Помоги проекту - поделись книгой:
— Команде, капитану, особенно штурману — ни слова! — предупредила всех Сладкая Н., Эдвин и не ожидал такой властности в её скрипучем голосе.
Так смотритель северного маяка вступил в сговор с кораблём «Антоний и Сладкая Н.».
Болезни Эльзы
Эльза постоянно болеет, вы не знаете об этом? Да, она всё время болеет, с ней почти всегда что-то не то, какой-то непорядок. То зуб выпадет, то колено окажется в ссадинах. Или ещё хуже — голос садится. Вдруг пропадёт, и всё. Горло не болит, температура нормальная, стабильная — а голоса нет. Исчез. Или вдруг веснушки побелеют, это вообще хроническая болезнь — каждую зиму веснушки пропадают. Весной появляются снова. Эльзе от этого ни холодно ни горячо, нисколько не беспокоит, а Эдвин что-то суетится, ходит несколько дней вокруг дочери на цыпочках, дышать боится.
Это всё оттого, что однажды, когда Эльза была ещё младенцем, она очень сильно заболела. Сначала пропали веснушки, потом голос, потом на коже появилась какая-то сыпь, поднялась температура. Несколько дней она лежала и почти не двигалась. Эдвин не знал, что делать. Как назло, к берегу никто не приставал, горизонт был пуст и чист. Как назло, маяк всё равно приходилось зажигать каждый вечер, а отцу было страшно отойти от дочери даже на другой конец комнаты.
Тут-то и появился волк Кулик-Сорока. Он как будто услышал из леса, как беззвучно плачет маленькая Эльза, как тяжело вздыхает Эдвин. Он пришёл в тот момент, когда малышка выпала из кроватки и летела на пол, а смотритель маяка не видел этого — что-то случилось с лампой, он пытался исправить поломку и сидел не разгибаясь. Кулик-Сорока успел схватить Эльзу уже у самого пола. Он осторожно взял её за пелёнки зубами, принёс наверх, положил у ног Эдвина. Потом сбегал за одеялом для маленькой девочки. За всем этим молча наблюдал смотритель маяка. У него, как и у дочери, пропал голос — от страха. Лампа загорелась сама собой, Эдвин уложил Эльзу спать — она уснула на удивление быстро, потом подошёл к волку, обнял его и заплакал. С тех пор Кулик-Сорока и живёт на маяке.
После того случая рыжий хозяин маяка очень боится за здоровье Эльзы. Стоит дочери чихнуть, как Эдвин со всех ног несётся к ней, укладывает в постель, приносит малиновое варенье. Надо сказать, Эльза почти и не болеет, но Эдвин на это ответил бы, что нам только так кажется, во-первых, а во-вторых, ему виднее, в-третьих, хорошо, что не болеет, вот и надо проследить, чтобы и дальше она была здоровой.
Зов варёной картошки
Рыжая Эльза совсем заскучала, перечитала все книги, словарь ей тоже стал надоедать, точнее, она на него немного обиделась. Совсем недавно ей попались слова «одинокий» и «одиночество». Не очень весёлые слова, честно говоря, это-то и не понравилось Эльзе. Кроме того, она поняла, что их можно сказать и про неё. Это у неё на маяке одиночество, она одинока. Конечно, рядом всегда верный волк Кулик-Сорока, то есть она не одна. Но всё же, всё же… С волком не поговоришь! Поговорить, конечно, можно, хоть весь день рассказывай ему о том, что видишь, читай стихи. Но он же не ответит! Вот что совершенно не нравилось Эльзе.
Она сидела на самом верху, у фонаря, смотрела одним глазом на море и вдруг вспомнила, что Эдвин очень любит варёную картошку. Иногда он варит её, достаёт из погреба солёные грибы, всё делает только сам, даже накрывает на стол, хотя в обычные дни он этого терпеть не может. Эльза предлагает ему свою помощь, но он отказывается. Дочке кажется, что в такие вечера рыжий Эдвин какой-то не такой, как всегда, может быть, особенно рыжий, что ли. Нет, тут дело в другом. Он бывает такой разговорчивый в это время, рот не закрывается, когда только успевает поесть? Правда, иногда, наоборот, очень уж молчаливый, слова не вытянешь. Разный, но такой родной. Рядом, рядом. Эльза начала вздыхать, того гляди расплачется от одиночества и грусти.
