Безмолвный убийца

— Не делай этого, — повторил Беккер громче, и у него прервался голос.

Кортес наблюдал за ним.

Беккер схватил со стального подноса скальпель, подошел к краю стола, наклонился над телом и вонзил инструмент в глаза. Он был профессионалом: на операцию у него ушла всего секунда. Он вырезал глаза, точно вареные яйца, и стекловидная жидкость потекла по щекам трупа, будто слезы, превратившиеся в желе.

— Прощай, — мечтательно произнес Беккер.

Вырезанные глаза больше ему не угрожали. Шарик жевательной резинки вывалился из автомата, и Беккер улетел…

Толстый остановился около обочины, раскачиваясь на пятках и терпеливо дожидаясь, когда переключится светофор. Он швырнул на проезжую часть окурок, и тот взорвался каскадом искр. Мимо сплошным потоком проносились машины, потрепанные «тойоты» и дребезжащие «форды», «доджи» с погнутыми бамперами, пикапы и фургоны, закрывавшие собой все, что находилось за ними. Грузовики, разрисованные граффити, и автобусы катили по улице, окутанные смрадными дизельными парами. Они мчались мимо, точно стая лососей из железа, идущая на нерест вверх по реке. Тут и там такси — желтые пятна в транспортном потоке — пытались отыскать подходящее местечко, сообщая о своих маневрах короткими гудками. В Нью-Йорке царил шум: под землей громыхали поезда метро и паровые трубы, наверху, на улице, раздавался грохот различных моторов, механизмов и неисправных глушителей, миллионы людей разговаривали одновременно, а громче всего было жужжание бессчетного числа кондиционеров.

И все это сплавлено жарой.

— Слишком жарко, — сказал Толстый.

Так оно и было; он чувствовал жар на шее, под мышками, под подошвами ботинок. Он взглянул на Тощего, остановившегося у обочины рядом с ним. Тот кивнул, но ничего не ответил. Они были в рубашках с длинными рукавами, опущенными до самых запястий. Тощий представлял собой проблему, и Толстый не знал, что с ним делать. «На самом деле, — печально подумал он, — я не знаю этого вот уже почти сорок лет».

Включился зеленый сигнал, и они с Тощим перешли на другую сторону улицы. На углу стоял столб с дорожными знаками, загаженный голубями и покрытый коркой грязи, которая копилась десятилетиями. В нижней части, там, куда можно было дотянуться, столб облепили выцветающие объявления. Над ними под прямым углом друг к другу находились два знака: автобусная остановка, обращенная к улице, и временный объезд со стрелкой, указывающей налево. Выше располагались две перекладины, на одной висел светофор, а на второй — уличный фонарь.

«Их бы следовало отправить в какой-нибудь музей. В качестве дурацких тотемных столбов», — подумал Толстый.

— Дайте доллар… — обратилась к нему женщина, сидящая на тротуаре.

Она держала в руке грязную табличку с надписью: «Помогите мне накормить детей». Толстый прошел мимо, подумав, что у такой просто не может быть детей. Ей было, наверное, за сорок. Сморщенная, точно пролежавшая неделю морковка, она сидела, подобрав под себя тощие ноги с босыми ступнями, покрытыми гноящимися язвами. Глаза подернуты тускло-белой пленкой, не катарактой, но чем-то подобным. У нее совсем не осталось зубов, только дыры в серых деснах, словно пустые места в початке кукурузы, из которого выпали зерна.

— Я как-то читал книгу о Шанхае, как там было до Второй мировой войны, — сказал Толстый, когда они прошли мимо.

Тощий смотрел прямо перед собой и молчал.

— Тогда попрошайничество считалось профессией, представляешь? Но для того чтобы получать подаяние, нужно было быть особенным. Поэтому они брали детей и выжигали им глаза или разбивали руки и ноги молотками, чтобы они вызывали жалость и им подавали в городе, переполненном нищими.

Тощий посмотрел на него, но ничего не сказал.

— Вот и мы к этому идем, — продолжил Толстый, оглянувшись на женщину на углу. — Кто станет давать деньги обычному нищему, если он каждый день проходит мимо такого?

Он повернулся вполоборота, чтобы посмотреть на попрошайку.

— Доллар, — заныла она. — Всего один доллар…

Толстый никак не мог прогнать беспокойные мысли. Ему не давали покоя слова Тощего о том, что он больше так не может. Толстый взглянул на своего партнера. Глаза у Тощего были злыми, и он смотрел прямо перед собой. Думал…

Толстый держал в руках большую плоскую коробку из картона. Не очень тяжелую, но неудобной формы, и он задержался, чтобы сунуть ее под мышку.

