Голая королева. Белая гвардия — 3

— Я понимаю, что люди вашего полета не станут заявляться ради глупого розыгрыша, — сказала Валери. — Но то, что вы говорите… Татьяна — убийца Президента? Абсурд… Могу я узнать подробности? Не сомневайтесь, я, как юрист, прекрасно понимаю, какие последствия влечет разглашение нашего разговора после такой подписки…

— Ничего сложного, — сказал Лаврик. — Она выстрелила в Президента отравленной иглой из какого-то хитрого приспособления. Едва ли не на наших глазах.

— Едва ли, — медленно повторила Валери. — Значит, все же не на ваших глазах? И сами вы этого не видели?

— Не видели, — неохотно сознался Лаврик.

— А кто-нибудь другой видел?

— Нет…

— Тогда на каком основании вы говорите столь уверенно? Простите, но буду откровенной: коли уж речь идет о моей давней и хорошей подруге, я возьму на себя защиту ее интересов, даже не получив пока что ее официального согласия.

— Законы-то позволяют? — спокойно осведомился Лаврик.

— Да, — она обернулась к стеллажу, уставленному солидными томами и папками в кожаных футлярах. — Желаете ознакомиться с текстом?

— Я вам поверю на слово, — сказал Лаврик.

— В таком случае считайте, что разговариваете сейчас еще и с ее адвокатом. Почему вы решили, что это сделала она?

— Мы сидели рядом с бунгало, — сказал Лаврик. — Она вошла, очень быстро вышла, через несколько минут туда зашли мы и обнаружили Президента мертвым, с той самой иглой в шее.

— Через несколько минут, — подняв палец, значительным тоном сказала Валери. — А это вовсе не означает, что это сделала она.

— Ситуация была такова, что они с президентом оставались там наедине.

— Вы осматривали домик перед убийством? — нет.

— Другими словами, вы не можете поклясться под присягой, что там все же не было кого-то третьего? Молчите… Значит, не можете. А ведь третий вполне мог быть. Я знаю то бунгало, там, кроме главного, есть еще два черных хода… один из них, уточняем, не просто черный ход, а потайной выход.

— У обоих всегда стояла охрана. И в тот вечер тоже.

— Но ведь можно допустить, что убийцей был как раз один из охранников? Чисто теоретически?

— Теоретически — да, — проворчал Лаврик.

— Вот видите. Все сомнения, как вы, быть может, слышали, должны, согласно нашим законам, толковаться в пользу обвиняемого.

— Что же у нас есть? — спокойно спросила Валери. — Проще перечислить, чего у нас нет. У нас нет свидетелей, видевших бы своими глазами, что это сделала Татьяна. У нас нет свидетелей, способных подтвердить, что в момент убийства в бунгало не было кого-то третьего.

— Но она же там была… — с слегка растерянным видом сказал Лаврик.

— Что вовсе не означает, будто убийство совершено ею. Ее могли запугать, принудить соучаствовать и молчать потом обо всем… Прямых доказательств против нее, насколько я понимаю, нет…

— Вот интересно, почему вы не спрашиваете, что говорит она сама? — вкрадчиво испросил Лаврик. — Я не юрист, но мне кажется, что любой адвокат обязательно задал бы этот вопрос…

Неплохой ударчик, подумал Мазур. Валери понадобилось какое-то время, чтобы подыскать ответ…

— Я как раз собиралась его задать, — сказала она наконец.

Ну вот как тут уличить ее во лжи, если она врет?

— Видите ли, она исчезла, словно в воздухе растворилась, — сказал Лаврик. — И ее отец тоже.

— Правда?

— Чистейшая. Вы не знали?

— Представления не имела, — сказала Валери, не моргнув глазом. — У меня несколько дней тянулся очень сложный и запутанный процесс, я была занята настолько, что не виделась и не звонила никому из близких друзей… Значит, они исчезли… А где гарантия, что они не похищены настоящими убийцами, чье существование мы можем допускать?

— Ни для чего нет никаких гарантий… — сказал Лаврик. — Давайте на минутку оставим эту тему. Поговорим о том, ради чего мы и пришли, — он усмехнулся. — Теоретически ведь можно допустить, что она не похищена, а скрывается по собственной воле?

Точно так же неохотно, как недавно Лаврик, Валери сказала:

— Теоретически — да…

— В таком случае вы, как ее лучшая подруга, можете знать, где она могла бы скрываться…

— Представления не имею, — быстро ответила Валери.

Слишком быстро, по мнению Мазура. Да и Лаврик что-то сузил глаза…

А потом чуть заметно кивнул Мазуру. Ну что же, и в самом деле не стоило устраивать долгие дипломатические беседы, у них и без того масса дел…

Он вынул бумажник и аккуратным рядком стал выкладывать на полированный стол фотографии тех самых предосудительных забав — исключительно те, на которых превосходно можно было опознать Валери. Она разглядывала их с каменным лицом, чуть поджав губы и сузив глаза.

Лаврик со своей фирменной лучезарной улыбкой сказал:

— Попади эти снимки в бульварную прессу, вашей блестящей карьере моментально придет конец. И не имеет значения, что вы обе — белые. Вы здешние уроженки и гражданки республики…

Валери подняла на нее глаза с таившейся в глубине лютой злостью:

— А вам известно, что шантаж по законам республики — уголовное преступление?

— Да, я слышал что-то такое… — безмятежно сказал Лаврик. — Но если вы и правда хороший юрист, должны знать: кроме законов есть еще некоторое количество подзаконных актов, подписанных лично Президентом… и до сих пор, ввиду известных причин, юридически не отмененных. Согласно этим актам, есть огромная разница между шантажом и оперативной деятельностью спецслужб. Мы с коллегой заняты сейчас именно вторым…

Судя по ее лицу, те подзаконные акты ей были прекрасно знакомы. Какое-то время стояло молчание — напряженное, злое, тяжелое.

— Так что же, мы сможем договориться? — спросил Лаврик.

— О чем?

— Нам нужно знать, где она может скрываться. Простите за некоторый цинизм, но теоретически можно допустить, что вы мне солгали. Что вы знаете, где она может скрываться… а то и знаете точно. Что вы лжете, будто о ее исчезновении узнали только что, от меня. Теоретически ведь можно допускать, что угодно, правда? Так мы договоримся?

— Мне с вами договариваться не о чем, — отрезала Валери. Сложила фотографии аккуратной стопочкой и придвинула ее к Мазуру. — Заберите ваши великолепные фотомонтажи. Отлично выполнено, согласна… но очень быстро могут появиться авторитетные эксперты, которые докажут, что все это — именно мастерски выполненный фотомонтаж… и мнение этих экспертов, уверяю вас, может перевесить ваше. Вам все понятно? Вы мне кажетесь умными людьми, господа. И, я уверена, не станете продолжать разговор, настаивать, запугивать… Бесполезно. Проконсультируйтесь с полковником Мтангой о сложностях, которые могут возникнуть, если вы решите продолжать… шантаж. Вы оба недавно у нас, следовательно, не знаете многих наших тонкостей. А вот полковник их прекрасно знает и все вам объяснит… — она демонстративно посмотрела на часы. — Если у вас нет больше ко мне других дел… Сейчас должен прийти очень серьезный клиент…

— Значит, не боитесь нарваться? — с милой улыбкой спросил Лаврик. — Настолько уверены в своих тылах?

Глядя ему в глаза, столь же мило улыбаясь, Валери с самым непринужденным видом изрекла красиво очерченными розовыми губками недлинную, но похабнейшую фразу — точнее говоря, предложение им проделать друг с другом вещи, которых они в жизни не сделали бы.

Лаврик встал и поклонился:

— Меня всегда восхищал уровень образования, которое девушки получают в Лицее святой Женевьевы. Ну, что же, позвольте откланяться…

Едва они вышли на улицу, Лаврик тихонько выругался, покрутил головой:

— Хладнокровная стервочка… Уважаю таких.

— Знаешь, что мне не нравится? — спросил Мазур. — По-моему, она нам только что доказала, как дважды два, что в суде мы ничего не сможем доказать. При таких-то адвокатах… В самом деле, нет непосредственных свидетелей, видевших бы все своими глазами, нет прямых доказательств, что в бунгало они с Папой были лишь вдвоем… Кстати, что с теми четырьмя охранниками? Там были двое у главного входа…

— Один.

— Да, точно, один… И еще двое — у черных ходов…

— Все трое погибли при нападении, — сказал Лаврик. — Я проверял. Ну да, суд нам наверняка не выиграть… И что? Нас кто-то заставляет идти в суд? Главное — сцапать ту парочку, а уж Мтанга из них все вытрясет без всякого суда… Вот лично мне не нравится другое. То, что она не просто уверена в себе — слишком уверена в себе…

— И что имеешь в виду?

— Честное слово, не знаю пока, — серьезно сказал Лаврик. — Мне просто отчего-то не нравится, что она слишком уверена в себе, но я пока не понимаю, что это означает… Что это с ним?..

Сопровождавший их агент топтался у передней дверцы машины, прямо-таки пританцовывал. И, едва они вышли за калитку, бросился навстречу:

— Господа… Полковник Мтанга звонит постоянно… Просит немедленно приехать, как только вы освободитесь…

Нетерпеливо притопывая, едва ли не чечетку отбивая, он распахнул перед ними заднюю дверцу машины. Такое уже было, с нешуточной тревогой подумал Мазур. И было не далее как вчера…

— Сирену — и полным ходом, — спокойно сказал Лаврик.

…Мазур сидел, уперев взгляд в обитую дешевым кожзаменителем крышку казенного стола, стиснув в руке стакан, слушал монотонный, какой-то тусклый голос Мтанги.

Люди посвященные прекрасно знали, что у полковника Лавуты есть одна, но пламенная страсть: женщины. Частенько отодвигавшая на задний план даже легонькие шалости с казенными суммами, чем люди его положения здесь грешат поголовно. История банальнейшая: хотя у полковника имелась очаровательная жена двенадцатью годами его моложе и двое ребятишек, Лавута кобелировал самым фантастическим образом, пожалуй что, превосходя даже Папу — потому что у Папы было гораздо меньше свободного времени. В отличие от Папы, зациклившегося на натуральных блондинках, для Лавуты не имели значения ни цвет волос, ни цвет кожи — лишь бы женщина была молодая и красивая. Ну да, история банальнейшая, такое происходит что ни день на всех континентах, за исключением, разве что, Антарктиды…

Чтобы не заморачиваться, полковник не менял места дислокации — постоянно использовал в качестве любовного гнездышка одну из явочных квартир своего ведомства. Комфорта ради квартира эта была снята в доме класса «Боргезе». К тому же у полковника была великолепная возможность объяснять ночные отлучки служебными делами. Не исключено, что супруга ни о чем не подозревала: мало ли куда и зачем может уехать на всю ночь, до утра глава ведомства, заключавшего в себе военную полицию, военную разведку и военную контрразведку…

Благодаря всезнающему Лаврику, Мазур знал о нынешней пассии полковника немало: двадцать шесть лет, само очарование, черная, коси, в чине капрала служит в ведомстве Лавуты телефонисткой — что ей позволяет частенько вешать мужу лапшу на уши касательно ночных смен, каковые и в самом деле у телефонисток этой конторы случаются. К тому же муженек, будучи сугубой штафиркой, ни за что не смог бы попасть на территорию конторы и убедиться в отсутствии жены на рабочем месте. Да он, спорить можно, ни о чем таком не подозревал: еще одна банальнейшая история — молодая красотка отчего-то оказалась замужем за сорокалетним мелким чиновничком министерства просвещения, плюгавым ничтожеством без малейших достижений в жизни. Чуточку казнокрадствовал, конечно, как все здесь, кто имеет к тому хоть малейшую возможность — но сидел на должностишке, где много не прикарманишь, хватает, чтобы не глодать сухую корочку и не одевать жену в дерюгу, но приличных денег на таком посту не сопрешь, не откуда им там взяться…

Вот и этой ночью голубки прилетели в гнездышко. Лавута серьезно отнесся к совету Лаврика — не просто увеличил охрану, но брал ее с собой и, отправляясь на блудоход, чего раньше не делал, ограничиваясь одним-единственным шофером-охранником, дремавшим в машине у подъезда. На сей раз у подъезда торчали две машины с восемью вооруженными лбами, а на площадке меж этажами (обустроенной примерно так, как в «Боргезе», всю ночь дежурила еще пара агентов, парень и девушка, ясное дело, изображавшая влюбленных.

Вечером еще проходили жильцы, главным образом вверх, по квартирам, явно возвращаясь домой. Только пару раз попадались спускавшиеся — судя по всему, загостившиеся. А ночь прошла спокойно, в полном безлюдье, так что оба стали чуть поклевывать носами и позевывать, как сами честно признались, но бдить — бдили, хоть и молодые, не новички.

Вот на рассвете входная дверь и грохнула так, как они еще ни разу не слышали за все дежурство. До сих пор все входившие-выходившие дверь открывали бережно, как культурные люди. А на сей раз ее шваркнули, что называется, со всей дури.

И на лестнице показался этот субъект. Хотя шел он не зигзагами, а по прямой, все равно у парочки осталось впечатление, что нажрался человек до остекленения: в приличном костюме, но без шляпы, галстук сбился на сторону, взлохмаченный, взгляд застывший, как у покойника. Плюгавый такой недомерок. Ну да, решили оба, возвращается из гостей пьянехонький, дело житейское, случается и с обитателями таких вот домов, то-то и дверью громыхнул, будто тупая деревенщина, впервые в жизни попавшая в город из своей глухой деревеньки, где дверей в хижинах отроду не водилось…

Парочка, как следовало по инструкции, и в этот раз приняла позу «страстные объятия с затяжным поцелуем» — но так, чтобы оба краешком глаза видели прохожего. Он прошагал мимо, не обратив на них ни малейшего внимания, поднялся на четвертый этаж — и вдруг, остановившись у двери явочной квартиры, моментально ее отпер, очевидно, заранее зажатым в кулаке ключом. И столь же быстро исчез внутри.

Вот тут агенты подхватились, и, выхватив пистолеты, рванули вверх по лестнице — но опоздали на какие-то секунды, замок щелкнул, можно сказать, у них под носом. Но дальше парень ни секунды не потерял, принялся вышибать дверь (инструкции были прямые неконкретные — не допускать в охраняемую квартиру посторонних, а про возможность появления такого вот визитера ни словечком не упоминалось). Дверь была не фанерной, так что пришлось чуточку повозиться (хотя парень был здоровенный, как лось, и неплохо учен выносить двери — ну, за исключением, понятно, стальных). Тем временем внутри загремели выстрелы — непрерывной чередой, не менее десятка (как потом выяснилось, одиннадцать).

Парень справился наконец с дверью, оба влетели внутрь, как раз к последнему выстрелу, прозвучавшему (они знали расположение комнат в квартире) в спальне. И наступила полная тишина.

Когда оба со всеми предосторожностями, прикрывая друг друга (молодые, но не новички) ворвались в спальню, там горела люстра на семь лампочек (наверняка включил незваный гость), а сам он стоял под люстрой, никак не реагируя на два направленных на него пистолета. Улыбаясь как-то тупо, бессмысленно, дико (именно эти слова употребили потом агенты на докладе), почесывал под носом стволом немаленького пистолета.

Со своей позиции двери агенты прекрасно видели обнаженную парочку на постели — и с первого взгляда определили, что и с шефом, и с прекрасной телефонисткой все кончено: крысеныш стрелял главным образом в головы, похоже, в упор, картинка еще та, с первого взгляда не оставлявшая никаких сомнений. Когда у людей лица и головы выглядят так, понимающему человеку с первого взгляда ясно, что живыми люди остаться не могут…

По лестнице топотали бегущие — это неслись на подмогу агенты из машин. А плюгавый стоял все так же безмятежно, будто манекен, почесывал стволом пистолета под носом, с явным удовольствием вдыхая то одной, то другой ноздрей запашок гари из дула. Только теперь опомнившиеся агенты заорали в два голоса:

— Руки вверх! Брось оружие!

Все так же дико бессмысленно им улыбаясь, плюгавый быстрым движением переместил пистолетное дуло из-под носа в рот и нажал на спусковой крючок. Мозги по стеночкам… Оба просто не успели бы помешать, времени не хватило.

Ну конечно, это оказался обладатель развесистых рогов, муженек прекрасной телефонистки, что выяснилось очень быстро, удостоверение министерства нашлось у него в кармане — а в другом обнаружилась целая пачка фотографий, запечатлевших Лавуту с его симпатией на той самой постели, в самых пикантных позах.

Прибывшие вскоре эксперты быстро определили, что все снимки сделаны из одной точки, легко ее вычислили и извлекли установленную над абажуром, направленную на постель фотокамеру, сущее чудо техники: крохотная, способная снимать в инфракрасных лучах и передавать снимки по радио на расположенное где-нибудь в отдалении приемное устройство. Подобные великолепные игрушки используются исключительно спецслужбами, в магазинах не продаются и простому народу недоступны).

В прихожей нашли валявшийся на полу ключ — отличной работы дубликат настоящих, имевшихся и у полковника, и у его пассии. Отличной работы, но самоделка — из другого металла, названия фирмы, как на настоящих, нет. И пистолет у покойничка оказался не какой-нибудь дешевой дрянью — новехонький «Зиг-Зауэр» с магазином на пятнадцать патронов, такими как раз американцы сейчас перевооружали армию и полицию вместо привычных, но отставших от века «Кольтов». В этой стране таких еще не было ни на вооружении, ни на черном оружейном рынке, так что почти все видели эту современную, убойную игрушку впервые (кроме Мтанги, которому подчиненные в прошлом году преподнесли в подарок на день рожденья — Флорисьен расстарался, раздобыл в Европе).

— Вот, пожалуй, и все, — севшим голосом сказал Мтанга. — Добавить, собственно, нечего…

Он достал пачку «Беломора» (как и обещал Мазур, прислали ящик), уже привычно дунул в картонный мундштук, примял его пальцами в двух местах, как научил Мазур. Закурил, разделавшись с папиросой буквально в три длинных затяжки, раздавил окурок в неказистой, но вместительной глиняной пепельнице. Поднял на Мазура тоскливый взгляд:

— Этот недомерок ни за что не смог бы все устроить сам, в одиночку. Совершенно не тот человек. Понимаете?

— Прекрасно понимаю, — столь же тоскливо сказал Мазур. — Ничтожество, не имевшее ко всему этому никаких возможностей…

Он не сомневался, что полковник прав. Конечно, во всех уголках света именно такие вот плюгавые ничтожества порой — жуткие ревнивцы. Сплошь и рядом у них хватало духа укокошить неверную супругу, а то и любовника, застукав обоих на горячем. Однако возможности у таких вот ничтожеств крайне ограничены, и потому в ход идут совершенно другие средства, гораздо проще: кухонный нож, топор, паршивенький подержанный пистолетик в лучшем случае. Сейчас все выглядело совершенно иначе. Никак нельзя поверить, что тот плюгавый недомерок, чья жизнь уже изучена, начиная со школьных лет, смог бы все это проделать — ну, разве что выследить изменницу и определить квартиру. Но все остальное… Раздобыть суперфотокамеру, каких и в здешних-то спецслужбах не так уж много, достать где-то пистолет новейшего образца, каких в стране едва дюжина сыщется у людей типа Мтанги, Принцессы либо командира элитного парашютного батальона… Ну, правда, он мог, украдкой стащив ключи из сумочки жены, определить нужный и заказать дубликат, но вот все остальное, как уже говорилось…

Кто-то за всем этим стоял — нехилые профессионалы, смело можно предположить, не опасаясь обвинений в излишнем полете фантазии. Только профессионал мог бы все так тщательно подготовить — раздобыть такую камеру и такой пистолет, тайно проникнуть в квартиру, мастерски установить камеру. Ну, а потом они пришли к крысенышу, рассказали все, показали толстую пачку фотографий, дали пистолет и наводку на квартиру. Возможно, они ему сказали, что представляют высокопоставленных и влиятельных врагов Лавуты и потом наймут хороших юристов — да впрочем, и так на стороне крысеныша было бы и общественное мнение, и присяжные. В силу стародавних неписаных традиций, открыто одобрявших мужа, порешившего и неверную супругу, и ее любовника. Погоны и положение Лавуты ничего не меняют. Лаврик сам говорил как-то: он не слышал, чтобы за все годы независимости хоть один такой угодил бы за решетку: присяжные, конечно, их не оправдывали, но отпускали с мелким условным сроком. Это только злые колонизаторы французы, никак не желавшие вникнуть в местные традиции, рассматривали таких субъектов как вульгарных убийц и отправляли либо на каторгу, либо на гильотину — так что в колониальные времена народ осторожничал, и подобное случалось разве что в глуши, где свидетелей потом и с собаками не сыщешь. Ну, а когда пришла независимость, иные традиции вновь расцвели пышным цветом — национальная самобытность, ага…

И теперь приходится с прискорбием, с бессильной злостью признать, что ведомство Лавуты они потеряли. Временно исполняющим его обязанности назначен первый заместитель покойного — что ж, военный министр в своем праве, законов и уставов не нарушил, наоборот, соблюл. А с этим временным каши не сваришь: совершенно бесцветная, безвольная личность, разве что исполнительная. Умрет со страху, если предложат проявить хоть капельку инициативы, ни в одну серьезную семью не входит, закулисных интриг боится, как черт ладана, будет советоваться с военным министром даже о том, с какой стороны положить член, когда надевает штаны. Ну, предположим, последнее чистой воды преувеличение, но все остальное — святая правда. Лавута в свое время поступил, по здешним критериям, очень правильно, взяв первым заместителем такую вот исполнительную медузу — меньше беспокойства за свое кресло, медуза не станет ни подсиживать шефа, ни разводить интриги за его спиной, ни перепродаваться кому-то другому. Но теперь для Натали и оставшихся в живых членов семьи медуза стала серьезнейшей помехой. После коронации все легко можно будет изменить, поставив подходящего человека, но пока что они такой возможности лишены…

— Сначала Кимолу, теперь Лавута… — сказал Мазур. — Теперь никаких сомнений: кто бы они ни были, они целеустремленно и мастерски выбивают членов семьи…

— Кто бы сомневался… — проворчал Мтанга.

— Полковник… — сказал Мазур. — А что, если вам опять, как после смерти Папы, на несколько дней уйти в подполье? До коронации, а? Вы вполне можете оказаться следующим, один черт знает, что они могут в следующий раз придумать…

— Не могу, — с оттенком печали сказал Мтанга. — На сей раз не могу. Несколько серьезных комбинаций, которые нужно решить еще до коронации, замыкаются исключительно на меня, а из подполья я ими рулить никак не могу. Я должен оставаться на месте, увы…

— Но ведь, возможно…

— Я должен, — решительно оборвал его Мтанга. — И никаких дискуссий быть не может, ясно вам? Кстати, а вы-то сами как? Не считаете, что и вас могут… попытаться? Конечно, уходить в подполье вам не позволит начальство, но вы могли бы засесть в Лунном дворце, покидая его лишь в случае крайней необходимости, при поездках с Натали, а их уже не так много и ожидается, все важные встречи прошли…

— Вот уж я не опасаюсь нисколечко, — сказал Мазур. — Не из глупой бравады, ничего такого… Просто… Против нас играют весьма неглупые люди, и они должны понимать, что меня убирать бессмысленно. Потому что я не Большой Игрок наподобие вас с Очеренго или доктора Катуми, Я — лицо сугубо подчиненное, и за спиной у меня — государство. Меня бесполезно убивать, понимаете? Едва ли не мгновенно мне на смену будет поставлен другой, а если что-то случится и с ним, моментально появится новая фигура. Нас столько, что невозможно перебить всех, попросту нереально, затянулось бы на долгие-долгие годы. А сейчас речь идет всего-то о нескольких днях. Быть может…

— Я же сказал: и не уговаривайте! — рявкнул Мтанга. И тут же сбавил тон до обычного: — Полковник, я в самом деле не могу уходить сейчас в подполье. Особенно теперь, когда мы потеряли Кимолу и Лавуту, — он заговорил вовсе уж мягко, проникновенно, и не понять, то ли Мазура убеждал, то ли самого себя. — Нам нужно продержаться даже меньше недели. Процентов восемьдесят населения уже проголосовали — правильно. Оставшиеся двадцать — это жители северной глуши. Вертолеты с урнами и охапками бюллетеней от темна до темна мотаются по тамошним деревушкам. Я бы плюнул на все и подрисовал недостающее сам, мы свои люди, к чему церемонии… Но на сей раз, увы, за нашими людьми таскается чертова туча наблюдателей из ООН, нельзя подставляться… Ничего. Всего-то несколько дней. А я везучий. Я вам никогда не говорил, но меня пытались убить восемь раз. И ничего, вот он я, перед вами, живехонек и даже не ранен. Обойдется… — протянул он с яростной убежденностью, так, словно пытался заклясть события и повернуть их в свою пользу. — Обойдется… Охрану я усилил. Здание нашей милой конторы строилось моим предшественником так, чтобы ни один вход-выход не мог оказаться под прицелом снайпера. Когда я выезжаю встретиться с кем-то нужным, никто посторонний не знает заранее. Я даже принял меры, чтобы избежать участи Кимолу…

Он поднял руки. Мазур только сейчас обратил внимание, что полковник в перчатках под цвет кожи — и выругал себя за невнимательность.