На вздохи пришёл Кулик-Сорока, он всегда слышит, если кому-то плохо и грустно, даже если человеку бывает грустно тихо-тихо. Он сунул голову под руку девочке, чтобы она погладила. Но Эльза не обратила на него никакого внимания. Тогда он принёс откуда-то картофелину, положил рядом с ней и ушёл. Принёс ещё. А потом ещё и ещё. В конце концов волк натаскал столько картошки, что рыжая Эльза перестала вздыхать и горевать, а взяла в руки нож, кастрюлю, надела фартук и принялась за дело.
Пока она отрывала ростки от каждой картофелины, пока чистила, мыла, ставила кастрюлю на огонь, что-то произошло с ней. Вдруг стало легко-легко, сначала захотелось много болтать, обо всём на свете, да хоть вот о чистом горизонте, хоть о куликах и сороках. Потом она чуть не засмеялась, но в это же время ей внезапно захотелось просто послушать тишину, погладить Кулик-Сороку. Но он куда-то пропал, а как позвать, чтобы не нарушать тишины? А больше всего Эльзе хотелось, чтобы Эдвин понял, что картошка сварена для него, и чтобы вот прямо сейчас появился корабль и к ней приплыл он, её отец. Не может же он пропустить такую вкуснятину! Пусть приводит хоть всю команду, не жалко, главное — поскорее увидеть его.
Но на зов картошки пришёл совсем не Эдвин.
Как поступают с желаниями
Летом на севере долго светло, почти до августа, поэтому не всегда разберёшь, день сейчас или уже ночь. Однажды после ужина, поздним августовским вечером, рыжая Эльза решила прогуляться. После варёной картошки спать почему-то не хотелось, наверное, еда просто оказалась слишком горячей, никак не могла остыть внутри. И вообще, настроение было какое-то непонятное — то грустное, то весёлое, а желания, стремления и порывы бултыхались в море. Каждое утро Эльза обязательно приходила на берег, гуляла по мелкой воде. Непонятно, какое желание и хотение завтра окажется у ног девочки первым, какое потеряется в море насовсем. Вдруг она захочет пойти в лес за ягодами или забраться на одной ноге на маяк? Или что-то засвербит и заклокочет внутри, призывая разбить линзы, которые увеличивают свет ламп во много-много раз для самых дальних кораблей. Но тогда корабль Эдвина может сбиться с курса, и отец не попадёт домой. Скоро белые ночи закончатся, они уже и так не слишком светлые, вот и сейчас почти совсем стемнело. В лесу Эльза может запросто заблудиться, а её ноги не вытерпят такого долгого путешествия и заболят что есть мочи, как назло, когда дома нет Эдвина. Как болеть без него? Надо было предусмотреть всё, и Эльза отправилась ловить свои желания, стремления и порывы.
Через три минуты она набрала их полные руки, а стремлений, желаний и порывов, которые стоило бы собрать, бултыхалось ещё много. Откуда-то появилось ещё и нетерпение — увидеть хоть кого-нибудь, кроме волка Кулик-Сороки. Про это нетерпение было неясно, стоит его брать или оставить. Она подогнула мокрый подол и положила туда всё, что успела выловить из воды. Повертела в руках, чуть подумала — и отправила в подол и нетерпение. Побродила ещё немного по воде, но желания в море оставались всё какие-то мелкие, несущественные. Можно было ложиться спать.
Капоряк, да не тот
Эльза повернулась лицом к маяку, пошла к дому. Было поздно, солнце светило откуда-то из верхних слоёв морской пучины. Честно говоря, темновато и неприютно выглядели окрестности. И вдруг маленькая хозяйка маяка услышала:
— Девочка, а хочешь красивый камушек?
Где-то наверху, у самой лампы, в это время проснулся волк Кулик-Сорока и помчался вниз, к Эльзе. А сама она почувствовала, что у неё вот-вот пропадёт голос. Или побледнеют веснушки. Или засаднит колено. Что делать? Оглядываться она боялась, но и не ответить было бы как-то странно — голос спрашивал явно у неё, больше в округе девочек не было.
— Что за камушек ещё? — спросила она не оборачиваясь. Ей показалось, что это наилучший выход.
— Янтарь, что ли, — ответил голос. — Эй, ты чего! — Это он закричал уже Кулик-Сороке, который вылетел из дверей и в два с половиной прыжка подскочил к кому-то. Вот когда Эльзе пришлось обернуться. На деревянном плоту пытался забраться на мачту какой-то молодой человек, довольно белобрысый и высокий. Волк прыгал вокруг плота, клацал зубами.
— Кулик-Сорока, подойди ко мне, — позвала Эльза.
— Папа был прав, у вас тут совсем не спокойная гавань. Я Капоряк, Борис Михалыч, стажёр-мастер гарантийного и технического обслуживания маяков, а вообще-то студент.
— Михал Борисыч, — поправила Эльза и сморщилась. Дело в том, что она терпеть не могла вранья. Правда, она с ним ещё ни разу не сталкивалась, но тут почувствовала, что ей говорят неправду.
— Нет-нет, Борис Михалыч. Вот. — И он кинул в воду почтовую бутылку. В бутылке было запечатано письмо:
Дорогой Эдвин! К моему большому сожалению, я не смогу посетить Ваш маяк в ближайшее время — дела немыслимой важности гонят к иным горизонтам. Однако и оставить сооружение без профилактического осмотра и ремонта не позволяет мне профессиональная гордость. А потому отправляю к Вам моего старшего сына, Бориса Михалыча. Впрочем, Вы можете звать его запросто — Борисом, Борей. Малый — парень не промах, он уже осматривал, ремонтировал и чинивал маяки. И их смотрители были довольны и не имели претензий к качеству работы.
Дорогой Эдвин, забудем старые обиды и недоразумения! Думаю, Вы проявите свои лучшие качества и разрушите мнение о Вас как о человеке грубом и несговорчивом. Парню много не требуется — приют, горячее питание и Ваше хорошее обхождение.
— Всё ясно, — сказала Эльза. — И Эдвина тоже нет, а есть я, Эльза. Что такое хорошее обхождение, я не знаю. А питательная горячая картошка и приют есть на маяке.
Что такое карантин
Боря Капоряк целый день ходил по маяку, то сверху вниз, то снизу вверх, доставал из своего саквояжа то небольшой ножичек-скальпель и ковырял краску на стенах, то прослушивал их через трубочку-стетоскоп. Молодой человек останавливался в некоторых комнатах, задерживался подолгу на лестнице, спускался в подвал. Вставал на башне возле самой лампы или, наоборот, у края, смотрел вдаль. По верёвочной лестнице даже добрался до флюгера на самой-самой верхушке, уселся кое-как на куполе, раскрыл свой саквояж и достал стетоскоп. Прижал его к жестяному волку, который как раз указывал носом на северо-восток. «Свалится или нет? — думала Эльза. — И как его ловить?» А ещё удивлялась, что вот уж никогда не подумала бы, что флюгер — такая важная часть, из-за которой стоит так рисковать, и что этот парень, пожалуй, смелее, чем кажется.
— Всё ясно, — сказал вечером Капоряк, — надо лечить. В анамнезе у нас, значит…
— Где? — спросила Эльза. Она ещё не слышала такого слова и в словаре его не видала.
— Как я понял, маяк когда-то перенёс незначительную усадку, осыпание штукатурки с потолков некоторых комнат, надписи или отметки на стенах. Лампу чистили не всегда, так? Не вовремя, да? Это… предыстория, чтобы тебе было понятнее, — то, что было с маяком раньше. В результате всего этого мы имеем: потерю внешнего и внутреннего вида, закопчённость потолка над лампой, сырость в подвале, поломки перил на лестнице и скрипы флюгера.
— Это серьёзно? — Эльза не на шутку забеспокоилась.
— Это поправимо. Но маяку предстоит ремонт. Слушай внимательно и всё запоминай. Рекомендую карантин, снижение нагрузок, ограничение времени работы лампы. Начинаем работу с завтрашнего утра. В восемь часов жду тебя в спортивной форме у деревянного настила. Всё понятно?
