Голая королева. Белая гвардия — 3

Едва они уселись в машину на заднее сиденье, сидевший рядом с шофером агент живо к ним повернулся:

— Господа… За последние четверть часа полковник Мтанга со мной связывался четырежды. Всякий раз интересовался, не вышли ли вы еще из особняка… И просил, как только выйдете, приехать как можно быстрее. Мне кажется, что-то случилось…

Лаврик спокойно сказал:

— Ну, в таком случае — врубаем сирену и летим на полной скорости.

Над головой у них тут же душераздирающе взвыла сирена, машина прямо-таки отпрыгнула от тротуара. Соседние живенько рассыпались в стороны, уступая дорогу невидному «рено» — без эмблем и надписей, но с сиреной и номерами тайной полиции. Как заклинание или молитву, Мазур повторял одно: «Лишь бы не Натали, лишь бы не Натали, лишь бы с ней ничего не случилось…»

…Он, хмурясь, внимательно читал бумаги — точнее, скользил взглядом по строчкам, а склонившийся над его плечом Лаврик тихонько переводил. Сидевший по другую сторону стола полковник Мтанга, мрачный и хмурый, беспрестанно барабанил пальцами по столу. Сначала Мазура это раздражало, потом он притерпелся и перестал обращать внимание.

С Натали ничегошеньки не случилось. А вот генерала Кимолу, командира гвардейского полка, обнаружили мертвым в собственном кабинете уже захолодевшего. Явились вызванные им офицеры, дежурный из приемной, не получив ответ по селектору, вошел в кабинет и тут же вылетел оттуда с воплем… Генерал сидел в своем роскошном кресле, остановившимся взглядом глядя в никуда, и рядом с его ручищей, рядом с шитым золотом обшлагом лежала снятая с аппарата телефонная трубка, исходившая длинными мелодичными гудками.

Дежурный, то ли в расстройстве чувств, то ли в приступе служебного рвения, вызвал всех, кто в голову пришел: и военных контрразведчиков, и людей из Центральной разведки, и офицеров военной жандармерии, и полковника Мтангу.

Вскрытие много времени не заняло, и вердикт был однозначным: инфаркт. Обширный инфаркт у крепкого, как дуб, Кимолу, никогда в жизни не жаловавшегося на сердце. Это было неправильно. Как хотите, это было неправильно…

Все вышеперечисленные, а набралось их столько, что порой мешали друг другу, задевая локтями и по нечаянности наступая на ноги, начали расследование. Очень быстро выяснилось, что последним генерала живым видел его адъютант — сопроводил в кабинет и отправился по каким-то генеральским поручениям. Предварительно, как ему по служебным обязанностям и полагалось, выполнив ненужные, в общем, формальности: передвинул телефон поудобнее, аккуратно сложил стопочкой разбросанные бумаги, проверил наличие в холодильнике джина, льда и минеральной воды.

Черт его знает, как там обстояло с этими генеральскими поручениями. Просто-напросто адъютант, выйдя из кабинета, сказал дежурному в приемной, что генерал посылает его с поручениями. Вот только он не обнаружился ни в одной воинской части, ни в одном армейском учреждении. Машину его нашли относительно быстро, а сам он словно в воздухе растворился.

Когда ведущие расследование всей оравой вернулись в кабинет, буквально через минуту случилась еще одна смерть. Ретивый подполковник из военной контрразведки, движимый педантичной любовью к порядку, взял телефонную трубку, чтобы положить на рычаг. И буквально в следующий миг опрокинулся навзничь, на глазах синея лицом. У остальных хватило ума плюнуть на порядок и к трубке не лезть. Поскольку дураку было ясно: что-то с ней не то…

Вызвали спецов в костюмах противохимической защиты. Те длинными ножницами перерезали телефонный провод, длинными клещами ухватили трубку, сунули в герметичный контейнер и повезли в военно-химическую лабораторию. Тем временем в другую сторону, в морг, увозили незадачливого подполковника. У которого довольно быстро диагностировали такой же обширный инфаркт, как у генерала. С телефонной трубкой обстояло гораздо сложнее. Военные химики, учитывая ситуацию, запихнули ее в герметичный бокс и взялись за анализы, очень быстро расписавшись в собственной беспомощности. На трубке обнаружились следы некоего химического соединения, но что оно собой представляет, выяснить не удалось. Ни в одном секретном справочнике такое соединение не значилось…

Слушая Лаврика уже вполуха — чтение шло к концу, дело касалось чисто технических подробностей — Мазур тоскливо подумал: весьма неглуп был генерал, осторожен и хитер, но вот в данном случае лопухнулся. Забыл очевидную, многим известную истину: есть куча стран, где ни за что не следует держать возле себя умного адъютанта, от которого сплошь и рядом можно ожидать таких вот поганых сюрпризов. Идеальный адъютант должен быть верен, как собака, исполнителен, но откровенно глуп, как пробка. Вроде капитана Зулеле у Папы. Глянув на пустое генеральское кресло, он вспомнил Эль-Бахлак — когда на его глазах адъютант палил в спину генералу Касему…

Переведя последнюю фразу, Лаврик отложил бумаги. Мазур поднял глаза. Здесь собрались только свои, полковники Мтанга, Лавута и Очеренго, троица отнюдь не святая, вовсе даже наоборот.

— Что скажете? — нетерпеливо спросил Очеренго.

Лаврик слегка пожал плечами:

— Ничего загадочного. Метод применяется не так уж часто, но он совершенно неопасен без прямого контакта с кожей, достаточно надеть перчатки… Яд наносится на предмет, которого объект обязательно коснется. Иногда аэрозолем, иногда просто кисточкой. При попадании на кожу — моментальная остановка сердца, — он криво усмехнулся. — Обширный инфаркт…

— У нас такого не случалось отроду, я о таком даже не слышал, — сказал Мтанга. — Отраву в ход пускали, и не раз, но речь всегда шла либо о местных ядах, либо традиционных, типа цианистого калия, это не африканский метод — чисто европейский…

— Согласен, — сказал Лаврик. — Между прочим, все следы яда было бы уничтожить крайне нетрудно — что должен прекрасно знать тот, кто владеет подобными методами. Достаточно надеть кожаные перчатки, смочить толстую тряпку каким-нибудь чисто бытовым чистящим средством из множества легкодоступных, протереть как следует — и никаких следов. То ли майор испугался это сделать, то ли… — он помедлил… — хотели, чтобы выглядело демонстративно…

— Мерзавцы, — сказал Очеренго. — Впервые покусились на члена семьи…

— Ну, коли уж покусились даже на Папу… — проворчал Мтанга. — Да, это удар. Семья ослаблена…

Мазур его прекрасно понимал. Кимолу был старым и надежным членом семьи — а теперь гвардейским полком будет командовать (пусть и с приставкой «временно исполняющий обязанности», поскольку Верховного главнокомандующего пока что нет) его заместитель. Нельзя сказать, что враг, но член совершенно другой семьи, до сих пор вертевшейся, как гадюка под вилами, так и не обозначивший четко своего отношения к Натали, вообще к событиям. Ситуация непредсказуема. Может оказаться, что теперь в случае чего на гвардейский полк полагаться нельзя…

— Я вот думаю, почему взялись именно за него… — ни к кому не обращаясь прямо, произнес в пространство Мтанга.

— Представления не имею, — серьезно сказал Лаврик. — Давайте учитывать самый худший вариант: наш противник решил идти с другой стороны. После провала всех покушений на Натали он собрался выбивать семью. Кто-нибудь считает мою версию вздором?

Судя по общему молчанию, так не считал никто.

— Господа… — сказал Лаврик. — Я прекрасно понимаю, что ни в одной стране мира как-то не принято, чтобы майоры давали советы полковникам по собственной инициативе, поэтому просто-напросто порассуждаю вслух о том, что сделал бы на вашем месте, на месте любого из вас. Усилил бы личную охрану, еще раз проверил ближайшее окружение на преданность, ни за что не открывал бы сам дверцу машины ни снаружи, ни изнутри, предоставив это водителю или охраннику… — он помедлил. — А телефонную трубку брал бы исключительно в перчатках, вообще снимал бы перчатки, лишь ложась спать. И плевать мне на удивление окружающих — жизнь дороже…

— Резонно… — проворчал Очеренго. — Господа, нам нужно продержаться даже меньше недели — референдум идет вовсю, в его итогах, я так полагаю, никто не сомневается… Майор, обычных форменных перчаток достаточно?

— Для надежности лучше кожаные, — серьезно ответил Лаврик. — Если выкрасить их в белый цвет… Мало кто будет приглядываться.

— Я учту, — столь же серьезно ответил шеф жандармов. — Ни к чему мне инфаркты…

…Еще до того, как они с Лавриком уселись в машину, к Мазуру привязалось нечто вроде слуховой галлюцинации: где-то на периферии сознания уныло и неустанно гудела мелодия похоронного марша. И он никак не мог от нее отделаться…

— Ты и правда думаешь, что кто-то собирается выбивать семью? — спросил он.

— Как версию допускаю, — задумчиво ответил Лаврик. — Бывали прецеденты. А ведь напакостить тому же Кимолу, да и всем трем нашим бравым полковникам можно было гораздо проще, без всякого кровопролития. Так что можно быть уверенным в одном: военный министр и министр внутренних дел против нас не играют… пока что. И на том спасибо…

Мазур прекрасно понял, о чем идет речь. Все дело в специфике нынешнего безвременья и безвластия. Военный министр сейчас может повышать в чинах лишь до фельдфебельского — а вот первый офицерский чин никому присвоить не может — поскольку присвоение таковое должен завизировать Верховный главнокомандующий, коего в стране сейчас не имеется. Зато министр имеет полное право одним лихим росчерком пера отправить в отставку любого своего подчиненного, тех же Кимолу и Лавуту (Лавута со своей службой как раз числится по военному министерству).

Та же петрушка — с министром внутренних дел. Реально, на деле он был полным командиром лишь над уличными патрульными и уголовной полицией — однако формально, на бумаге, в его подчинении состояли и тайная полиция Мтанги, и жандармерия Очеренго. И он опять-таки мог уволить обоих в отставку в любой момент. И им пришлось бы подчиниться — ни Очеренго, ни Мтанга не смогли бы устроить, деликатно выражаясь, силовое сопротивление, на них тут же навалилась бы армия. Не по убеждениям, а оттого, что предусмотрительный Папа давненько уж разработал систему, где четко расписано, какая именно часть подавляет мятеж которой-либо другой части. Не нужно приказов и резолюций, все произошло бы автоматически — расписано до мелочей, есть секретные приказы… До сих пор министр внутренних дел десятой дорогой обходил и жандармерию, и хозяйство Мтанги, не говоря уж о том, чтобы требовать регулярных отчетов (каковые и Мтанга, и Очеренго ему сами порой приносили по доброте душевной — точнее говоря, когда им это было выгодно). Но теперь достаточно росчерка авторучки… Если того до сих пор не произошло, с уверенностью можно сказать: оба министра (точнее, их семьи) если и не стоят полностью на стороне Натали, то, по крайней мере, держат нейтралитет — спасибо и на том… Иначе их возможности могли сузиться до полиции: по той же системе министр внутренних дел имеет право выкинуть в отставку не только Лавуту с Мтангой, но и Мазура со всей его командой. Натали, конечно, придя к власти, все то моментально исправит… если доживет…

Мазур покосился на циферблат. До романтической встречи в «Полине Боргезе» очаровательной Эжени и сиятельного князя оставалось два часа.

Глава седьмая

Великосветские хроники

Акинфиев в данных конкретных условиях мог бы проделать многое, например, успеть покончить с собой. Одного ему не удалось бы ни за что на свете: смыться из «Боргезе». Мтанга, считавший, что лучше пересолить, чем не досолить, не ограничившись своими силами, попросил помощи Очеренго — каковую, понятно, получил мгновенно. Так что «Боргезе» блокировали более сотни агентов Мтанги и жандармов в штатском — так, что мышь не проскочит. Вдобавок вокруг здания разместили полдюжины машин и столько же мотоциклетов. Мтанга хотел исключить любые случайности. Но все, конечно, было организовано так, чтобы не привлекать внимания внешнего мира.

Ну, а брать собирались Лаврик с Мазуром — против чего Мтанга ничего не имел, разве что присовокупил к ним верного Флорисьена.

Наружка, расставленная вокруг жилого комплекса сразу после визита Мазура с Лавриком к супруге ревнивого корсиканца так и не доложила, что Акинфиев выходил из здания или хотя бы появлялся на балконе. Судя по всему, после телефонного разговора с Эжени он безвылазно сидел в квартире — что в его положении было вполне разумно…

Получив сообщение, что «Ситроен» с Эжени за рулем уже в каком-то километре от «Боргезе», троица заняла позиции на лестничной площадке меж двумя этажами. О маскировке беспокоиться не приходилось благодаря барским удобствам «Боргезе» — на каждой такой площадке стояла пальма в кадке (либо огромный цветущий куст), низкий столик и четыре удобных кресла. Так что они расположились со всеми удобствами, наверняка не вызывая ни малейших подозрений у проходивших изредка обитателей дома — тех, кто обитал на нижних этажах и потому не пользовался лифтом, (сидели они аккурат между вторым и третьим).

Чтобы ожидание не было столь тягостным и минуты не ползли, как улитки, Мазур еще раз обдумал все принятые меры. И не находил ни одного изъяна. Здание плотнейшим образом блокировано по периметру. На лестнице черного хода, на каждой площадке — агенты Мтанги. Не забыта и вертолетная площадка на крыше: здешние обитатели, старательно подражая последней великосветской моде, обзавелись дюжиной маленьких частных вертолетиков (конечно, не столь дорогих и роскошных, как у элиты — этакие мопедики на фоне дорогих японских мотоциклов). Но там давно уже засели жандармы. Так что беспокоиться не стоило. Мазур с некоторым неудовольствием подумал, что при такой блокаде из здания, пожалуй, не смог бы смыться и он сам. Если уж фантазировать — или попросту учитывать все возможности — выход оставался один-единственный: к балкону подлетает вертолет, сбрасывает лестницу, и Акинфиев, словно Фантомас в которой-то серии, воспаряет в небеса…

Впрочем, ему и это не удалось бы. На совещании Мазур упомянул о такой возможности откровенно шутливо — но бравые полковники, к шуткам сегодня что-то не склонные, приняли все серьезно. На площадке, рядом с крохами-вертолетиками, уже час как стоял безобидный на вид «Алуэтт» из хозяйства Лавуты с парой пулеметчиков в штатском.

В общем, не было у Акинфиева ни малейшего шанса. Не было! Если не считать, что Лаврик упомянул об одной загвоздочке, которая могла напрочь все разрушить. Но вероятность, он сам признал, не стопроцентная, так что, будем верить, все пройдет гладко.

По размышлении в квартиру до появления Эжени решили не соваться. Никаких ошибшихся адресом посыльных с цветами или соседей снизу, которых Акинфиев затопил лопнувшей в ванной трубой. Пусть она приедет. Пусть голубки начнут ворковать. И вот тогда, выждав минут пять — отмычку в замочную скважину, и вперед, со свиданьицем, ваше сиятельство, вы знаете, у нас к вам столько вопросов…

Без пяти семь едва слышно стукнула входная дверь, и по лестнице зацокали женские каблучки. Троица встрепенулась.

Мазур узнал ее не сразу, через какие-то секунды — белый брючный костюм, черный парик, пышный, делавший ее похожей на мексиканку, модные у молодежи узкие темные очки, на плече сумка с эмблемой Лицея святой Женевьевы. Этакая лицеистка-старшеклассница, уверенно, едва ли не вприпрыжку спешившая то ли домой, то ли на свидание к кому-то из здешних обитателей. Еле узнал… Ну что же, имея ревнивого мужа, способного зарезать в два счета, и не тому научишься…

Эжени прошла мимо, не удостоив их и взглядом, уверенно открыла своим ключом дверь и исчезла в квартире. Мазур глянул на часы, отсек время, расстегнул белый пиджак до конца, расстегнул наплечную кобуру, большим пальцем отвел ремешок в сторону, чтобы ловчее было выхватить пистолет. Пошел отсчет…

Минута, полторы, минута сорок пять, две…

Замок квартиры едва слышно щелкнул, дверь распахнулась, и появился совершенно неожиданный персонаж — рослый, элегантно одетый, весь в белом негр. При всем своем мастерстве так не смогли бы замаскироваться ни Акинфиев, ни Эжени.

Незнакомец принялся спокойно запирать дверь, он прекрасно держался — невозмутимо, несуетливо — но по взгляду искоса, быстрому, колючему, Мазур понял: их срисовал профессионал.

Тут уж ничего не оставалось, как действовать… Мазур взялся за рукоятку пистолета, готовый выхватить его и вскочить…

Верзила начал раньше — он, задирая полу пиджака, отскочил, укрывшись за углом шахты лифта — и в следующий миг над головами троицы прострекотала автоматная очередь, звонко рассыпалось высокое окно…

Они моментально рухнули на пол, рассредоточившись, прикрываясь роскошными креслами. Мазур не видел противника, но все равно два раза выстрелил в ту сторону. Жестом приказал остальным не стрелять. Теперь следовало поиграть в «терпелку» — посмотреть, у кого раньше не выдержат нервы…

Увы, первыми, у кого они не выдержали, оказались агенты Мтанги. Услышав, как громко распахнулась, ударившись о стену, дверь черного хода, как там что-то завопили на местном, Мазур приподнялся на локте, хотел заорать, чтобы брали живым, непременно живым…

Опоздал. Затрещали сразу несколько автоматов, слышно было, как на пол рухнуло тяжелое тело, потом выскочил сержант в штатском, с «узиком» в одной руке. И прямо-таки просиял:

— Все живы, мон колонель?

Мазур вскочил и в три прыжка оказался рядом с дверью лифта. Верзила неподвижно лежал навзничь, откинув руку с крохотным германским автоматиком, который очень удобно прятать под одеждой. Белоснежный костюм от штиблет до воротника покрыт алыми пятнами, две пули попали в лицо…

Чуть попятившись под бешеным взглядом Мазура, сержант растерянно забормотал:

— Мы думали, он вас убил, мон колонель, было тихо…

Воспитывать урода некогда. Перебросив пистолет в левую руку, Мазур выхватил отмычку и кивнул своим. Отмычка сработала моментально, не хуже настоящего ключа, он пнул дверь и первым ворвался в обширную прихожую с зеркальной стеной. Повинуясь его жесту, Лаврик с Флорисьеном кинулись мимо него в глубь квартиры — а Мазур, уже зная наперед, что никого они там не найдут, медленно подошел, остановился над лежащей навзничь фигуркой в белом брючном костюме: парик не съехал, очки не свалились, пользуясь затрепанной цитатой, можно было бы сказать, что она безмятежно спит, если бы не маленькое пятно аккурат против сердца, опалившее белоснежную ткань. Крови не было, в таких случаях ее часто и не бывает.

Слышно было, как Лаврик с Флорисьеном шерудят по комнатам — ну, ясно уже без толку… Опустившись в стоявшее тут же низкое мягкое кресло, он сунул пистолет в кобуру, закурил и грязно выругался.

Объяснение имелось одно-единственное. Та самая загвоздочка, которой опасался Лаврик. Эта холеная сучка, дура чертова, все же подала сигнал тревоги (несомненно, заранее оговоренный) уже во время телефонного разговора с князем в их присутствии. Быть может, им было четырежды, сверх обычной нормы, употребленное «милый». Быть может, «милый» само по себе было сигналом тревоги.

Или какое-нибудь другое произнесенное слово… или, наоборот, не сказанное. Гадать можно до бесконечности, ответа все равно не будет. Главное, она подала сигнал тревоги, прекрасно зная, что проконтролировать ее невозможно. Другого объяснения просто не существует. Когда они ехали к этой стерве, слежки за ними не было, сто процентов. А допустить, что в комнате, где Эжени их принимала, стояло подслушивающее устройство, и Акинфиев из этой квартиры слушал их разговор — из области дурной фантастики. Отпадал и более реальный вариант: один из многочисленных слуг в особняке, агент Акинфиева, доложил шефу о визите двух незнакомцев и подробно их описал. Теоретически такое могло случиться, а на практике — «слухачи» докладывали, что после телефонного разговора Эжени с князем больше не было ни единого звонка, ни в квартиру, ни из квартиры. Князь здесь, несомненно, был, но, получив сигнал тревоги, немедленно смылся до появления наружки. Это никак не стоит зачислять в промахи, виновных просто-напросто нет: даже если бы Мазур прямо от мадам Соланж позвонил Мтанге, а тот немедленно принялся ставить бы облаву, Акинфиеву все равно хватило бы времени, чтобы слинять.

Дура, дура, подумал Мазур, мельком бросив взгляд на неподвижное тело посреди прихожей. Почему ее непременно следовало убрать? Уж конечно, не из мести — оставим эти штучки сценаристам фильмов о Джеймсе Бонде. Гораздо более жизненна другая версия, благо прецедентов хватает. За три с лишним года общения с князем она ненароком увидела или услышала что-то такое, о чем никак не следовало знать людям вроде Мазура. Вполне возможно (и так часто случалось) сама она не придала ни малейшего значения увиденному или услышанному — но при подробном допросе могла вспомнить и рассказать. Не так уж редко случается, когда человек живет себе, поживает, представления не имея, что располагает информацией, смертельно опасной в первую очередь для него самого.

Появились Лаврик с Флорисьеном, все еще державшие пистолеты в опущенных руках. Унылые, пришибленные, ссутулившиеся.

— Под кроватью смотрели? — спросил Мазур.

Лаврик ответил короткой смачной фразой на языке родных осин, послав Мазура по совершенно неприемлемому адресу.

— Ладно, извини, — сказал Мазур. — Это я от злости, у всех нервы… Ну что же, не бывает худа без добра… Думается мне, теперь мы совершенно точно знаем, что князь в курсе, в игре. Пустячок, но полезный… Флорисьен!

— Слушаю, мон колонель?

— В таком доме непременно есть управитель или как он там еще называется. Разыщите его и допросите как следует. Все, что он знает о господине, снимавшем эту квартиру. С упором на сегодняшнее число. Только сначала отправьте своих, пусть допросят всю здешнюю прислугу, ее должно быть немало. Опять-таки с упором на сегодняшнее число. Я видел, тут шляются какие-то рожи наподобие коридорных. Быть может, наш друг, не заморачиваясь приемчиками из дешевых шпионских романов, прозаически попросил кого-то из них подогнать такси. Возле таких домов всегда пасутся таксисты, вон, с лестницы было видно, что их там и сейчас с полдюжины… Все понятно?

— Так точно, мой колонель, — сказал Флорисьен. — Разрешите идти?

— Идите, — сказал Мазур.

Когда они остались вдвоем, Лаврик подошел, остановился над трупом, покачался с пятки на носок, без всякого выражения глядя на погубившую саму себя красотку. Заключил:

— Дура. Наверняка тогда же подала сигнал, — и добавил так, словно извинялся: — Но ведь я ничего не мог сделать…

— Никто не мог, — сказал Мазур. — Видывали мы с тобой похожие случаи…

— Что, тупик?

— А ты знаешь, вполне возможно, что и нет, — сказал Мазур не слишком оптимистично, но все же и не уныло. — Есть еще один следочек, по которому можно пройти…

Как он и предполагал, Лаврику не понадобилось слишком много времени, чтобы догадаться. Он не задал ни единого вопроса, только лицо приобретало давно знакомое отрешенно-хищное выражение. Прищелкнул пальцами:

— Валери Дюпре!

— Именно, — сказал Мазур. — Особенных надежд не питаю, но все же это лучше, чем ничего, а?

…Минут через двадцать они с Лавриком убедились, что их все это время выдерживали в приемной (небольшой, не роскошной, но безусловно стильной) отнюдь не потому, что мадемуазель Валери Дюпре хотела показать характер или четко обозначить занимаемую ею на социальной лестнице ступеньку. У нее в самом деле все это время сидел клиент. Каковой наконец вышел, небрежно кивнув секретарше, притворившей за ним обитую тисненой кожей дверь. Пожилой чернокожий, одетый в мнимо скромный, но безусловно дорогущий костюм, с красивой проседью на висках, при золотых часах, алмазном перстне и кожаной папке с золотой монограммой. Руку можно дать на отсечение: «парень в старом школьном галстуке». Проходя мимо, он вежливо раскланялся с обоими офицерами, и они ответили торопливыми поклонами. Тут же из кабинета появилась секретарша, распахнула дверь. Гладко причесанная негритянка в белой старомодной блузке и строгой черной юбке до колен.

Кабинет оказался под стать приемной: небольшой, но стильный, отделанный с той самой скромной на вид, но дорогой элегантностью, свойственной старой аристократии.

— Садитесь, господа, — сказала Валери с дежурной улыбкой. — Что-нибудь выпьете?

Они отказались. Неизвестно, что чувствовал Лаврик, а вот Мазур, что греха таить, ощутил легкую оторопь: настолько эта особа не походила сейчас на раскованную шлюшку с фотографий, лежащих у Мазура в бумажнике. Волосы собраны в аккуратный старушечий узел, на носу очки в изящной золотой оправе с простыми стеклами (сразу видно), серый строгий жакет напоминает покроем мужской пиджак, белая блузка столь же старомодного фасона, как у секретарши. Одним словом, серьезная, респектабельная адвокатесса, пусть и закончившая юрфак одного из престижных французских университетов всего-то год с небольшим назад. Ну, конечно, с таким папенькой…

— Рада познакомиться, полковник, — бесстрастным светским тоном произнесла Валери. — Я о вас много слышала…

Мазура так и подмывало с улыбочкой спросить: «Надеюсь, не только скверное?» — но он промолчал. Очень уж явственным холодком веяло от красотки, очень уж строгий, деловой у нее сейчас вид…

— Неужели вам понадобилась юридическая помощь? — осведомилась Валери с хорошо скрытой, но безусловно присутствовавшей иронией.

— Пока нет, к счастью, — сказал Мазур. — Мы хотели бы с вами… побеседовать по служебной необходимости. Простите, но я вынужден, вы, как юрист, должны понимать…

Он раскрыл свою скромную папочку, положил перед девушкой стандартный бланк: подписка о неразглашении — на сей раз указано, что речь идет о государственном преступлении, — эмблемы министерства внутренних дел, печати, подписи…

Валери, чуть нахмурив красивые брови, пробежала глазами печатный текст буквально в несколько секунд. Интересно, будет протестовать, или она в самом деле хороший юрист и прекрасно понимает, что обязана подписать бумагу? Любой юрист должен это понимать, заверил их юрисконсульт из тайной полиции (как не удивительно, но в хозяйстве Мтанги имелись и юристы).

Нет, никаких протестов. С самым невозмутимым видом, взяв золотой «Паркер», она поставила подпись в нужной графе. И обозначила намек на улыбку:

— Надеюсь, я не значусь среди подозреваемых в каком-то государственном преступлении?

— Ну что вы, мадемуазель Дюпре, — светским тоном сказал Мазур. — У вас безукоризненная репутация законопослушного человека… вот только не все ваши знакомые могут похвастать тем же.

Она подняла брови:

— Я и подумать не могла, что кто-то из моих знакомых может быть замешан в государственном преступлении… Не соблаговолите ли дать конкретику?

— Бога ради, — лучезарно улыбаясь, сказал Лаврик. — Видите ли, так уж сложилось, что ваша давняя подруга Татьяна Акинфиефф разыскивается за убийство Президента…

— Шутите?

— Нисколечко, — Лаврик посмотрел на свои часы, где один из небольших циферблатиков выполнял иные, вовсе не свойственные часам функции. — Мадемуазель Валери, я бы настоятельно попросил выключить магнитофон, это в ваших же интересах…

Несколько секунд она мерила его взглядом с непонятным выражением лица, потом на миг опустила руку под крышку стола. Не спускавший взгляд со своих хитрых часов Лаврик удовлетворенно кивнул.