Смерть считать недействительной

Уже попрощался с нею, расцеловался, стал в сторонку. Есть один молодой человек (помоложе меня лет на двадцать), с которым ее тянет расцеловаться на прощание позже, чем с отцом… Пришлось напустить на себя равнодушный вид, отвернуться.

И вот, смотрю я бесцельно на окна других вагонов. А уж главный дает свисток.

И вдруг в одном из открытых окон замечаю… Кого бы вы думали? Бучилова! Та же бородка, тот же взгляд…

Я даже про дочь забыл. Кинулся к его окну, кричу:

— Бучилов?!

А поезд уже тронулся. Но Бучилов — это был он — расслышал оклик, обернулся: кто, мол, зовет его? Увидел меня. Вероятно, не смог узнать, хотя и принялся всматриваться.

А я только и успел крикнуть вдогонку:

— Анатолий Романович, где вы сейчас?

— На целине, — ответил он, так и не зная, кому отвечает, — в совхозе… — и даже назвал в каком. Но я не расслышал — поезд загрохотал вовсю.

Вот и пиши о живых героях! Где его искать теперь? Да и найдешь ли?

Нет, все-таки что ни говори, а проще придумывать героев, чем писать о невыдуманных! Вечно они отколют что-нибудь непредвиденное!

Прелюдия

Как неожиданна тишина на передовых позициях! А тут вдруг возникла тишина такая густая, что от нее заболели уши. И только слышно было, как трещал на морозе снег. Солнце над головой стояло холодное и яркое. Можно было выпрямиться во весь рост, даже подняться на бруствер окопа, сбросить с головы белый капюшон маскировочного халата. И никто не стреляет, ни одного выстрела, ни одного разрыва!

Невозможно было привыкнуть к этому сразу!

13 марта 1940 года. Мы запомнили этот день навсегда — последний день финской войны.

На высоте было укреплено Красное знамя, и к нему сносили трофеи. Мы захватили высоту 13 марта в 10.30, хотя уже знали в это время, что в 12.00 боевые действия должны быть прекращены.

Мы не повели бы эту атаку, если бы вражеское командование не решило расстрелять по нас за оставшиеся часы все свои боезапасы. За всю войну они не вели такого ураганного обстрела!

Бойцы тащили к знамени ящики с патронами, новенькие противогазы выпуска этого года, снаряды, мясные консервы. На снарядах, на противогазах, на консервах — откровенные клейма фирмы с названиями государств, где было изготовлено все это для войны с нами. Что ж, запомним названия!..

И все-таки война окончена.

Медленно спускается вражеская «колбаса» — их привязной корректировочный аэростат — невдалеке от высоты. Мы ходим по высоте во весь рост, и наши бывалые шинели выделяются на снегу отчетливыми темными пятнами. Но уже нет нужды прикрывать их белыми маскировочными халатами.

На шоссе выкатывает кухня. От котла идет далеко видный пар, пахнет наваристыми щами. Сюда же, на дорогу, сносят трупы из кустов.

Около кухни образуется шумливая, неторопящаяся очередь. Люди кричат, радуясь тому, как громки голоса, когда нет канонады:

— Повар, а бифштекс тоже будет?

Очередь смеется. Мы сейчас рады посмеяться даже самой непритязательной шутке. Кто-то рядом пляшет гопака, другой, озорничая, примеряет новенькие офицерские финские сапоги, найденные поблизости в штабном блиндаже. И тут же стаскивает их с ноги и забрасывает по одному далеко в кусты.

— Что это ты с ними так? Не понравились?

— А что в них хорошего — и желтые, и голенища короткие! Наши лучше!

Между все растущей грудой трупов и очередью к котлу стоит молодой, заросший густой черной бородой красноармеец. Я не понял сначала: то ли он в очереди, то ли остановился передохнуть, устав от перетаскивания скорбной ноши. Он искоса поглядывал на трупы, и губы его непроизвольно кривились.

— Товарища нашел? — спросил я его, кивая в ту сторону.

— Нет, брата… Без четверти двенадцать его…

Я растерялся. Мне нечего было ему сказать. А он ждал моего слова, хотя и не смотрел на меня и, конечно, знал, что никакое слово не принесет ему облегчения.

Как кончить паузу?

Я вытащил из кармана потрепанный кожаный портсигар, свернул цигарку — фронтовая вежливость не требует угощать первым другого — и протянул ему табак и бумагу. Свернул и он.

Я зажег спичку, дал прикурить. Затем спеша, давясь дымом, который почему-то ни за что не выходил из глотки, безмолвно протянул ему руку. Действительно, он как две капли был похож на своего брата — я увидел это, внимательно вглядевшись в труп.

Боец поднял на меня глаза и ответил крепким рукопожатием.

Я ушел от него. Но когда я был уже шагах в пятнадцати, он окликнул меня:

— Товарищ командир!

Он стоял, так и не поднимая плеч, все на том же месте — между веселой кухней и штабелями трупов. Цигарка его погасла.

— Спасибо, товарищ командир, — сказал он негромко.

И я понял, что благодарит он меня не за курево…

Через несколько минут я входил в блиндаж старшего лейтенанта Ефима Козаченко.

С вражеской стороны прозвучало несколько выстрелов из минометов. Вреда они, правда, не принесли, но что это значит? Зачем? Чья это бессмысленная злоба? Ведь война уже окончена!

Козаченко даже бриться перестал и так, с намыленными щеками, выскочил наружу. Он попался мне навстречу. Брови его сошлись в линию над переносьем.

— Чего они хотят, как ты думаешь, а? Чтоб мы им снова показали?

Он порывисто поднес к глазам бинокль, с которым никогда не расставался.

— Ах, сволочи, вот сволочи!..

Мыльная пена лопалась на его лице, но Козаченко только морщился, видимо не догадываясь, почему так щиплет кожу.

Одним прыжком он вскочил обратно в блиндаж, крикнул кому-то:

— Новиков!

Из тени вышел командир отделения. На его груди сверкали эмалью орден Красного Знамени и орден Красной Звезды.

— Бери четверых бойцов — и марш! Знаешь, что они надумали? В Фигурной роще их склад — так теперь их сани там появились! Понятно? Вывезти под шумок хотят!

— Как это — вывезти, товарищ старший лейтенант? Договор нарушить? Вы ж объяснили: где кого двенадцать ноль-ноль застанет — так на этом месте и оставаться!

Козаченко наконец догадался, почему щиплет лицо, и, стерев мыльную пену, облегченно улыбнулся:

— Так это ж я вам объяснил — они не слыхали. Им придется отдельно объяснить!

— A-а… Можно. С удовольствием!

— Но-но! Теперь, дорогой, надо вежливенько: война кончена! Бери четверых людей, забирайся в секрет. Ни патронов, ни гранат не брать — в нейтральную зону вооруженными ходить не годится. Но в случае чего… — Козаченко выразительно поднял оба кулака, каждый из которых был величиной с детскую голову, и легонько потряс ими.

В глазах Новикова сверкнули искорки.

— Есть, товарищ старший лейтенант! Патронов и гранат не брать, но в случае чего… — И он поднял свой кулак, оказавшийся не меньшим, чем у Козаченко. — Будет выполнено «в случае чего»!

Меньше чем через полчаса Новиков со своими бойцами пригнал сани с боеприпасами. Противник пытался угнать их с нейтральной территории, пользуясь тем, что по договору никто не имел права находиться на ней сегодня. Сани волокли двое финских солдат и мордастый унтер, под командованием которого они должны были произвести эту кражу. Теперь унтер все время с опаской поглядывал через плечо на Новикова. А тот улыбался. Он шел безоружный и только почесывал правый кулак.

Впрочем, когда унтера ввели в блиндаж к Козаченко и он избавился от присмотра Новикова, он мгновенно преобразился. Настойчиво тыча в циферблат своих ручных часов, он стал что-то раздраженно говорить Козаченко и чего-то нагло требовать.

Козаченко слушал его, слушал, а когда он наконец иссяк (по-фински мы не понимали), мягко сказал:

— Ну що ты, куме, гавкаешь, що ты мени свой цихверблат тычешь? Хиба в мене свого немае? — Насмехаться Козаченко любил по-украински. — Что ты мне показываешь, что на твоих нет двенадцати — значит, воруй боеприпасы из склада свободно, война не кончилась! Не кончилась война, по-твоему? Ну так и сиди в плену!

Унтер во все глаза смотрел на старшего лейтенанта, стараясь понять, что говорит Козаченко: он не понимал по-русски, так же как мы — по-фински.

В это время где-то еще раз взвизгнул вражеский миномет. Унтер вздрогнул и сжался. Козаченко жестко приказал:

— А и правда, видать, не кончилась! Ну-ка, уведите пленных!

Вскоре мы с ним снова вышли на бывший передний край и увидели, что к нам из лесу через поляну направляются три человека. Вот они подошли ближе, уже ясно видно на боку одного из них кобуру с пистолетом; при них нет обязательного для парламентеров белого флага, они лишь машут белыми носовыми платками. Но наверно, это все-таки парламентеры.

Никто из наших бойцов не задерживал финнов, и они подошли к нам вплотную.

— Мы — парламентеры, — заявил один из них на чистейшем русском языке.

— А почему с оружием? — спросил Козаченко.

Парламентер расстегнул кобуру, чтобы вынуть пистолет. Козаченко остановил его:

— Можете не стараться, теперь уже поздно… Ну-с, слушаю.

— Разрешите представиться. По поручению финского командования, — говоривший кивнул в сторону старшего по званию, — майор Таннергейм. — Затем чуть поклонился, называя себя: — Капитан Поляковски…

— Поляковский? — переспросил Козаченко.

— Если вам угодно! — горделиво подтвердил капитан.

Все сразу стало ясным: вымирающая порода — эмигрант-белогвардеец.

Козаченко равнодушно пожал плечами:

— А мне безразлично, я — только для точности…

Капитан проглотил пилюлю и небрежно представил третьего:

— Ну, а это — солдат. С нами.

— Хорошо. Проходите.

Козаченко пригласил парламентеров в блиндаж, но не в свой, а в один из тех, что мы заняли на высоте. Блиндаж еще носил свежие следы пребывания противника: валялись котелки, ранцы, шерстяные носки, почему-то разноцветные. На нарах и на полу — десятки писем. Все было брошено: оружие, надежды, письма.

Господин капитан Поляковский так внимательно всматривался в адреса на конвертах, что можно было подумать, будто он совершенно случайно оказался в собственном блиндаже, а корреспонденция принадлежит ему лично.

— О вашем прибытии, господа финны, — Козаченко обратился к Поляковскому, подчеркнув слово «финны», и Поляковского все-таки передернуло, — мною доложено вышестоящему командованию. Прошу подождать ответа.

Из блиндажа видны сосны, точно бритвой срезанные нашими снарядами. На черных с красным кантом петлицах Козаченко — скрещенные стволы пушек.

Майор Таннергейм что-то сказал по-немецки Поляковскому, и тот по-русски обратился к Козаченко:

— Разрешите поинтересоваться… Господин майор спрашивает: вы артиллерист?

— Да, артиллерист.

— У вас превосходная артиллерия. — Капитан Поляковский из кожи лез вон, стараясь быть как можно любезнее. — Очень точная.

Но Козаченко, старший лейтенант из запаса, не уступал ему в умении вести дипломатический разговор:

— Вы находите? Весьма рад, что она произвела на вас такое сильное впечатление. И сожалею, что у вас менее точная: била сегодня даже после двенадцати!

— Что вы говорите! — притворно удивился Поляковский и по-немецки перевел майору Таннергейму реплику Козаченко.

Тот тоже высоко поднял брови, и покачал головой. Затем с полупоклоном и улыбкой сказал что-то, глядя прямо на Козаченко. Поляковский перевел:

— Господин майор предполагает, что если такое и имело место, то это, вероятно, дальние батареи. Как раз сегодня ваши пушки оборвали провода связи к ним. Возможно, что именно поэтому их не удалось известить о конце войны своевременно.

Козаченко сокрушенно развел руками:

— Выходит, мы же и виноваты, что по нас бьют? — И неожиданно обратился к Таннергейму по-немецки: — Я вас правильно понял?

Таннергейм живо ответил по-русски:

— Не совсем… — Но тут же спохватился: ведь он выдал свое знание языка.

Однако было уже поздно. Козаченко усмехнулся.