— А что такое карантин?
— Это значит, что на время ремонта маяк закрывается для посторонних, лампу зажигать не будем, только по самой необходимой необходимости. Всё! Профилактика — мой девиз, но, раз уж вы довели строение до такого состояния, будьте любезны всё поправить, нормализовать и стабилизировать. Кстати, почему присутствует животное? Никаких посторонних! Что у тебя с глазом? И вообще — пора спать, ты слышала когда-нибудь о режиме дня? Отбой! Никаких разговоров!
Эльза многое хотела ответить на это. Она уже открыла рот, чтобы сказать, что кто тут ещё посторонний, надо разобраться, и что лезть к её глазам не надо, и сам бы шёл спать, и лучше всего — на свой плот! Но волк Кулик-Сорока потянул её за подол в комнату и даже как будто немного показал зубы. Такого не было никогда, и от неожиданности девочка заплакала.
Привет от тёти Тани
Рыжая Эльза заплакала, да ещё при незнакомом человеке. Этот незнакомый Капоряк-младший сказал ей, что надо на время закрыть маяк, прекратить зажигать лампу, и вообще — жить по часам. Как же не плакать?
«Что делать?» — подумал Боря. Вообще-то он отлично знал, что делают в таких случаях: при нём постоянно плакали три его младших сестры и один младший брат, то поодиночке, то все вместе, враз. И он всегда мог успокоить их. Но это были родные люди, такие далёкие теперь, такие маленькие, такие рёвы… Капоряк сам чуть не расплакался, когда вспомнил их, он давно уже не был дома, не вытирал нос брату, не завязывал бантики сёстрам. Но надо было что-то делать: «Пациент ревёт», — совсем по-докторски подумал студент. После этого он незамедлительно открыл свой саквояж с красным крестом, достал валериановые капли, смешал с водой в нужной пропорции и дал Эльзе. Та только взглянула на стаканчик — и заревела пуще прежнего. Боря пощупал её пульс, потрогал лоб, подумал-подумал, стоит ли измерять давление и давать аскорбиновую кислоту, и понял, что в этого ревущего ребёнка не получится впихнуть даже конфету. Он топтался вокруг Эльзы, чесал затылок, открывал и закрывал саквояж и ничего не мог сообразить. Рёв продолжался уже минут пятнадцать. И вот, когда девочка уже начала икать, он вдруг сказал:
— Тебе привет от тёти Тани, кстати.
Рыжая Эльза немного притихла.
— Да-да, привет. Я совсем забыл сказать об этом. А теперь вспомнил.
— От… тёти… Тани? — спросила Эльза и начала вытирать слёзы. — От какой ещё?
— Ну как же, от той самой!
Той самой тёте Тане всё про всех известно. Это неудивительно — ей, наверное, лет двести, хотя и выглядит она намного моложе, лет на восемьдесят, от силы на восемьдесят три. Где она живёт, никто толком не знает, то ли на каком-то острове, то ли на материке. Часто в море встречаются почтовые бутылки с посланиями от неё. Иногда в этих бутылках попадаются письма (с картами), где говорится о сокровищах, пиратах и незнакомых землях. Но чаще всего она присылает примерно такие вещи:
— Вижу тебя!
— Какой молодец!
— Что ты себе позволяешь?
И даже:
— Пожалей свою маму!
Почему-то чаще всего эти записки вылавливают дети. Письма про то, что надо пожалеть маму, — в сумерках, когда родители давно ждут детей к ужину.
Передавать привет от тёти Тани — самое надёжное средство успокоить плачущего ребёнка. Часто это срабатывает и на взрослом. Можете сами проверить, — это и доктора, как видите, рекомендуют. Тем более если привет будет от той самой тёти Тани, не забывайте об этом. Вот и Эльза, хотя и слышала о тёте Тане впервые, быстро перестала реветь, как будто посмотрела на мир новым глазом (в тот момент правым, левый был закрыт повязкой), и сказала:
— Я согласна на зарядку, но фонарь мы зажигать будем.
— Ладно-ладно, утро вечера мудренее, — проворчал Капоряк-мл. и побрёл спать.