— Я был бы не против… — начал Толстый и замолчал.

Он поднял руку, чтобы почесать лицо, но это ему не удалось из-за того, что он был в тонких хирургических перчатках телесного цвета. Они продолжали путь, поспешно направляясь к дому на противоположной стороне от ресторана, где подавали стейки. Толстый держал в свободной руке ключ, которым и отпер дверь.

— Я не могу, — сказал Тощий.

— Мы должны. Господи, если мы этого не сделаем, мы все мертвецы!

— Послушай…

— Не на улице. Давай войдем внутрь.

Вестибюль и лестничная площадка за дверью были тускло освещены желтой лампочкой в шестьдесят ватт. Лестница находилась справа, и Толстый начал подниматься по ней. Тощий нерешительно оглянулся на улицу и неохотно последовал за напарником, потому что тот уже ушел вперед. На верхней площадке они на мгновение остановились и прислушались, затем подошли к ближней квартире и открыли дверь ключом. Единственным источником света было выходящее на улицу окно, занавешенное пожелтевшими шторами. Здесь пахло застоявшимся воздухом, старым молотым кофе и сухими растениями. Хозяева уехали на неделю в Рим, чтобы увидеть Папу. А потом, в июле, собирались отправиться в Святую землю. У них там расплавятся мозги, если они у них, конечно, вообще есть, что весьма сомнительно, раз они едут туда в июле.

— Послушай… — начал Тощий, закрыв дверь.

— Если ты не хочешь в этом участвовать, тогда что ты здесь делаешь?

— Ты нас в это втянул. Я не хочу, чтобы ты засветился.

— Господи… — Толстый покачал головой, осторожно прошел по темной комнате к окну и поднял штору. — Достань винтовку.

— Я не…

— Ладно, я сам все сделаю. Если ты так к этому относишься, уходи. Убирайся к чертовой матери, — сказал Толстый со злостью в голосе.

Он был старше Тощего на двадцать три года и два дня, его лицо избороздили шрамы и морщины, которыми одаривает улица. Он поднял коробку, которую принес с собой.

— Уходи.

Тощий колебался, не сводя с него глаз. Коробка была пяти футов в длину и трех в ширину и всего восьми дюймов в высоту. В ней могло лежать зеркало или даже картина, но на самом деле там находилась винтовка «Кольт AR-15» с пламегасителем, обоймой на двадцать патронов, оптическим и лазерным прицелами. Оружие, изначально полуавтоматическое, было переделано мастером из Провиденса таким образом, что теперь огонь можно было вести как в автоматическом, так и в одиночном режиме.

Толстый провел целый вечер в горах Адирондак, стреляя с края оврага по пластиковым бутылкам от молока. Галлоновые бутылки соответствовали зоне поражения на груди человека с любого угла. Толстый был очень хорошим стрелком и пользовался усиленными патронами, снаряженными вручную. Когда такая пуля попадала в цель, она буквально взрывалась.

Толстый разрезал бечевку перочинным ножом, снял несколько полос клейкой ленты, открыл коробку и достал оружие из пробковой упаковки. Новые оптические прицелы были не такими хрупкими, как те, с которыми он вырос, но все равно рисковать не следовало, и он действовал аккуратно. Рядом с винтовкой лежала полная обойма. Каждый патрон был старательно протерт замшей, чтобы уничтожить отпечатки пальцев. Руками в резиновых перчатках Толстый вставил магазин на место.

— Подтащи диван! Быстрее!

— Нет! Он полицейский. Если бы он не был копом…

— Чушь!

Толстый подошел к окну, окинул взглядом пустынную улицу, затем сдвинул щеколду и осторожно поднял створку, пока она не оказалась полностью открытой. Затем он повернулся, посмотрел на Тощего и взял винтовку.

— Раньше у тебя таких проблем не было.

— Он ничего не сделал. Те, другие, были настоящим дерьмом. А это коп…

— Проклятый компьютерный таракан собирается посадить в тюрьму ребят, которые сделали то, что следовало сделать. Ты прекрасно знаешь, что будет, если нас упекут за решетку! Нам конец, вот что. Лично я сомневаюсь, что мне удастся продержаться там неделю. Если за мной придут, я суну пистолет в рот, потому что не собираюсь…

— Господи…

Толстый, стоявший довольно далеко от окна, посмотрел сквозь оптический прицел на ресторан, расположенный на противоположной стороне улицы. К стеклянной двери, сразу под названием и фирменным знаком ресторана, была прикреплена эмблема «Visa». При виде ее в голове у него всплыла песня из старого телевизионного шоу: «„Возьми ружье и в путь“ — вот визитная карточка мужчины».

Стрелок навел оптический прицел на эмблему «Visa» и прикоснулся пальцем к кнопке лазерного прицела. На эмблеме тут же появилась красная точка. У Толстого была большая голова с маленькими ушами, которые в полумраке напоминали сушеные абрикосы.

— Он хуже назойливой мухи.

— Он…

Тощий смотрел в сторону улицы, и Толстый проследил за его взглядом. Ресторанная дверь начала открываться.

— Не тот, — выпалил Тощий.

— Вижу…

Мужчина в белой тенниске и туфлях того же цвета стоял в дверях и ковырял в зубах зубочисткой. Тощий знал, что зубочистки имеют форму меча. Накануне вечером они сходили на разведку в ресторан, чтобы определиться со временем и местом. Человек, которого им предстояло убрать, всегда приходил сюда по пятницам, когда подавали фирменное блюдо — нью-йоркский стейк с запеченным в сметане картофелем и бочковое пиво. Мужчина в тенниске зашагал по улице.

— Чертов педик, — выругался Толстый, нажал на кнопку лазерного прицела, и на эмблеме «Visa» снова появилась красная точка.

Беккер вздохнул и отвернулся от тела Кортеса.

Его сознание походило на переплетенные спирали колючей проволоки, туго натянутые, острые, опасные. Он прикоснулся к нагрудному карману рубашки и обнаружил, что там пусто. Охваченный легким беспокойством, Беккер вышел из комнаты и направился к старому комоду, в котором хранил одежду. На его поверхности было разбросано примерно полгорсти таблеток, и он расслабился. Этого достаточно. Он нетерпеливо схватил несколько штук и положил в рот все сразу, мгновение наслаждался горьковатым вкусом, а затем проглотил. Как хорошо, но как же мало… Он посмотрел на поверхность комода, где лежали таблетки. Хватит только на один день. Позже нужно будет об этом подумать.

Он вернулся в свою мастерскую, выключил мониторы, и зеленые экраны потемнели. Все равно смотреть не на что: просто горизонтальные линии и ничего больше. Беккер не обращал внимания на тело. Кортес был самым обычным мусором, который надо выбросить.

Но перед смертью… Новый шарик жевательной резинки вывалился из автомата, и Беккер замер около своего рабочего стола, чувствуя, как сознание ускользает от него.

Луис Кортес: темноволосый мужчина тридцати семи лет, рост — семьдесят один с половиной дюйм, вес — сто восемьдесят шесть фунтов. Все это было старательно отмечено в записной книжке Беккера. Кортес был выпускником электроинженерного факультета Университета имени Джона Пардью. До того как Беккер срезал его веки, когда подопытный еще пытался снискать его расположение, отталкивая от себя мысль о том, что умрет, он сказал Беккеру, что он Рыба по гороскопу. Беккер плохо представлял себе, что это означает, но его это не волновало.

Тело Кортеса лежало на столешнице из нержавеющей стали, которая стоила шестьсот пятьдесят долларов в магазине в Квинсе, торгующем оборудованием для ресторанов. Столешница, в свою очередь, была прикреплена к старому библиотечному столу из дерева. Беккеру пришлось отпилить ножки, чтобы достичь удобной для работы высоты. Над столом висели в ряд три люминесцентные лампы, заливая его холодным сиянием.

Поскольку его подопытные сначала были живыми, Беккер прикрепил к столу удерживающие кольца. Коричневый нейлоновый ремень был пропущен через кольцо сразу под правой подмышкой Кортеса, обхватывал по диагонали грудь между соском и плечом, проходил через другое кольцо под шеей, затем возвращался к левой подмышке. Он удерживал Кортеса на месте, как безупречно проведенный прием «нельсон». Дополнительные ремни пересекали тело на поясе и коленях и фиксировали запястья и лодыжки.

Одну из рук также удерживал пластырь: Беккер измерял кровяное давление при помощи катетера, введенного в лучевую артерию, поэтому запястье следовало полностью обездвижить. Челюсти Кортеса были широко раскрыты, зафиксированные в таком положении конусом из жесткой резины. Подопытный мог дышать носом, но не ртом. Его крики, когда он пытался кричать, слегка походили на мурлыканье.

По большей части он молчал, как будто онемел.

В голове стола Беккер установил оборудование, которое в магазине распродаж называлось «Домашний развлекательный центр». Оно приятно удивило его своими профессиональными качествами. Мониторы показывали температуру тела, кровяное давление, сердечные ритмы, деятельность мозга. Кроме того, у Беккера был прибор, измеряющий внутричерепное давление, но он его не использовал.

Комната тоже была прекрасно оборудована: Беккер целую неделю возился с ней, прежде чем остался доволен результатом. Он выскоблил все с помощью дезинфицирующих средств, выложил потолок звуконепроницаемой плиткой, а стены обшил ослепительно-белыми панелями фирмы «Формика». На пол он положил ярко-синий ковер. Затем принес необходимые приборы. Самым трудным оказалось достать мониторы. В конце концов ему удалось приобрести их у Уайтчерча, дилера, работающего в больнице Беллвью. За две тысячи наличными Уайтчерч добыл их в ремонтной мастерской, сначала позаботившись о том, чтобы оборудование было исправным.

Вздох.

Один из мониторов пытался ему что-то сообщить.

Что именно? Как трудно сосредоточиться…

Температура тела двадцать восемь градусов.

«Двадцать восемь? Слишком низкая». Беккер посмотрел на часы. Семь минут десятого…

Он снова улетел.

Беккер с беспокойством потер затылок. Иногда он выпадал из реальности на целый час. У него сложилось впечатление, что этого не случалось в критические моменты, но все же он должен был узнать этот звук, звук своего возвращения. Он всегда глубоко вздыхал, когда возвращался из очередного полета.

Он подошел к магнитофонам, посмотрел на счетчики. Их показания слегка не совпадали. На одном значилось «504», на другом — «509». Беккер перемотал их до двухсот и стал слушать первый.

«Прямая стимуляция вызвала лишь слабую реакцию, сужение зрачка не больше чем на миллиметр…»

Его собственный голос, хриплый и возбужденный. Он выключил первый магнитофон, нажал на кнопку воспроизведения второго.

«…не больше чем на миллиметр, за которым сразу последовало испускание…»

Он выключил магнитофон. Оба прекрасно работали. Одинаковые «Сони», с батарейками на случай, если отключится электричество, лучше тех, какими он пользовался в университете в Миннесоте.

Беккер вздохнул, обратил на это внимание и бросил взгляд на часы, опасаясь, что снова выпал из реальности. Нет. Девять минут десятого. Нужно навести порядок, избавиться от тела Кортеса, обработать цветные слайды, сделанные «Полароидом». Кроме того, у него появились кое-какие идеи насчет получения материала для исследований, и их следовало записать. Так много всего нужно сделать! Но он не мог, по крайней мере прямо сейчас. «Пи-си-пи»[1] еще не начал действовать, и Беккер чувствовал себя… спокойным. Эксперимент удался.

Глубокий вздох.

Беккер взглянул на часы и ощутил легкий укол страха. Девять двадцать пять. Он снова улетел, замерев на одном месте; колени затекли от неудобного положения. Это стало происходить слишком часто. Ему требовалось больше лекарств. Кокаин, который продают на улицах, хорош, но он недостаточно чистый.

Затем послышалось: дзинь!

Беккер повернул голову. Нарушивший его размышления звук доносился из угла его квартиры в подвале. Почти звонок, но не совсем. Вместо продолжительного сигнала он издавал короткое треньканье всякий раз, когда старуха нажимала на кнопку.

Дзинь!

Беккер нахмурился, подошел к интеркому, откашлялся и включил переговорное устройство.

— Миссис Лейси?

— У меня руки болят.

Пронзительный, резкий старушечий голос. Восемьдесят три года, проблемы со слухом, слепая на один глаз. Артрит, который донимает ее все сильнее.

— У меня так болят руки, — пожаловалась она.

— Я принесу таблетку… через несколько минут, — сказал Беккер. — Но у меня осталось только три штуки. Завтра мне снова придется выйти из дома.

— Сколько? — спросила она.

— Триста долларов.

— О господи…

Его слова захватили ее врасплох.

— Их стало очень трудно доставать, миссис Лейси, — объяснил Беккер.

Так было уже много десятилетий, и она это знала. В ее жизни морфий никогда не продавался легально на улицах города. Как, впрочем, и марихуана.