, ставшее роковым для автора и навсегда связавшее его с именем Чернышева. Дальнейшие события, согласно официальной версии, развивались следующим образом. Драгоценная находка являлась прямым доказательством того, что это государственная измена. Было очевидно, что под буквой «М» скрывался человек, имеющий доступ к тайнам военного ведомства. На первых порах поиск в военном министерстве и военной администрации не дал результатов. И лишь по-еле того, как обратились к сотрудникам кабинета начальника Генерального штаба, «немедленно заподозрили, не скрывается ли под буквой “М” один из служащих прежде в военном ведомстве мелких чиновников по фамилии Мишель. Этого Мишеля отыскали в военной администрации, где он занимал место чиновника по отделу обмундирования; у него был лучший почерк во всем ведомстве, но он пользовался сомнительной репутацией человека пьющего и живучею сверх своих средств. Немедленно достали какую-то написанную им бумагу, и по сравнении ее с найденной в квартире Чернышева запиской почерк па той и другой оказался тождественным. Спустя час Мишеля привезли в министерство полиции, и ввиду очевидности своей вины он чистосердечно сознался в сношениях с Чернышевым» (там же. С. 608).

На первых же допросах вскрылось, что преступные действия Мишеля начались задолго до ареста, а его «грехопадение» предопределила встреча в 1803 г. с секретарем русского посольства П.Я. Убри[28]. По показаниям, данным Мишелем в суде в 1812 г., знакомство его с Убри произошло следующим образом. Однажды он (в ту пору — 28־летний писарь в отделе по передвижению войск военного министерства) «случайно» встретил на бульваре незнакомого господина, который, заметив в руках Мишеля исписанный лист бумаги, поинтересовался, его ли это почерк. Получив утвердительный ответ, незнакомец представился сотрудником посольства России и попросил переписать ряд имевшихся у него документов. Вряд ли эта встреча была случайной. Мишель согласился с предложением и переписал для Убри три или четыре бумаги «самого безобидного свойства», за что ему было заплачено тысяча франков, сумма совершенно несоразмерная с проделанной работой. Получив большие деньги, Мишель не устоял, когда в следующий раз Убри попросил его за такую же сумму достать сведения об организации и дислокации французских войск.

Разрыв дипломатических отношений с Францией в 1804 г. предопределил паузу в агентурных отношениях с Мишелем до 1807 г. Неизвестно, встречался ли Убри с Мишелем, когда в июне 1806 г. он был направлен в Париж с поручением прозондировать почву для заключения мира с Францией (20 июля 1806 г. Убри подписал чрезвычайно невыгодный для России договор, который так и не был ратифицирован Александром).

Осенью 1807 г. с восстановлением дипломатических отношений с Францией в Париже появилась русская миссия во главе с графом ПетрохМ Александровичем Толстым. В состав миссии вошел советник посольства К.В. Нессельроде[29], который и продолжил работу с Мишелем.

С его отъездом (август 1811 г.) Мишель был передан на связь секретарю посольства А.Л. Крафту.

В 1809 г. Мишель был переведен из военного министерства на службу в военную администрацию (во Франции существовало два военных ведомства — военное министерство и военная администрация — со строго разграниченными функциями), в отдел по обмундированию войск. С увольнением из военного министерства Мишель потерял доступ к разведывательной информации, интерес в приобретении которой проявляло российское посольство. А информацию, к которой он имел доступ, посольство не могло должным образом оценить и использовать. В течение всего 1810 г. Мишель не передал ни одного разведывательного сообщения. Сведения военного характера стали поступать от него только с начала 1811 г., хотя Мишель и продолжал работать на прежнем месте. К этому времени Мишель, наконец, «приобрел» сообщников. Первым из них стал Жан Мозес (по прозвищу Мирабо, 35 лет), сторож того же отдела военного министерства, где раньше служил Мишель. Мозесу было поручено носить к переплетчику для брошюровки ведомость дислокации французской армии, которая составлялась в отделе два раза в месяц. На это отводилось ограниченное время, но Мозес ухитрялся выкраивать три четверти часа — время, необходимое Мишелю для переписывания секретных сведений. Свой интерес Мишель объяснял тем, что в армии служит его богатый и бездетный родственник, единственным наследником которого он является. Мозес удовлетворился таким не совсем удачным объяснением. Вскоре начальнику отдела показалось, что Мозес слишком долго ходит к переплетчику, и вместо него стали посылать другого служащего. Однако Мишель не унывал и привлек к сотрудничеству Луи-Франсуа-Александра Сальмона, 32 лет, служившего в отделе инспекции войск военного министерства, и Луи-Франсуа Саже, 35 лет, чиновника военного министерства в отделе по передвижению войск. На сей раз Мишель ссылался на потребности военного подрядчика, в интересах которого он собирал информацию.

Отношения с Нессельроде, а впоследствии с Крафтом Мишель, по его словам, поддерживал в основном через посредника Вертингера (по другим источникам— Вюстингера, Рестингера), австрийца по происхождению, камердинера Нессельроде, ставшего после его отъезда швейцаром в российском посольстве. Именно Вертингер, по словам Мишеля, «свел его с Чернышевым, который призвал его к себе и просил сообщить ему тайно от Крафта все доставляемые ему сведения».

«Мишель на это согласился, после того как Чернышев рекомендовал себя как любимца императора Александра и обещал от имени своего государя значительную пенсию. С этого времени Мишель начал служить двум господам, и Чернышев списывал из работы, приготовленной Крафту, то, что ему было нужно. Он также требовал иногда отдельных сведений… за эти услуги он получил от Чернышева 4 000 франков. Перед своим отъездам Чернышев предложил Мишелю посылать ему, во время его отсутствия, сведения о переменах во французской армии через человека, которого он обещал указать, и поручил ему для этой цели подкупить чиновников Генерального штаба».

Хотя на следствии, как потом и на суде, Мишель во всем сознался, он старался представить себя невинной жертвой демонов-искусителей, и в первую очередь Чернышева, «который пугал его, говоря: вы слишком далеко зашли и не можете пойти назад; если вы откажетесь мне служить, то я донесу на вас, и вы погибнете».

Слушание дела Мишеля и его сообщников состоялось в Сенском уголовном суде 1 и 2 апреля 1812 г. Мишелю было предъявлено обвинение по статье 76 Уголовного кодекса, «каравшей гильотиной за сношения с иностранными государствами, с целью доставить им средства предпринять войну против Франции». Виновность Мишеля оказалась вполне установленной, хотя он и уверял, что, предоставляя сведения о французской армии русскому правительству, находившемуся в мире с Францией, не приносил родине никакого вреда. Суд присяжных после трехчасового совещания приговорил Мишеля к смертной казни. Сальмону и Мозесу вынесли оправдательный приговор, признав виновными только в нарушении своих служебных обязанностей. Саже был приговорен к тюремному заключению и штрафу в 600 франков. Вертингер, как иностранный гражданин и служащий посольства, вообще не был привлечен к ответственности и выступал на суде в качестве свидетеля.

Первого мая Мишель был казнен, несмотря на все его просьбы о помиловании. В монархических кругах Европы громко сожалели о судьбе «бедного Мишеля, мученика святого дела».

Представляется необходимым ответить на несколько вопросов, которые в силу целого ряда причин до сих пор не получили должного ответа, что привело к формированию искаженного представления о разведывательной деятельности Чернышева — упрощенного и примитивного. Некое подобие кривого зеркала, которое тиражируется и повторяется до сих пор. Вопрос первый. Подлинные причины отъезда Чернышева из Парижа? Вопрос второй. Почему имя Мишеля было связано с именем Чернышева, а не с именами представителей российского посольства в Париже — Убри, Нессельроде, Крафта, — что на первый взгляд представляется более очевидным и обоснованным? Вопрос третий. Когда и какие отношения были установлены между Мишелем и Чернышевым? Вопрос четвертый. Являлся ли Мишель основным источником разведывательной информации Чернышева?

Февраль 1812 г. Отдаются первые распоряжения о концентрации Великой армии. Развязывание войны становится неминуемым. В такой ситуации присутствие проницательного разведчика в Париже представлялось чрезвычайно опасным. В этой связи Наполеон, у которого еще с весны 1811 г. по докладам министра полиции не было сомнений в характере деятельности Чернышева, принимает решение выдворить его из французской столицы, направив в последний раз с письмом к Александру. Выдворяет, не решаясь, однако, арестовать, — еще не пришел срок для международного скандала.

Итак, война неотвратима. И Наполеон поддерживает предложение подготовить и провести открытый процесс над шпионами в пользу России. Процесс, который вскрыл бы «козни» России против Франции и дал еще один предлог для разрыва. И не случайно, что к началу судебного процесса — середина апреля — основные массы первых восьми армейских корпусов завершили сосредоточение на огромном пространстве от Эльбы до Вислы, нависая над Россией. Почему Чернышев? На этот вопрос дал ответ сам Наполеон, лично продиктовав министру внешних сношений Франции герцогу Бассано записку, предназначенную Куракину, но так ему и не врученную. «Его величество, — говорилось в этом документе, — чрезвычайно огорчен поведением графа Чернышева… Его величество жалуется, что под титулом, вызывавшим особое доверие, приставили к нему шпиона, и при том во время мира, а это дозволительно только относительно врага и во время войны. Он жалуется, что шпионом был выбран не человек, принадлежащий к низшему слою общества, а лицо, близко стоящее, к своему государю». Гнев Наполеона был искусственен, так как он сам широко прибегал к услугам шпионов.

Мишель, согласно его показаниям в суде, познакомился с Чернышевым после отъезда Нессельроде из Парижа через Вертингера. Произойди такое знакомство раньше, Мишель не стал бы скрывать этого факта.

А Чернышев? О существовании Мишеля и всю историю, относившуюся к его появлению, он узнал от Нессельроде более чем за год до личной встречи. Ссылки на Мишеля (без упоминания его имени) появляются в письмах, адресованных Барклаю-де-Толли, лишь в апреле 1811 г. К этому моменту молчавший весь 1810 год Мишель наконец «заработал». И заработал, безусловно, благодаря Чернышеву.

Именно Чернышев «вдохнул» в него жизнь, через Нессельроде подсказав, как найти выход на отдел по передвижению войск, где раньше работал Мишель, и как объяснить интерес к разведывательной информации привлекаемым к сотрудничеству Мозесу, Сальмону и Саже.

Однако с отъездом Нессельроде разведывательная деятельность Мишеля затухает. С сентября 1811 г. по январь 1812-го послом России во Франции князем А.Б. Куракиным из Парижа было направлено весьма ограниченное количество разведывательных сведений военного характера. Очевидно, в это время Мишель пытался отойти от сотрудничества, вовсе не давая информации или давая незначительную ее часть. Объясняется это во многом атмосферой психоза в военных ведомствах, где открылась охота на шпионов. В этих условиях Чернышев через Вертингера разыскивает Мишеля, не гнушаясь даже тем, чтобы посетить его на дому, и уговорами, посулами, угрозами заставляет его продолжить работу. Результатом явилась подробная сводка о составе и расположении французских войск к 15 февраля 1812 г. (на 44 листах) (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА.Т. IX. С. 66).

Как бы там ни было, вернув Мишеля к сотрудничеству, Чернышев мог со спокойной совестью «отсечь» его от посольства в лице Крафта или поддерживать его работу в интересах посольства на установившемся формальном уровне. Однако Чернышев этого не сделал. Вероятно, другое — он стал давать отдельные задания Мишелю, которые тот и выполнял, не ставя об этом в известность Крафта.

Несостоятельно утверждение, выплывшее на суде и повторяемое рядом исследователей, о том, что «Чернышев списывал из работы, приготовленной Крафту, то, что ему было нужно». В течение 1811-го — начала 1812 г. информация, поступавшая от Чернышева, ни разу не дублировала информацию посольства.

Обвинение Чернышева в принуждении Мишеля к противозаконной деятельности, а также признание на суде последнего в выполнении заданий русского полковника без вещественных доказательств оставались голословными. И такой неопровержимой уликой стало письмо, найденное на квартире Чернышева. Письмо, которого Чернышев, наверно, и не получал. Вспомним, что последние месяцы в Париже Александр Иванович жил в ожидании обыска и даже возможного ареста и проявлял в этой связи чрезвычайную осторожность. «Я… не осмеливаюсь больше хранить у себя ни единого «важного» листочка, — пишет он Барклаю, — сознавая прекрасно, что мое убежище не является неприкосновенным» (там же. VII. С. 33).

А раз письма не было — значит, его подбросили. Ведь написал же Мишель под диктовку письмо из тюрьмы, вызывая Вертингера на встречу в город из посольства. Точно так же Мишель согласился (попробовал бы не согласиться!) написать письмо, адресованное якобы Чернышеву. И в этом письме он не был краток, каким должен быть негласный агент с опытом работы более восьми лет. Казалось, достаточно было сообщить: «Буду у вас завтра в семь часов утра». Без обращения и без подписи. Однако письмо писалось для прокурора, поэтому в нем присутствует все. И характер разведывательных сведений, передаваемых Чернышеву (дислокация Великой армии в Германии, формирование четвертого корпуса, сообщение об императорской гвардии), и настойчивость Чернышева («господин граф, вы гнетете меня просьбами»), и свидетельство их постоянного сотрудничества («могу ли я сделать для вас более того, что делаю?»). Письмо, выдающее и автора, и получателя с «головой». В одном ошиблись авторы письма — Чернышев стал графом значительно позже.

Какой негласной агентурой располагал Чернышев к моменту отъезда? В декабре 1811 г. у него было четыре платных агента: в военном министерстве, в военной администрации, в Государственном совете и агент-посредник.

Об агентах в военном министерстве и Государственном совете уже шла речь. Значился ли в этом перечне Мишель? Судя по всему, он проходил как агент военной администрации. Мозес, Сальмон, Саже не входили в этот список. Ими руководил Мишель, он же расплачивался с ними по своему усмотрению. Лично Чернышев получил от Мишеля одну, максимум две обстоятельные информации. Однако в целом благодаря Чернышеву посольством от Мишеля в 1811–1812 гг. были получены достаточно ценные военные разведывательные сведения, хотя и однопланового характера — состав и дислокация войск с учетом их перемещений.

А агент-посредник? Посредник был необходим, по словам Чернышева, чтобы «не слишком часто показываться мне самому». Возможно, речь идет о швейцаре посольства Вертингере. Хотя им мог быть и другой человек. Ведь, намечая передачу сведений после своего отъезда, Чернышев обещал «указать человека».

Согласно донесениям Чернышева, у него в течение 1810–1812 гг. было два агента в военном министерстве, один из которых отошел от сотрудничества из опасения быть разоблаченным и выгодно женился. Однако благодаря постоянному поиску информация из военного министерства поступала регулярно. И эта информация, вместе со сведениями, получаемыми от Мишеля посольством, создавала целостную картину состава и дислокации вооруженных сил Франции в ее динамике.

Полиция подозревала, что не только Мишель и другие привлеченные им к сотрудничеству добывали разведывательную информацию в пользу России. Поэтому одновременно был арестован целый ряд чиновников военных ведомств, которых, впрочем, вскоре освободили за недостатком улик (Алексеев М. У истоков. Александр Чернышев // Элита русской разведки. М., 2005. С. 49–91).

С сентября полковник Чернышев воевал в действующей армии, командовал отдельным кавалерийским отрядом, участвовал в партизанских действиях. За успешное проведение ряда операций уже 22 ноября был произведен в генерал-майоры.

А.И. Чернышев наряду с офицерами-адъютантами стал одним из первых военных разведчиков, действовавших под прикрытием официальных военных должностей в разведываемых странах. Причем последние явились предтечами появившихся через полвека военных агентов при российских зарубежных представительствах.

Существенную роль в освещении внешнеполитического курса Франции и ее военных приготовлений сыграли российский посол в Париже А.Б. Куракин (1808–1812 гг.) и отдельные сотрудники Российского посольства во Франции, и в первую очередь граф Нессельроде (Карл Роберт) Карл Васильевич. Выходец из немецких дворян, сын русского дипломата, Нессельроде, в 1788 г. был записан во флот мичманом. В 1796 г. окончил гимназию в Берлине и поступил на действительную службу на Балтийский флот. 19 декабря этого же года переведен в л. — гв. кавалерийский полк. 9 июля 1799 г. — полковник и командир эскадрона в этом полку. 16 января 1800 г. уволен с военной службы. С 13 августа 1801 г. — в Коллегии иностранных дел, был назначен в российскую миссию в Берлине. Участвовал в разработке условий Тильзитского мира. С 31 августа 1807 г. — советник посольства во Франции. Полученные Навыки на военной службе облегчали ему сбор разведывательной информации военного характера.

К тому времени российская дипломатия в Париже располагала несколькими источниками разведывательной информации. Среди них был уже упоминаемый Мишель, имя которого впоследствии навсегда свяжут с Чернышевым.

Знаменитый Шарль Морис Талейран-Перигор, известный дипломат, министр внешних сношений Франции (1797–1807 гг.) также сотрудничал с русскими. В сентябре 1808 г. Талейран, сопровождавший Наполеона на встречу с Александром I в Эрфурт, тайно встречается с российским императором. Дипломат пытается убедить Александра не уступать требованиям Наполеона. Какие же мотивы побудили бывшего министра иностранных дел Франции на этот шаг? В своих мемуарах, как и в беседах с Александром, он утверждал, что заботился единственно о благе Франции (Тарле Е.В. Талейран. M.-Л, 1948. С. 103. Вероятнее всего, он думал не только о Франции, но и о себе. И еще, он наладил канал связи с императором России, который, как он рассчитывал, позволял влиять на российского монарха в нужном направлении. Как бы то ни было, Талейран опасался катастрофы в самые блестящие годы наполеоновской империи, за шесть лет до се окончательного крушения. Александр I не хотел вступать в слишком тесный контакт с Талейраном, опасаясь скандала: союзник собирает секретную информацию через опального министра. В 1810 г. обстановка коренным образом изменилась. Сотруднику посольства России в Париже К.В. Нессельроде поручается поддерживать отношения с Талейраном, направляя полученную от него информацию на имя Н.П. Румянцева или М.М. Сперанского. В переписке Нессельроде с Петербургом соблюдались правила конспирации: Наполеону было присвоено русское имя и отчество «Терентий Петрович», иногда его называли на английский манер—«София Смит». Под условными именами были скрыты посол России во Франции А.Б. Куракин («Андрюша»), Н.П. Румянцев («тетя Аврора»), министр иностранных дел Франции герцог Бассано («племянник Серж»), Александр I именовался «Луизой», а сам Карл Васильевич скрывался под псевдонимом «танцор». Талейран в переписке назывался по разному: «кузен Анри», «мой друг», «Анна Ивановна», «наш книгопродавец (библиотекарь)», «красавец Леандр».

«Кузен Анри» передал весной 1810 г. сведения о новом браке Наполеона и дал оценку этому событию. Талейран получил за это 3 тысячи франков. Оплата была сдельная. Через два дня после получения трех тысяч «кузен Анри» потребовал еще четыре тысячи за новые данные. Учитывая аппетиты Талейрана, Нессельроде попросил Петербург прислать ему сразу от 30 до 40 тысяч франков. Талейран, вельможа, владелец дворца в Париже и замка в провинции, вел жизнь полную наслаждений. Наполеон внешне смилостивился, снял опалу, но доверия не вернул, к рабочему кабинету императора его не подпускали. Информацию разведывательного характера Талейран добывал через свои старые связи в верхах. Одним из таких источников информации стал министр полиции Жозеф Фуше. В тайной переписке Фуше проходил то как «Наташа», то как «президент», то как «Бержьен». Внутриполитическая ситуация во Франции обозначалась словами «английское земледелие» или «любовные шашни Бутягина» (фамилия секретаря русского посольства).

Летом 1810 г. случилась неприятная заминка. «Мне дали надежду на новое произведение по английскому земледелию, но не сдержали слова», — жаловался Нессельроде 18 июня 1810 г. И неудивительно: источник сведений о внутреннем положении французской империи внезапно иссяк. Наполеон удалил 15 июня 1810 г. Фуше в отставку. Уход Фуше сказался на качестве секретных сведений, передаваемых Талейраном в русское посольство. Новый министр полиции Савари, герцог Ровиго, имел репутацию преданного Наполеону служаки. При нем рекомендовалось поостеречься: поменьше расспрашивать великосветских знакомых в салонах, не слишком часто встречаться с русским дипломатом графом Нессельроде. Сообщения Талейрана стали решительно тусклы. Однако сам Талейран не считал, что оплата его услуг на этом должна прекратиться. 15 сентября 1810 г. он пишет письмо царю. В нем с оттенком сердечности и дружеской доверительности сообщает, что в последнее время поиздержался и было бы очень удачно, если бы царь выделил своему верному корреспонденту полтора миллиона франков золотом. Далее следовала деловая справка, как удобнее всего прислать деньги, через какого именно банкира во Франкфурте. Желаемого результата письмо не возымело. Александр ответил любезным по форме, но ехидным по содержанию отказом: денег этих он не может дать, чтобы не бросить тень подозрений на князя Талейрана и не скомпрометировать его.

Казалось бы, на этом и прервется сотрудничество Талейрана-Перигора с русским посольством. Но хитрец, выждав некоторое время, умерил свои запросы и стал выпрашивать через Нессельроде русские торговые лицензии и другие, более скромные подачки. Нехватку конкретной информации Талейран восполнял блестящим анализом и прогнозом развития событий, который часто оправдывался. В декабре 1810 г. Талейран подтвердил худшие опасения петербургского двора— Наполеон готовит восстановление самостоятельной Польши, он отнимет у Пруссии Силезию и отдаст ее саксонскому королю, чтобы вознаградить его за потерю герцогства Варшавского. Талейран вел свою политическую игру. Передавая через Нессельроде информацию, он постоянно стремился подтолкнуть правительство России к конкретным внешнеполитическим шагам, преследуя свои цели. Когда начались долгие мирные переговоры между Россией и Турцией в Бухаресте, Талейран советовал Александру поскорее соглашаться на мир, чтобы иметь возможность дать отпор всеми силами Наполеону. С другой стороны, рекомендовал не настаивать на передаче Молдавии и Валахии России, а согласиться на уступку их Австрии, которая и не воевала с Турцией. Что же получала Россия при таком раскладе? Дружбу Австрии для последующей совместной борьбы против Наполеона. Подобная ненавязчивая подсказка, как и многие другие, не стала бы возможной, не предложи Талейран в 1808 г. свои услуги российскому императору. Но в одном Талейран постоянен и искренен: он не переставал сообщать об активной подготовке Наполеоном нападения на Россию. Уже в марте 1811 г. Талейран предсказал начало войны в близком будущем и даже уточнил дату: война, по его мнению, должна была начаться ровно через год, к 1 апреля 1812 г. Он советовал России ни в коем случае не начинать войну первой, продолжая при этом укреплять свою обороноспособность. Нессельроде, помимо донесений о беседах с Талейраном, личных соображений о политике Франции и России, направлял в Петербург копии документов французской дипломатии. Это были секретные обзоры отношений Франции с ее союзниками на тот момент — Россией, Австрией, Пруссией, отчеты о войне в Испании и настроениях внутри империи Наполеона.

В августе 1811 г. К.В. Нессельроде был отозван в Россию. С начала войны 1812 г. находился в армии, исполняя разного рода дипломатические поручения. В 1813–1814 гг. являлся начальником походной дипломатической канцелярии императора. Пользовался полным и неизменным доверием императоров Александра I и Николая I. В 1816 г. ему было поручено управлять Министерством иностранных дел. С 1822 г. он сделался министром иностранных дел и сохранял за собой этот пост до 1856 г. Совместное пребывание двух выдающихся личностей в Париже — Чернышева и Нессельроде, имевших опыт разведывательной деятельности, принесло свои плоды. Много лет спустя, став военным министром (1832–1852 гг.), А.И. Чернышев неоднократно обращался к К.В. Нессельроде с просьбами поставить перед российскими миссиями за рубежом конкретные задачи по добыванию разведывательной информации военного характера. И этот тандем давал положительные результаты.

Опираясь на поступавшие агентурные сведения, а также на доверительные связи в верхах наполеоновской империи, российский посол в Париже А.Б. Куракин не сомневался в агрессивных намерениях Бонапарта. «Не время уже нам манить себя пустою надеждою, — писал он министру иностранных дел Н.П. Румянцеву, — но наступает уже для нас то время, чтоб с мужеством и непоколебимою твердостию, достояние и целость настоящих границ России защитить». В его депешах на Родину призыв готовиться к отражению нападения стал доминирующим: «…и с настоящего времени, считая воину неизбежною, мы приготовимся вести ее с успехом» (Сборник Императорского Русского Исторического общества (далее: Сб. РИО). Т. 21. С. 359).

С отъездом полковника Чернышева не пресеклось поступление разведывательных сведений из Парижа. К таким сведениям, в частности, относилась и копия секретного франко-австрийского договора от 14 марта 1812 г., которой уже в апреле располагал Румянцев. Об обстоятельствах ее получения министр иностранных дел писал 9 апреля российскому посланнику в Вене Г.О. Штакельбергу: «Благодаря имеющимся у нас тайным связям в Париже нам удалось получить через одного военного, вернувшегося из-за границы, сведения об акте, недавно заключенном с Францией венским двором». Не исключено, что это был источник А.И. Чернышева.

Наряду со стратегической (внешней) разведкой уже в мирное время под руководством Барклая-де-Толли организуется тактическая разведка. Так, штабы армий и корпусов, дислоцированных на западной границе, развернули сбор разведывательных сведений и материалов о сосредоточении Великой армии, а также войск потенциальных союзников Франции на сопредельных территориях на глубину до 100 км, а иногда и более.

Понятие «агент» применительно к иностранцу, привлекаемому к тайному сотрудничеству с русской разведкой, появляется именно в этот период. 6 декабря 1811 г. один из активных организаторов русской разведки на западной границе майор М.-Л. де Лейзер (Лезер)[30] докладывал военному министру Барклаю-де-Толли, «препровождая известия из Польши»: «Крайняя осмотрительность, которая проявляется жителями Герцогства (Варшавского. — Примеч. авт.) по отношению к путешественникам, создает для нас большие трудности по заведению агентов и шпионов, способных принести пользу» (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА.Т. VII. С. 32).

Тактическую разведку организовывал и военный министр, так как он в то же время являлся главнокомандующим 1-й Западной армией. В мае 1812 г. Барклай-де-Толли предписал вышеупомянутому графу Лейзсру «вследствие Высочайшего повеления» отправиться в Ковно и «оттуда разъезжать по границе смотря по надобности, находясь впереди 1-й Западной армии, для доставления положительных сведений о неприятельской армии и других тому подобных». Для исполнения возложенного поручения Лейзеру предлагалось «избрать надежных агентов», которых следовало использовать только после утверждения Барклаем. В связи с этим майору был направлен документ без названия, который являлся секретной «Инструкцией Директору вышшей воинской полиции», утвержденной 27 января 1812 г. (об этом еще пойдет речь ниже), и был, вне всяких сомнений, подготовлен Особенной канцелярией. В документе, адресованном Лейзеру, отсутствовало лишь несколько слов, имевших отношение к высшей полиции. Этот документ содержал три раздела: «I. О средствах узнавать истинных лазутчиков», «II. Об употреблении двусторонних лазутчиков в свою пользу», «III. О способах удостоверения в верности лазутчиков и агентов». Само название разделов свидетельствовало о том, что вопрос надежности лазутчиков и агентов являлся наиболее злободневным. В связи с этим именно надежности руководством разведкой уделялось первостепенное внимание. В частности, рекомендовалось следующее: «Для лучшего удостоверения в верности агентов, из неутральных или неприятельских чиновников набираемых, нужно привлекать их на свидание в местах безопасных, посылать к ним наделеных офицеров с письмами от начальника главного штаба, которые тотчас и должны быть сжигаемы». «Посланный, — говорилось далее в документе, — обязан достать от них лестью и обещаниями такой письменный ответ, который бы, будучи ясным доказательством измены со стороны агента, служил залогом его верности» (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА. Т. XII. Подготовка к войне в 1812 г. (май месяц). СПб., 1909. С. 308–310).

Авторы документа не задавались целью дать определение употребляемых понятий «агент», «лазутчик», «шпион». Связь с агентами, которые находились в нейтральных и неприятельских странах, предлагалось поддерживать через «надежных офицеров» или «разнощиков писем». Лазутчики же, как следовало из документа, посыпались в «неприятельскую армию» и возвращались обратно с собранными сведениями. Признавалось «полезным» иметь от лазутчиков письменные доказательства «об их услугах». К «ложным лазутчикам» были отнесены те, кто «приносят новости неважные и никогда не доставляют других, кои могут или должны вероятно знать», а также «ложные дезертиры», «кои предаваясь к неприятелю и вступая в его службу, уходят обратно и приносят известия». Как только лазутчик подозревался «двойным», предписывалось «немедленно довести до его сведения важные ложные известия, и в то же время, описав его приметы, сообщить всей цепи корреспондентов, с предписанием наблюдать за ним и давать ему ложные известия».

Грань между понятиями «лазутчик» и «шпион» была неопределенной и, по сути, оба понятия являлись синонимами. На шпиона возлагались задачи по наблюдению за лазутчиком: «Сверх разного рода лазутчиков, должно набирать из слуг, продавцов и ремесленников партии шпионов, определяемых к наблюдению за поведением лазутчиков, впадина в подозрение. Они обязаны следовать за сими последними, даже в неприятельский стан, если сие нужно». Подобная рекомендация была не только вредна, но и пагубна и, судя по всему, осталась «на бумаге».

Генерал от инфантерии князь Багратион, командовавший в 1812 г. 2-й Западной армией, в докладной записке военному министру писал: «А как я намерен в сомнительные места для тайного разведывания делать посылки под иным каким предлогом достойных доверенности и надежных людей, то для свободного проезда за границу неугодно ли будет Вашему Высокопревосходительству прислать ко мне несколько бланков паспортов за подписанием господина канцлера, дабы… удалить могущее пасть подозрение» (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА.Т. VII. С. 151).

Появление производных от разведывать и их закрепление в специальной терминологии происходило постепенно. «Словарь Академии Российской, по азбучному порядку расположенный», изданный в 1806–1822 гг., приводит только слова разведывать, разведывание. Согласно словарю, разведывать, разведать — «чрез разные способы стараться узнать то, что неизвестно; доискиваться, допытыватъея, допрашиваться», разведывание — «старание узнать о чем-либо» (Словарь Академии Российской, по азбучному порядку расположенный. Ч. V. СПб., 1822. С. 818), что подтверждается вышеприведенной цитатой.

Багратион изначально не собирался ограничиваться организацией тактической разведки, опираясь в основном на лазутчиков. Еще в конце 1810 г., 26 ноября, он запросил разрешения военного министра на организацию постоянной агентуры в Австрии, в самой Вене. Для этого нужно было «иметь сношения в Вене с нашим министром Штакельбергом». Барклай такого разрешения не дал, так как на Штакельберга уже замыкалась целая сеть агентов. Но все это Багратиону не объяснялось, видимо, по причине секретности. Последний нервничал, его письма к военному министру были полны раздражения и почти не скрываемой обиды.

Особенностью организации разведки в предвоенный период и с началом боевых действий являлось использование в качестве лазутчиков местных жителей и в первую очередь евреев, плотно заселявших как приграничные западные области России, так и сопредельные с ней территории. Занимаясь торговлей и имея родственников за границей, они могли совершать частые легендированные переезды из одного населенного пункта в другой. «…Получено нижеследующее от посланного за границу еврея Янкеля Иоселевича, приехавшего из герцогства Варшавского в Пруссию…» — докладывал генерал-лейтенант Багговут военному министру 3 июня 1812 г.

Известны единичные случаи, когда в качестве лазутчиков использовались военные. «…Полученные мною заграничные известия оставленного в Полангене полковником Ареншильдом инж.-капитана Кетрица при сем имею честь препроводить к вашему высокопревосходительству, из которых усмотреть изволите, что неприятель приступает к постройке мостов на Немане…» — докладывал генерал-лейтенант Витгенштейн военному министру 5 июня 1812 г. (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА.Т. XIII. СПб., 1909. С. 43). Накануне войны в качестве лазутчика за границу был послан в партикулярном платье капитан Черниговского мушкетерского полка А.И. Нейдгарт[31]. Поскольку о его поездке узнала полиция герцогства Варшавского и она закончилась провалом, Барклай запретил использовать офицеров для подобных целей. Иногда в качестве лазутчиков выступали отставные офицеры и подданные других государств.

Организация сбора разведывательных сведений на сопредельных территориях имела свою специфику. Перед отправкой лазутчиков за границу на непродолжительный срок на таможнях заводились специально разрезанные на две части карточки с текстовыми данными на него. Одна из них вручалась лазутчику, другая оставалась на таможне, через которую разведчик должен был возвращаться в Россию. Таким образом, устанавливалась принадлежность человека к русской разведке после выполнения задания. 2 мая 1812 г. майор Каташев докладывал генерал-лейтенанту Витгенштейну: «По сношению Юрбургской пограничной таможни от 23-го числа апреля месяца за № 26, проезжающий заграницу по секретному купону юрбургский еврей Меер Морковский сего числа из Пруссии возвратился, и по надлежащем осмотре чрез Посвентскую рогатку в Россию пропущен».

Если лазутчик убывал на длительный срок, то сообщение с ним поддерживалось через связников—«разнощиков писем», или же почтовой корреспонденцией. Причем в последнем случае сообщение зашифровывалось или вписывалось между строк бытового текста специальными чернилами, видимыми только на свет. Если лазутчик жил вблизи русской границы, то практиковались также встречи с ним на границе или его переход на русскую сторону для передачи собранных сведений и получения новых инструкций.

Данные, поступавшие от таких лазутчиков, основывались на увиденном ими или же опирались на собранные слухи. В подавляющем большинстве случаев лазутчиками были случайные люди, в военном отношении не компетентные. Поэтому не приходится говорить о большой достоверности собранных ими сведений. Хотя иногда удавалось получать и верную информацию. Так, полковник И.И. Турский, состоявший на русской военной службе польский дворянин, представил точные сведения об организации и численности армии Герцогства Варшавского. Вербовались лазутчики и из числа жителей сопредельных с Россией территорий.

Деятельность тактической разведки имела особое значение в последние дни перед войной, когда усилия стратегической разведки в значительной степени были затруднены французскими спецслужбами. Кроме того, даже полученная агентами в Европе информация не могла из-за больших расстояний оперативно попадать в русские штабы. В этот период тактическая разведка значительно активизировала свои действия. По свидетельству генерала от кавалерии׳ Л.Л. Беннигсена, состоявшего при Александре I, император почти ежедневно получал в Вильно «известия и рапорты о движениях различных неприятельских корпусов; паши эмиссары повсюду встречали содействия и пособия при своих расследованиях. Дело паше было правое, и каждый благомыслящий человек, имевший возможность сообщить сведения о движении неприятеля, спешил нам га доставить» (Безотосный В.М. Указ. соч. С. 55–57). Такое положение в целом сохранилось и в предвоенные июньские дни, несмотря на то, что Наполеон для того, чтобы скрыть свои замыслы, распорядился организовать блокаду границ России. Почта перестала пропускаться через границу как в одну, так и в другую сторону, значительно был ограничен пропуск людей через границу.

Лица, предоставлявшие услуги разведке, требовали денег, и порой немалых. 21 октября 1811 г. Багратион докладывал военному министру Барклаю-де-Толли: «…Крайне трудно сыскивать верных людей, ибо таковые требуют весьма важную сумму. Естественно, рискуя быть повешенным в случае падшего на него подозрения, он может откупиться, имея большие деньги… У меня есть в виду надежные люди, достойные всякого доверия, но все они жалуются на скупость платежа и никто не соглашается за какие-нибудь 200 червонцев собою рисковать» (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА.Т. VII. С. 151).

Организовывали и направляли тактическую разведку офицеры: майоры М.-Л. де Лейзер (Лезер), А. Врангель и И.В. Вульферт — в Прибалтике; полковники И.И. Турский[32] и К.П. Шиц — в Белостоке; полковник В.А. Анохин — в Бресте; полковник И.О. де Витт — во 2-й Западной армии.

Особую активность в сборе информации о противнике на австрийской границе проявили братья Гирсы — Константин[33] и Карл[34], один — капитан Московского пехотного полка, в 1812 г. был назначен военным полицмейстером Радзивиллова, другой — почтмейстер в этом же городе. Во время войны именно через Радзивиллов поступали агентурные сообщения из Европы. 1 мая 1812 г. капитан Гире докладывал командиру 6-го корпуса генералу от инфантерии Дохтурову:«… Войска Австрийского в Галиции не более 40000, но полки не комплектны, равно отставки офицерам поныне продолжаются, а находящиеся в отпуску военные чины еще к полкам не прибыли. Хотя всем военным чинам к жалованию прибавлена часть денег и дана кроме того не в счет треть жалования, но зато не получают полную про-порцию провианта и фуража, а от артиллерийских и подъемных лошадей отнята половинная дача фуража впередь до повеления, почему лошади весьма изнурены…Помещик из Подгорцев уверяет, что в княжестве Варшавском не только люди, но и лошади кавалерийские питаются корой…Я вчерашнего дня говорил с одним купцом на грантов, который шесть дней из Дрездена, который и был в Лейпциге и почти всю армию французскую видел… Император французский по выезде сего купца из Дрездена еще туда не прибыл» (Отечественная война 1812 г. Материалы ВУА.Т. XIII. СПб., 1909. С. 28).

5 мая 1812 г. на сей раз пограничный почтмейстер Карл Гире направил депешу генералу от инфантерии Багратиону: «Полученное с заграничной Бродской почтой письмо на имя капитана Крусинского в Житомире, в коем усмотри я донесение о движениях и количествах армии французской и прочей, равно и другие известия, касающиеся воинских обстоятельств, при сем в оригинале по порочной эстафете к вашему сиятельству на благорассмотрение представить честь имею».

Нс последнюю роль в получении данных о передислокации войск Великой армии играла перлюстрация писем. Литовский почтмейстер А. Бухарский докладывал Барклаю-де-Толли: «Вследствие секретного повеления вашего высокопревосходительства от 29-го мая № 98 честь имею донести, что в пограничных почтовых конторах Гродненской, Белостокской, Брестской и Радзивиловской производится всегда надлежащий надзор за иностранной корреспонденцией. Я ныне предписал чиновникам, занимающим там сию обязанность, выписки из подозрительных им чуждых обыкновенной переписке писем доставлять без замедления времени к главнокомандующим армиями, которые к ним ближе будут находиться…»

Для сбора разведывательных сведений использовались командировки офицеров в авангард русских войск. «…Накануне отъезда моего из Гродно, — доносил Барклаю генерал-адъютант граф Шувалов 4 июня 1812 г., — отправил я адъютанта моего капитана Штакельберга на границу по дистанции моего авангарда для получения некоторых известий с той стороны. Сей расторопный и деятельный офицер доставил мне… сведения…» (там же. С. 34).

Источником информации выступали также высылавшиеся разъезды, выставляемые посты, кордоны и пикеты. Генерал-лейтенант Багговут докладывал военному министру 6 июня из Чебишки: «…примечены ныне кордонною стражею вверенного мне корпуса на противоположной стороне [высылаемые] польскими войсками разъезды… Хорунжий Могилев донес, что близ поста его кордона, называемого "Станевского", от Ковны вверх по реке к Румишкам примечено, что четыре улана с мужиком ездили противу брода и уповательно рассматривали глубину реки, против коего места нашею кордонною стражею поставлен секретный пикет…» (там же. С. 52).

Встречались и случайные источники разведывательных сведений, которые, тем не менее, препровождались военному министру. «…Дошедшие до меня известия с границы Австрии и герцогства Варшавского и отобранные мною от возвратившихся из-за границы Курляндских и Лифляндских помещиков, бывших для обучения в университете…». Для сведения вашего высокопревосходительства»— отправлял генерал А. Тормасов в начале июня.

Поступали разведывательные сведения и от дезертиров, перебежчиков и беженцев. «Доставленного ко мне на сих днях с пограничных постов дезертира польских войск Алексея Соколовского с отобранным у пего и у сего приложенным допросом при сем к вашему превосходительству представляю», — доносил атаман Платов военному министру из Белостока 9 июня 1812 г. (там же. С. 89). Граф Шувалов сообщал из Гродно в начале июня: «… Привезенный сего числа казаками герцогства Варшавского выходец Матеуш Шванна показывает…» (там же. С. 9).

Доставлявшиеся из-за границы разведывательные сведения поступали либо напрямую, либо через Министерство иностранных дел, в Экспедицию секретных дел (Особенную канцелярию). 19 марта 1812 г. Барклай-де-Толли был назначен главнокомандующим 1-й Западной армией с оставлением за ним поста военного министра, а Особенная канцелярия, по существу превратилась в часть Собственной канцелярии командующего 1-й армией. Опираясь на все вышеперечисленные силы, Барклай-де-Толли имел достоверные данные, что основные силы французских войск развернуты в трех группировках, главная из которых под личным командованием Наполеона сосредоточена в районе Эльбинг, Торунь и Данциг, а также что 10 (24) июня противник перейдет государственную границу. Правда, установить место переправы французских войск через реку Неман разведке не удалось.

Двухлетнее — с 1810 г. по 1812 г. — существование в России и эффективная по тем временам деятельность не имевшей аналогов в истории единой централизованной системы военной агентурной разведки со специальным центральным органом, зарубежными силами и средствами, с четко поставленными разведывательными задачами и необходимым финансовым обеспечением явились заслугой выдающегося русского военного деятеля Михаила Богдановича Барклая-де-Толли. Он смог предвосхитить и реализовать на практике ставшую через много лет насущной потребность вооруженных сил государства в собственной единой структуре военной агентурной разведки со специальными центральными органами и зарубежными силами и средствами.

24 августа Барклай-де-Толли был уволен от должности военного министра, и первый в России специальный центральный орган военной агентурной разведки прекратил практическое свое существование, формально оставаясь структурной частью Военного министерства до 12 декабря 1815 г. Зарубежные силы Экспедиции секретных дел (Особенной канцелярии) создавались Барклаем только на короткий предвоенный период, этим и объясняется демонтаж созданных зарубежных сил центрального органа военной разведки, который был преждевременен и совершенно не оправдан и имел пагубные последствия. А лишенный зарубежных сил центральный орган Военного министерства становился фикцией.

Многие десятилетия после первого опыта такая система в России не вое-создавалась. Причиной этому стало то, что победа в Отечественной войне и отсутствие у России в течение большей части указанного периода серьезного внешнего противника, угрожавшего се национальной безопасности, сформировали, как представляется, у русских царей, правительства и военного командования в некоторой степени излишнюю уверенность в непобедимости русского оружия и не подталкивали их к проведению реформ в армии и на флоте, подобных тем, к которым уже приступили Англия и Франция.

Насущная необходимость образования центрального разведывательного органа в рамках военного ведомства в то время пока не вызрела, что и явилось действительной причиной окончательного прекращения деятельности Особенной канцелярии еще в бытность Барклая-де-Толли военным министром.

27 января 1812 г. одновременно с учреждением Военного министерства было принято «Учреждение для управления Большой действующей армии» для организации полевого управления войсками в военное время (Приложение № 3).

Согласно «Учреждению» было образовано Главное отделение начальника Главного штаба, в которое вошла квартирмейстерская часть, состоявшая из двух отделений. «Учреждением» было определено, что квартирмейстерская часть в армии «делает все приуготовительные соображения к военным операциям». «Приводит оныя в действие, и ведает все дела, подлежащие тайне» (ПСЗРИ. Собр. 1. Т. 32. №. 24975. СПб., 1830).

Офицерам Первого отделения квартирмейстерской части вменялось в обязанность «собрание всех сведений о земле, где война происходит». В документе пояснялось:

«Сведения сии суть —

1. Лучшие карты и военно-топографические описания.

2. Табели о способах и богатстве края.

3. Табели о числе населения.

4. Исторические записки о бывших войнах в краю, Армией занимаемом.

5. Обозрение мест в тылу Армии».

Составители «Учреждения» оставили в стороне вопрос, на какие силы и средства должно опираться Первое отделение для решения поставленных перед ним задач.