Марта и Марк-Филипп
А теперь перенесёмся на яхту «Кормач», если вам ещё не надоело переноситься из одного места в другое. Это не так уж далеко — каких-то сорок морских миль от маяка. Двигается эта яхта вдоль того же самого берега, на котором живёт Эльза.
На судне с самого утра до позднего вечера все всегда заняты делом — готовят корм для береговых животных, а потом складывают его в кормушки. Если по дороге попадается остров или какая-то одинокая морская скала — «Кормач» кормит животных и там.
На безлюдном берегу в тихой бухте на яхту прибились ещё два работника — женщина с сыном. Что можно сказать про них? У женщины светлые волосы, а ресниц почти не видно — такие они белые. Зовут её Марта. У её сына один глаз закрыт повязкой — то правый, то левый, по настроению, — а под носом пробиваются рыжие усики. А его имя такое длинное, что полностью не поместится в эту главу. Назову лишь то, что удалось запомнить. Итак, его зовут Марк-Филипп-Александр-Алик-Фенимор-Грэй-Костэн-Герман-Пушкин-сан-Марк-Филипп. Все моряки стали называть его коротко — Марк-Филипп.
Обычно яхта не входила в ту безлюдную бухту. Голодных животных там всё равно не водилось, кроме того, поговаривали, что в тёмном лесу часто сидят в засаде пираты. Но в этом рейсе всё было по-другому. В этот раз на яхте увидели, как кто-то размахивает белым флагом. Это оказалась футболка Марка-Филиппа. Как только «Кормач» пристал к берегу, мальчик отвязал её от длинного шеста и тут же надел.
Марта и Марк-Филипп не рассказывали, что они делали на берегу, почему захотели уехать и зачем мальчик завязывает глаз, то один, то другой. На судне все были заняты делом, а не пустыми разговорами. И новенькие работали ничуть не хуже матросов, поваров и кормачей.
Конечно же, шторм
Дела на корабле «Антоний и Сладкая Н.» шли неплохо. Рыжий Эдвин взял штурвал в свои руки, и матросам больше не казалось, будто их судно стоит на месте. Нет, теперь оно передвигалось по морю с приличной скоростью. Матросы перестали впадать в безудержное веселье или предаваться отчаянной печали. Все работали слаженно, никто не шлялся без толку по палубе, не смотрел попусту за горизонт, паруса наконец-то просохли, корабль резал волны. Но благополучно всё выглядело только на первый взгляд. На второй взгляд становилось заметно, что «Антоний и Сладкая Н.» на 1–2 градуса отклоняется от заданного курса. Иными словами, с приличной скоростью движется не туда. К счастью, сухие карты были только у Эдвина, исправный компас — у капитана, а капитан давно потерял интерес к маршруту, своему кораблю и морю вообще, так что Эдвин, Антоний и Сладкая Н. без препятствий вели корабль к своей цели. А капитан по-прежнему изредка выходил на палубу, смотрел вдаль и всё повторял:
— Без нашего груза людям придётся туго. Никуда без него.
Так продолжалось бы и дальше и судно достигло бы своей неизвестной цели, если бы не начался шторм. (Ну конечно, а какое же путешествие проходит без него?) Корабль болтало, бултыхало и даже подбрасывало на волнах. Ветер чуть не порвал паруса, хорошо, что матросы успели свернуть их. Нельзя сказать, что небо и море смешались, нет, это был довольно пристойный шторм, он и не думал доставлять больших неприятностей людям — так, хотелось немного побуянить, попроказничать. Шутя, порыв ветра качнул корабль, залил волной палубу. Как назло, на палубе хранился тот самый ценный груз — коробки с мылом, шампуни, пена для ванн. Что тут началось! Теперь уж действительно ни матросы, ни Эдвин не могли больше отличать неба от моря — всё превратилось в пену и мыльные пузыри. Мыльная вода попадала в глаза, больно щипалась, и никто уже не мог держать штурвал. Команде оставалось только надеяться на свой корабль. Но Антоний и Сладкая Н. неслись по морю, не разбирая дорог и течений. Ветер и волны гнали пену и пузыри в сторону маяка.
Шторм, конечно
На «Кормаче» дела тоже спорились. Яхта потихоньку передвигалась по морю, не отходя далеко от берега, команда кормила животных, выискивала новых, варила еду и снова кормила. Однажды Марк-Филипп почувствовал, что скоро грядёт неизвестное — шторм или просто штормовое предупреждение. И у неба, и у моря резко изменился цвет. А может быть, ничего и не грядёт, может быть, это просто ему кажется. Он хотел было рассказать кому-нибудь о своих подозрениях, но не стал — вы помните, что на судне с утра до вечера все были заняты делом, а не пустыми разговорами.
Обычно команда прекрасно справлялась со слабым и средним штормом. Вот и теперь яхта отошла подальше в море, чтобы ветер не разбил её о берег, моряки опустили паруса и собрались переждать непогоду в своих рубках, каютах. Лишь Марта и Марк-Филипп встали к штурвалу. Это Марта сама вызвалась, а сын решил её поддержать.
И вот шторм разошёлся не на шутку. Яхту болтало вверх-вниз и кидало на все четыре стороны, но Марта старалась не сбиваться с курса. Марк-Филипп помогал удерживать штурвал. Всё смешалось — земля, море и маленькое судно посреди ненастья. Марта с сыном уже не следили за курсом, они просто держались за рулевое колесо, чтобы не свалиться с «Кормача».
И вдруг налетел какой-то особенно сильный порыв ветра, и штурвал вырвался из рук, а в глаза Марте и Марку-Филиппу попало что-то щипучее, резкое, с запахом роз, ландыша и календулы. Конечно, это ветер и волны пригнали к «Кормачу» пену и мыльные пузыри. Они так же легко, как пену, подхватили и понесли в сторону маяка яхту. Экипаж выскочил на палубу и молча постарался исправить положение. Тут же у всех защипало в глазах, и команда начала протирать их дождевой водой. Всё это происходило при рёве ветра, шуме волн и в полном молчании — на «Кормаче» не привыкли тратить слова напрасно.
Штормыльные пузыри
Однажды начался шторм. Как раз на следующий день после того, как Капоряк-мл. передал Эльзе привет от тёти Тани. А может быть, не на следующий — дни такие путаные, бывает, что их трудно отличить один от другого. Во всяком случае, Эльза в тот день проснулась и подумала, что сегодня будет не то зарядка, не то драка с Борей за право включить маяк. А может быть, даже и то и другое. Сначала ей даже не хотелось вставать, и она лежала и лежала.
Вообще-то Эльза не очень любила шторм. Чего хорошего: непогода — она и есть непогода. Правда, появляется какое-то разнообразие — а то всё тишина и тишина. Иногда можно и шторм потерпеть. Сидишь на маяке, смотришь в море. А море бушует, ревёт, крутит волны, солёный воздух мечется туда-сюда, в небе темно, и снова непонятно, где море, где небо. В это время и погулять не выйдешь — того гляди ветер свалит с ног, захлестнёт высокая волна. Шторма надо немного, а потом пусть снова будет лёгкий бриз или довольно ощутимый ветер, гулкие упругие волны, на которых можно качаться, сидя в шлюпке.
Начало шторма Эльза пропустила. Она лежала, лежала и постепенно заснула. Вдруг кто-то стал брызгаться морской водой. Это вовсю разгулялась стихия. Эльза распахнула окно, посмотрела на море, но не увидела его: вокруг маяка летали огромные, большие, внушительные, довольно солидные, маленькие, микроскопические мыльные пузыри. Воды в море не было, её заменила мыльная пена, густой сладкий запах доносился с моря. Что могло произойти? Что это за таинственный шторм, который приносит мыльные пузыри?
Из соседнего окна на море смотрел Боря Капоряк. Взгляд его был неподвижен, рот раскрыт. Примерно так же выглядела и Эльза. Они так внимательно наблюдали за штормом, что не заметили, как наступил вечер. Только Кулик-Сорока бегал туда-сюда по кровати и скулил. Но скулил очень странно — то жалобно, как собака, которую только что побили, то радостно, как щенок, который увидел своего долгожданного хозяина. Он то ставил передние лапы на подоконник, то подпрыгивал всеми четырьмя сразу, то кидался Эльзе в ноги. Никогда раньше с ним не случалось такого. «Наверное, Кулик-Сорока хочет гулять», — решила хозяйка. Они вместе спустились на улицу.
Голос из темноты
Настоящая тьма опутала маяк. Не сумерки, не рассеянный свет, не темнота даже — а самая настоящая тьмущая тьма. Если бы кто-то попросил Эльзу поднести ладонь к носу и посмотреть на неё, то она бы не увидела ничего. Странно, две минуты назад наверху наблюдались мыльные пузыри, а здесь — только темень. Эльза протянула руку вперёд, и она стала липкой. «Это тьма», — решила она. Говорят же: «липкая темнота». Вот она, самая настоящая липкая тьма.
Вдруг что-то заплюхалось у самого берега, застучало, зашумела ещё сильнее вода, что-то даже затрещало как будто.
— Заглохни мой голос, чего ж это у вас маяк-то не светит? — спросил кто-то из тьмы.
Эльза бегом кинулась наверх. А вот Кулик-Сорока, похоже, заметался в разные стороны. Он то пускался вслед за хозяйкой, то отскакивал в сторону голоса. Побежим же за Эльзой — сейчас начнутся грустные дела, пусть она чувствует нашу поддержку.
Не очень-то радостная встреча
Эльза сама не понимала, что с ней происходит. Лампа на маяке уже давно загорелась, экипаж «Кормача» был накормлен, переодет в сухое и уложен спать. Перед сном каждого матроса лично осмотрел Боря Капоряк, прослушал, исправно ли работает сердце, лёгкое ли дыхание, проверил пульс, потрогал живот. Всё было в порядке, только у всей команды наблюдалась сильная усталость и у пары матросов — умеренное волнение. Пока доктор делал своё дело, мальчишка в чёрной повязке ходил вокруг лампы, цокал языком и приговаривал что-то вроде:
— Разбейся мой компас, если это не настоящий северный маяк! Тресни моя повязка, если он светит не на сорок морских миль!
Потом отбегал от неё, смотрел из окна на море, поправлял свою повязку, несколько раз присвистывал и бормотал:
— Акулы-дрозофилы! Вот это пейзаж!
От всех этих присвистываний, причмокиваний, бормотаний и восклицаний рыжая Эльза каждый раз вздрагивала и тёрла коленки — как будто на них появились ссадины. Она хотела сказать этому нахалу, чтобы потише тут, не у себя же дома, но не смогла — голос пропал. И веснушки на лице побледнели.
— Перестань свои ужимки, как пират просто, — сказал Капоряк, от волнения слова перепутались у него в голове. — Не видишь, посмотри, плохо как ей, что ли.
И тут все увидели, что с рыжей Эльзой что-то происходит. Веснушки совсем пропали с её лица, коленки засаднило так, что девочка немедленно начала яростно чесать их, но остановилась, потому что увидела сыпь на руках. Тут же чесаться стали руки, ноги, голова и даже живот. Эльза заревела, и из глаз её текли не просто слёзы — а очень горячие слёзы. Кулик-Сорока хотел их слизать, но обжёгся. Он заскулил, пробежал несколько раз вокруг хозяйки и вдруг бросился на Марка-Филиппа.
— Твою налево, не кукуй тут, когда не… — начал визжать парень, но волк только сорвал повязку с его головы. Раз — и её уже нет! На полу остались только мелкие клочки. Потом он аккуратно подтолкнул носом повязку на Эльзе. И от неё тоже остались оборвыши ткани.
Глаз девочки, на котором была повязка, как-то то ли опух, то ли заплыл. То же происходило и с другим глазом.
— Так! — громко сказал Капоряк-мл. — Я понял. Это аллергия. Все симптомы налицо. На что у тебя аллергия?
Но Эльза, конечно, ничего не могла ответить Боре. Во-первых, она плакала, во-вторых, голос у неё пропал. И вообще, она не знала, что такое аллергия, тем более на что она бывает.
И тут заговорила Марта.
— У неё аллергия на пиратов, — сказала она. — С детства. Я знаю, я её мама.
Поделиться книгой: