Помоги проекту - поделись книгой:
Рудольф Бершадский
СМЕРТЬ СЧИТАТЬ НЕДЕЙСТВИТЕЛЬНОЙ
Рудольф Юльевич Бершадский родился в 1909 г. на Украине, в г. Елисаветграде (ныне Кировоград), в семье врача.
В годы гражданской войны, мальчишкой, уходит в Красную Армию. С 1925 г. начал писать корреспонденции и стихи, которые печатались в «Правде» и «Комсомольской правде». С тех пор занимается литературным трудом постоянно. Член Союза писателей с 1934 г.
По окончании срочной службы в армии поступает в 1932 г. на философский факультет МИФЛИ, который кончает в 1937 г. С 1938 г. — член КПСС.
Участник войны с белофиннами, был награжден медалью «За боевые заслуги». Написал о финской войне книжку очерков «Фронтовой блокнот» и сценарий кинофильма «В тылу врага».
С первых дней Отечественной войны Руд. Бершадский на фронте, сначала на Ленинградском, затем на Калининском, на 3-м Прибалтийском. Вначале — писатель армейской и фронтовой газет, а с 1943 г. — на командной работе. Был ранен, контужен. Награжден орденами Отечественной войны I и II степени и четырьмя медалями.
После войны выпускает книги «Путь к подвигу», «Две повести о тайнах истории» и «Впереди — Атлантида», посвященные археологии; детскую книжку «О чем рассказывают марки»; путевые очерки о Вьетнаме «В двух шагах от экватора»; очерк о проблемах научной и технической информации «Ученый, который знает всё». Несмотря на такой широкий диапазон тем, волнующих писателя, Руд. Бершадский особенно верен одной теме — военной. Сборник «Смерть считать недействительной» объединяет лучшие его военные рассказы и очерки, включая и самые свежие — написанные в последние месяцы. Заглавие книге дал рассказ, посвященный удивительной военной судьбе Иллариона Васильева, Героя Советского Союза, который был посмертно награжден в числе 28 легендарных панфиловцев, погибших в 1941 г., обороняя подступы к Москве, но оказался живым и здравствующим поныне.
Вместо предисловия
На фронте есть закон: вне всякой очереди доставлять на передовые газету — так же, как боеприпасы. Это правильно. Без патронов нельзя воевать. Без газеты нельзя жить. Если ты знаешь, что рядом сражается твой сосед, если тебе известно, что на бой с врагом поднялась вся Родина, — легче драться, легче в окопе в стужу, легче дышать.
Люди, создающие фронтовые газеты, — люди славного труда. Никогда не будет позабыт писатель, в первый же день войны ставший корреспондентом фронтовой газеты, Аркадий Гайдар, который погиб за пулеметом, отбивая атаку фашистов.
Дело ли это писателя, дело ли это газетчика?
Да! Нельзя писать о бое с чужих слов. А уж если ты в бою, то не из автоматической же ручки стрелять по врагу!
Строки записей военных корреспондентов рождались там, где боец добывал победу, — в бою. И как часто, вернувшись с передовых к себе в редакцию, военный газетчик (все равно: знаменитый ли писатель или рядовой фоторепортер), прежде чем приняться за сдачу очередного материала в номер, первым долгом брался за еще более неотложное дело: за то, чтобы очистить от порохового нагара канал ствола своей винтовки или пистолета.
Фашисты казнили не только тех наших людей, у которых обнаруживали оружие, но и каждого, у кого находили номер советской газеты. Они знали: человек, который бережет нашу газету, — их непримиримый враг.
Я горжусь тем, что в годы войны носил высокое звание военного корреспондента, я горжусь тем, что делал эти газеты!
То, что собрано здесь, — странички фронтовых блокнотов, частично обработанные впоследствии, частично оставленные без изменений, или же рассказы, тесно примыкающие к этим записям. Как мечтает каждый газетчик, чтобы его записи не умерли вместе с датой, стоящей под ними! Мечтаю об этом и я…
Рассказ с продолжениями
Что такое рассказ с продолжениями? — может быть, спросите вы. А это, когда пишешь не о вымышленном персонаже, а о живом человеке. Никак тогда не удается поставить точку. Давно уже кончен рассказ, но все равно тянет узнать: а что сталось с моим героем дальше? И чаще всего то, что происходит с ним потом, начинает казаться еще более значительным, нежели описанное тобой, и так и подмывает продолжить повествование… Вообще, испытываешь очень сложное чувство к герою. С одной стороны, прекрасно понимаешь, что он — не обычный литературный персонаж, созданный только тобою, а с другой стороны, ты относишься к нему так, словно он одному тебе обязан своим существованием! Сколько раз я давал себе зарок: не буду больше писать о реально существующих людях! Ведь о каждом, о ком когда-нибудь написал, всю жизнь продолжаешь волноваться, как о собственном ребенке: а что с ним? а как он? И в отличие от вымышленного героя, который если и гибнет, то лишь от твоей собственной руки, и если тебе его жалко, то ты можешь спасти его, уберечь от ран, от любых горестей и потерь, — живого-то не убережешь!.. Вот и мучайся с ним!
И все-таки я, наверно, никогда не перестану писать о живых людях…
С Анатолием Романовичем Бучиловым я познакомился давно, еще на финской войне, в 1939 году. Началась она, как помнят все, кто был тогда на Карельском перешейке, с мин. Казалось, они подстерегали нас на каждом шагу — тщательно засыпанные снегом, скользкие и зеленые, как жабы, коробки, начиненные смертью. Мин было очень много, а солдат противника — ни одного. Видимо, цель врага заключалась в том, чтобы не только задержать нас, но и подействовать таинственностью на нашу психику.
С минами боролись все — каждый как мог. Не представлял себе, как это он останется в стороне от общего дела, и старший военфельдшер Бучилов. Тем более что он был комсоргом. Но что мог сделать с минами медик? Он же не сапер…
Оставалось вроде бы одно: дожидаться, пока к нему доставят подорвавшихся на минах, если только они к тому времени еще будут нуждаться в медицинской помощи…
Когда Бучилов в своих рассуждениях дошел до этого пункта, он жестоко обругал себя, причем не постеснялся сделать это вслух (правда, кругом никого не было):
— Отвратительно рассуждаете, товарищ старший военфельдшер! Что, по-вашему, является основой советской медицины, ну-ка? Чему вас учили? Основой советской медицины является профилактика, дорогой товарищ, про-фи-лак-ти-ка! Значит, и предупреждайте заболевания, а не сидите сложа ручки!
И Бучилов принялся предупреждать «заболевания». Делал он это так. Его подразделение двигалось во втором эшелоне, в соприкосновение с неприятелем еще не вступило и потому спокойно могло обойтись некоторое время без фельдшера. Вот он и покинул его и направился вперед, к саперам: они шли головными, расчищая путь.
К концу первого дня военфельдшер уже научился распознавать, какими преимущественно отметками пользуется противник, маскируя мины снегом и ветвями, и где следует ждать особенно большого скопления этих «сюрпризов», — в общем, «освоил», как говорится, этот вид оружия.
В свое подразделение он вернулся только вечером. В качестве учебного пособия притащил собственноручно обезвреженную противотанковую мину и прочел популярную лекцию на тему, как бороться с минами.
Его слушали с захватывающим интересом: «учебное пособие» свидетельствовало о достаточной подкованности лектора, поскольку было известно, что и извлек его и разрядил он сам. А Бучилов развивал свое любимое положение:
— Великое дело, товарищи красноармейцы, профилактика! Так учат во всех советских медицинских вузах, и я считаю, что пройти хотя бы краткий курс этой пауки полезно и вам. То, что вы не студенты, — неважно. Проще, чтобы я вам сейчас объяснил, как обращаться с минами, чем объяснять вам потом, как пользоваться протезами. Согласны? Да и мне будет поменьше работы!
По рядам прошел веселый смешок:
— Лекарь-то у нас силен! Убедительный агитатор!
А фельдшер изо дня в день продолжал двигаться впереди роты — в разведке. И когда его спрашивали, зачем он так рискует собой, неизменно отвечал:
— А кто на войне не рискует? Она потому и война. Но, продвигаясь сейчас впереди даже не со своим подразделением, я, видите ли, принесу больше пользы: могу вовремя помочь раненому, а если противник отравил продукты, могу распознать их. Ну, заодно, если понадобится, насчет мин похлопочу. — Как все молодые специалисты, он любил выражаться обстоятельно. Степенность речи казалась ему важнейшим признаком солидности.
В одном местечке ему удалось задержать шпиона. Шпион прикинулся миролюбивым стариком, который ничего не знает и не понимает. Бучилов, поймав его на нескольких путаных ответах, решил, что оставлять старика на насиженном месте небезопасно. Но так как сам он был занят перевязками, то поручил конвоирование старика легкораненым, которые и доставили задержанного куда следует. Так сказать, по пути. Допрос подтвердил, что старик много раз помогал своему сыну переходить советскую границу (еще со времен гражданской войны), снабжал его одеждой, пищей, принимал от него донесения.
— Всё профилактикой занимаетесь, товарищ старший военфельдшер? — шутили в роте.
— А как же? Знаете, сколько такой микроб способен вреда натворить? Ого-го!
Когда я познакомился с Бучиловым, мне бросилась в глаза его каска. Она была нещадно помята.
— Да, — согласился Бучилов, — вы правы, вид у нее не с иголочки. А если бы вы знали еще, как у меня разболелась голова после того, как по этому чепчику садануло в последний раз…
Бучилов не расставался с каской, как с боевым трофеем. Она вся была во вмятинах. Хотя подразделение Бучилова не участвовало в последних боях, но фельдшер все равно рыскал по полю боя и здесь же, на месте, оказывал людям первую помощь. А кроме того, многих перевязанных самолично вынес из-под обстрела и сдал в надежные руки санитаров с носилками.
В конце концов его контузило самого.
— Ну, — рассказал он мне, — тут я подумал: всё, отвоевался ты, фельдшер!.. Однако услыхал в нескольких метрах от себя разрыв снаряда, а затем — стон. Собрал силы, сколько их осталось, напрягся, пополз… Что поделаешь, если выбрал профессию медика!
Мы беседовали с ним близ передовых. Как раз в этот момент мимо нас пронесли тяжело раненного танкиста. Бучилов сорвался с места, на бегу расстегивая свою санитарную сумку.
— Куда вы его дальше?! — накинулся он на санитаров. — Разве не видите, что фельдшер здесь?
Так и не удалось мне тогда закончить беседу с ним. За одним раненым последовал второй, третий, и, наконец, убедившись, что мне не дождаться перерыва в сегодняшнем рабочем дне фронтового медика, я ушел в поисках другого материала на передний край. Что поделаешь, — корреспонденту трудно на передовых позициях предугадать, когда и чем закончится его беседа с кем-нибудь. Тоже ведь профессия такая…
…Пересматривая сейчас свой финский фронтовой блокнот, я перечитал в нем запись, озаглавленную «Военфельдшер Бучилов», и так живо встали передо мной и он сам, и обстановка, в которой я производил эту запись… Как будто это было вчера! А между тем прошло уже два года. И каких! Да, день в день два года: восемнадцатого декабря 1939 года, на Карельском перешейке, северо-западнее деревни Бобошино. Вот и отметка на старой карте у меня проставлена и написано: «Бучилов». А карта, к сожалению, не устарела. Опять приходится нам воевать, в том числе и на Карельском перешейке. Когда нас избавят от войн?! Мы же ничего не хотим так, как жить со всеми в мире! Впрочем, на войне об этом, пожалуй, не стоит думать… Хорошо, вернусь к Бучилову.
Итак, когда меня с ним познакомили, мы пристроились, помню, на пнях в лесу близ шоссе. Метрах в четырехстах впереди находился передний край обороны противника, и мины, летевшие через наши головы, часто заставляли нас отрываться от беседы и валиться в снег. Словно это от чего-нибудь спасло бы, если бы мина опустилась на нас!
С первого же момента знакомства мое любопытство возбудила бородка Бучилова — настолько она казалась ненатуральной и как бы пририсованной к его молодому молочно-розовому лицу. Так озорники-школяры награждают девушек на картинках в книжках усами, а бабушек со спицами в руках — трубками в зубах, с клубами дыма. Но было невежливо ни с того ни с сего вдруг спросить военфельдшера:
— Слушайте, а почему у вас борода?
И тем не менее я не удержался от этого вопроса. Правда, я задал его так, чтобы к слову пришлось, вроде бы невзначай:
— Наверно, трудно, товарищ старший военфельдшер, с бритьем в полевых условиях? Вы только тут бородку отпустили или постоянно ее носите?
Бучилов несколько замялся:
— Да, тут отпустил. Но не из-за того, что трудно бриться, как вы подумали, а по более значительным соображениям. Понимаете ли, когда над раненым склоняется врач с бородой, раненому становится легче — он верит, что обязательно все будет в порядке…
Он с живым интересом ждал, согласен ли я с ним. Но я рассмеялся. Кругленький, румяный, совсем молоденький студентик, отращивающий бородку явно ради солидности, — кого она обманет!
Конечно, меня следует выругать, что я рассмеялся ему в лицо. Но ведь корреспондент тоже живой человек: легко ли ему скрывать свои эмоции непременно до тех пор, пока он не сядет наконец писать статью?
Бучилов обиделся:
— Если вас не устраивают мои объяснения, то — вот: ношу ее просто потому, что хочу! Надеюсь, это никому не мешает с точки зрения военной прессы?
Но мы не рассорились. Мы по-хорошему пожали друг другу руки на прощание, и Бучилов даже попросил меня — если не трудно, — когда я вернусь в Ленинград, позвонить его жене и передать привет (он тут же набросал ей несколько строк на листке из моего блокнота).
— Но вы не рассказывайте ей, что я большей частью на передовых. Она ведь думает — медик далеко от фронта. Ну так вы и скажите ей, что я где-нибудь в тылу — в дивизионном госпитале, что ли.
Я обещал выполнить все в точности и немедленно по приезде в Ленинград позвонил по указанному телефону. Буквально минут через двадцать за письмом и приветом от Бучилова явилась целая делегация: жена Бучи-лова, его сестра, еще кто-то. Бучилова, видно, в семье крепко любили.
Они жадно прочли его письмецо, а потом засыпали меня вопросами: где он и не холодно ли ему? («Вы не заметили случайно: Толя носит варежки — такие серые, с красной вышивкой крестиком?» — это жена.) И не опасно ли там, где он?
Хотя это было всего два года назад, но реального представления о войне у мирных ленинградских женщин не было никакого. Даже трудно вообразить себе сегодня, как мы были психологически не подготовлены к войне, как народ в массе совершенно не представлял себе, какой она выглядит в действительности. Пели: «Любимый город может спать спокойно…» — и верили этому!
Родные Бучилова непременно хотели выспросить у меня то, о чем сам он не желал им писать.
Но я поспешил их уверить, что ему совсем не холодно, что варежки он, конечно, носит, и именно эти самые: «Как же, как же, — врал я, — помню: красная вышивка крестиком. Точно!» Убеждал их, что он почти не выходит из барской усадьбы, где расположен их госпиталь: «Знаете, только погулять в парке или размяться на лыжах. Это очень приятно в солнечный денек… А парк там замечательный — с беседками, с аллейками, — ну прямо дом отдыха!..»
А перед глазами стоял искореженный взрывами лес, в котором мы с Бучиловым беседовали, и его красные негнущиеся пальцы.
Ему было трудно вывести на морозе даже те коротенькие десять строк привета, что я привез, а как он делал перевязки, это и вовсе оставалось для меня загадочным.
Но родные Бучилова поверили мне! Им так хотелось, чтобы на войне все было мирно и спокойно!
— А как он выглядит? Все же похудел немного?
Они позабыли, что я его раньше не знал.
— Как вам сказать… Выглядит неплохо… Бородку отрастил.
Жена счастливо и неловко засмеялась от неожиданности, на глазах ее блеснула слезинка.
— Узнаю Тольку! Вот сумасброд! Вечно что-нибудь придумает!
И так же счастливо, как она, заулыбались и сестра фельдшера, и та родственница, с которой они пришли.
Когда мы расставались, я по секрету сообщил им, что Бучилов представлен командованием к ордену Красного Знамени. (Мне об этом сказали еще до того, как направили к нему из политотдела армии.)
Но вместо того чтобы обрадоваться, они испугались:
— Значит, он все-таки на самых передовых?
Я поспешил разубедить их.
— Что вы! Просто на фронте не принято представлять к ордену Трудового Красного Знамени, поэтому его представили к Боевому.
И даже в это они поверили!
…Вскоре меня перебросили с Карельского перешейка на другой участок фронта, и снова в Ленинграде я очутился лишь после окончания финской войны. Как раз попался на глаза номер газеты с Указом Президиума Верховного Совета СССР: «Старшего военфельдшера Бучилова Анатолия Романовича наградить орденом Красного Знамени…»
Захотелось от души поздравить его, узнать, что он делает.
И я уже набрал на телефонном диске нужный номер, как вдруг мелькнула мысль: а что, если его наградили посмертно? И подойдет жена и голосом, перехваченным спазмой, переспросит меня: «Кого вы просите? Толю?..»
Я немедленно положил трубку.
Но уже потом, в Москве, случайно просматривая газетную- хронику, сообщавшую, кому вручали в Кремле ордена, я нашел фамилию Бучилова. Значит, жив! И в киножурнале увидел группу награжденных, снятых с Михаилом Ивановичем Калининым. Рядом с Михаилом Ивановичем стоял Бучилов. Правда, я не сразу догадался, что это он: без бороды. Должно быть, жене не понравился его фронтовой вид.
Мне стало чертовски досадно, что я так и не позвонил ему, когда через Ленинград возвращался с финской войны домой!..
А Бучилов-то мой — жив! Жив!!
Провожал я сегодня дочку на целину — вуз она окончила.
Поделиться книгой: