Это Фоме и мне

— Ну, идёмте! — Брыся крутанула в воздухе ключами. — В боксы ходить, конечно, даже родителям нельзя, но врача уже нет, так что…

Лариска не хотела идти, совсем не хотела, она попросила у Брыси халат и шапочку, а Вика посмотрела на её причёску — три волосинки, и подумала, что заведись там вошки, изловить их проблем не будет, но вслух ничего не сказала.

— Вообще мы всех, кто со вшами, домой заворачиваем, если несрочная операция, и они приехали не из области. — говорила Брыся и словно экскурсовод показывала Вике и Лариске даже на самые маломальские достопримечательности своей больницы. Подруг у Брыси, считай, и не было. а тех уж, кто издалека приезжает, мы по всей строгости обрабатываем. Вот он, — Брыся открыла ключом дверь с почти тюремным окошком, — заходите. Сидит. Ну, сидишь, не скучаешь?

От окна отскочил мальчик лет восьми-девяти, в тапках и застиранной пижаме, и жадно уставился на руки Брыси, Вики и Лариски.

— На, я тебе редиску принесла, — с этими словами Брыся вытащила из кармана мокрый пакет с бледно-розовой редиской.

Мальчик схватился за пакет, влез в него обеими руками и начал быстро поедать редиску.

— А «спасибо» Пушкин будет говорить? Спа-си-бо. — Брыся попыталась выхватить у мальчика пакет, но он так вцепился в него своими тёмными-тёмными пальцами почти без ногтей, что было ясно — схваченного один раз этот мальчик уже не отдаст никогда. — Ладно, ну тебя, садись на стул и сиди тихо. На стул, я сказала. Знакомьтесь, девочки: Рафик Гусейнов, дикий человек. Привезён сегодня своим папаней из области, диагноза пока нет, так что будем тут его воспитывать и лечить. Видите, ногти какие? Это я их ему обстригла. Он сам не умеет и никогда не пробовал.

— А как же? — спросила Лариска, которая как встала у самой двери, так дальше и не пошла.

— А вот так же: пока сами отломятся. Честно. Ничего, мы из него человека сделаем. Да, Рафик?

Рафик промолчал, но Брыся продолжала:

— Он, кажется, даже зубной щёткой и туалетной бумагой пользоваться не умел. Бумагой туалетной, а, Рафик, умеешь?

— Умеешь, — хрипло ответил Рафик и даже гордо передёрнул плечами.

— О, вот так. Это я его сегодня научила. Быстро схватывает. — У тебя есть шанс выйти в люди, Рафик, — серьёзно сказала Вика, потому что Рафик уже насупился — он решил, что про него говорят что-то нехорошее.

— Есть, конечно. Когда он по-русски говорить научится, тогда вообще будет всё отлично. Хоть в университет поступай. Да, Рафик?

Слово «университет» напомнило Рафику слово «универсам», а в универсам обычно ходили за едой, поэтому Рафик вмиг оживился, чёрные глазёнки его бодро загорелись, он даже приоткрыл рот и завертел головой во все стороны, прямо как галчонок.

— Кушать хочет. Любит кушать. — пояснила Брыся.

Вика, чувствуя себя виноватой, порылась в своей сумке и достала разорванную пачку леденцов, хотела протянуть их маленькому Рафику, но Брыся опередила её:

— Не давай ничего. Пусть он сначала смирно посидит, пока я поищусь у него, а когда отпущу, тогда дай. Так, Рафик, садись ровненько. — с этими словами Брыся натянула резиновые перчатки и накинула на Рафика марлю, которую принесла с собой в бокс. — Сиди, не вертись. Будешь вертеться конфеты не получишь. Понял?

Рафик уселся послушно, и Лариска совсем прижалась к двери и только шею изо всех сил вытянула, чтобы смотреть на то, что Брыся там делает. А Вика, заложив, правда, руки за спину, наклонилась прямо над Рафиковой головой и, не отрываясь, смотрела, как резиновые пальцы Брыси разгребают чернейшие и густейшие Рафиковы волосы.

— Ну зарос, не проберёшься. — сказала Брыся, раздирая спутанные кудри, отчего бедный Рафик заорал и схватился за Брысину руку.

— Нельзя! Не хватайся за меня! — закричала Брыся и, вырвав руки из Рафиковой шевелюры, попыталась успокоить дикого ребёнка, который начал сдирать с себя марлю. Рафику, видно, даже леденцов не так хотелось, как свободы.

— А-а! — тоненько завизжала Лариска у двери. — Пусть он головой не машет, а то они разлетятся во все стороны, и что мне тогда делать?! Скажи ему!

— Да что говорить — сейчас горячую воду дадут — мы его с санитаркой мыть будем, а потом обреем налысо, — Брыся успешно дала Рафику подзатыльник, что, как оказалось, было ему очень привычно и привело к замечательному педагогическому результату: Рафик снова уселся спокойно.

— Вот видишь — лупить надо, будет шёлковый, да, Рафик? — сказала Вика, но Рафик быстро сообразил:

— Не нада лупить. — он знал, чего можно бояться.

— Не будем, не будем, сиди тихонечко, — сладенько заговорила Брыся, давай поищу вошек, а то они мальчика кусают, кусают, маленького… Чёрт, что ж это у тебя тут в волосах залипло, не пойму. Ларис, будь добра, принеси из процедурного кабинета ножницы любые и клеёнку. Или пакет, что найдёшь.

Лариска мигом испарилась из бокса, а в это время Брыся поймала первую вошь и тут же показала её Вике:

— Смотри какая, не бойся…

Вошь медленно, как тяжело гружёная галера, гребла всеми своими лапами, пытаясь передвигаться по резине Брысиной перчатки. На её почти бесцветном теле хорошо были видны красные веночки.

— Ишь какая, мясистая, крупненькая. — Брыся прямо любовалась Рафиковой вошкой.

— Это считается крупненькая? — спросила Вика. Так получилось, что никогда раньше она вшей не видела, и они представлялись ей совсем другими.

— Конечно. Отличный экземпляр. Уж я-то их насмотрелась.

— Гордись, Рафик, породистые у тебя вошки, — Вика даже пожала Рафику руку, но он никак не среагировал.

— Давай, вытаскивай у меня из кармана коробок, туда её положим, скомандовала Брыся, и Вика полезла в карман её халата.

Брыся соскребла вошь с пальца, закрыла коробок и протянула его Вике:

— Держи, не урони. Давай, на всякий случай, подстрахуемся, а то мало ли что. Я тебе ещё штучки три поймаю.

И снова стала копаться в Рафиковой голове, снова дёрнула слипшийся локон, и снова Рафик взвыл, отчаянно махнув головой. В дверь несмело заглянула Лариска, протянула огромные, почти овечьи ножницы и пакет с ручками.

— Не нашла я никакую клеёнку, вот, у меня с собой пакет был, пойдёт?

— Замечательно. А ножниц меньше не нашлось? — Брыся взяла ножницы и щёлкнула ими в воздухе. — Ладно, и эти пойдут, где ты их только взяла. Тоже, что ли, у тебя с собой были?

Но Лариска сострить в ответ ничего не успела, потому что Рафик ножниц испугался и взбрыкнул обеими ногами сразу. Лариска отскочила к двери.

— Резать тебя никто не будет, сиди, дурак. — и Брыся мгновенно отхватила целую пригоршню Рафиковых волос, затем ещё и ещё. — Не бойся, это были плохие волосы, они слиплись. Понял? А вот теперь аккуратно, Вика, держи пакет, я туда это дело выкину. Всё, на пол клади.

— А не расползутся? — Вика с сомнением посмотрела на пакет.

— Не успеют. — Брыся смотрелась как великий специалист по поиску вшей, она и сама это, кажется, чувствовала, поэтому говорить стала очень уверенно. — Вика, давай коробок.

И она положила туда вторую вошь, затем третью и четвёртую. Она резала Рафиковы волосы не рядами, а как попало, потому что гонялась за понравившимися ей вшами.

— Эх, упустила! — Брыся хлопнула ладонью по Рафиковой голове. — Такой крупный экземпляр убежал.

— Так давай ты его поймаем! — Вика взяла ножницы. — Рафик, отстрижём тебе твои заросли, будешь модный, лысенький, видел, сейчас ребята ходят, и голова чесаться не будет. Ведь чешется, чешется? — и Вика на всякий случай почесалась сама.

— Да… — сказал Рафик и тоже хотел почесаться.

— Ну что, стрижём? — обратилась она к Брысе. — Давай, что ребёнок мучается. Всё вам работы меньше.

— А, давай. Надо только голову ему намочить, — и Брыся подтащила не успевшего опомниться Рафика к раковине. — Всё равно у нас в корпусе машинки нет, сломалась. Пришлось бы в первый идти просить. Будем стричь: а остатки я безопасной бритвой подровняю. У нас есть новая.

— О-о-а! — заорал басом Рафик. — Холёдный!

— Смотрите, поплыли, поплыли! — закричала Лариска. И действительно, несколько вшей, завертелись на дне раковины и исчезли в дырке.

Брыся начала стричь. Рафик в это время ел леденцы, которые ему дали за страдания немножко раньше времени.

— Помнишь, как та вша выглядела? — спросила Вика, держа мешок, в который Брыся кидала мокрые отстриженные куски волос.

— Не помню теперь. Сейчас найдём получше…

Но в мокрых Рафиковых волосах было уже ничего не разобрать.

— Утонули все ваши вошки, — вздохнула, наконец, спокойно, Лариска, но изобразила сострадание.

— Ничего, нам хватит, — ответила Вика, поменявшись с Брысей, которая вышла проверить, как там её больные дети себя ведут, и сама теперь кромсала то, что осталось расти на Рафиковой голове. Вика хотела подправить его новую причёску, но короткие и жёсткие, как щетина, волосы не слушались, выскакивали из-под ножниц и торчали по всей голове пучками. Она надела Брысин белый халат, чтобы вши вместе с волосами на неё не нападали.

— Так, терпи, Рафик, чуть-чуть бритвочкой, и всё, — появилась тут Брыся с одноразовой безопасной бритвой.

Через три минуты Рафик сидел на стуле уже без марли и без волос. Совсем лысенький. Стало видно, что сизая голова его вся в красных точках и расчёсанных до крови и засохших пятнах. И в не засохших тоже, потому что Вика и Брыся ножницами несколько раз промахивались.

— Красавец. — уверенно сказала Вика. — Нет, вы посмотрите, какой он красавец. И блошки теперь тебя есть не будут, ты это понимаешь, Рафик? Всё, считай, можно из больницы уезжать, а уж из бокса точно.

— Ну это мы ещё посмотрим. — проговорила Брыся, унося вон всё, что имело отношение к стрижке Рафика.

Но тут Рафик повернулся к Брысе, Вике и Лариске каким-то другим боком, и оказалось, это было видно невооружённым глазом, — что голова-то у Рафика квадратная! Совершенно квадратная, только правый бок немножко приплюснут. Как он жил такой всё это время — непонятно.

— Что же, у него мозг тоже квадратной формы? — сразу пришло на ум Лариске.

— Не знаю. — а вот Брыся, кажется, не очень удивилась. Или только делала вид, что не удивилась, она же, фактически, врач…

— И теперь все это увидят? — в ужасе спросила Вика. — Что же мы наделали!

— У людей его национальности волосы растут очень быстро, так что через недельку он весь зарастёт, — спокойно сказала Брыся, — да, Рафик?

— И все углы сгладятся?

— Конечно. А пока поживёт с квадратной головой, немножко-то можно.

— А дети смеяться будут.

— Не будут, да, Рафик?

Рафик так больше ничего не сказал, сколько бы к нему ни приставали. Он сидел на стуле и ловил затылком своей квадратной головы ветер, который поддувал из приоткрытой форточки, гладил себя по черепу и всем его углам рукой, которая была почти без ногтей, трогал уши, не узнавая их, и досасывал последний леденец. Вскоре пришла санитарка, потому что дали горячую воду, и отвела маленького Рафика мыться.

… — Жить, болеть, умереть, жить. — посчитала Брыся всех отловленных вшей, которые всё так же медленно ползали по дну коробка. — Правильно мы четыре штучки поймали, ни больше, ни меньше. Ну, Вик, закрывай.

— Спасибо.

— Ты что, в спичечном коробке собираешься их нести?! — Лариска, как увидела, что Вика закрывает коробок и кладёт его в сумку, чуть до потолка не подпрыгнула. — Расползутся по нам, и не заметишь как, так на нас и переползут. А я не хочу быть блохастой.

Вика схватилась за коробок и сжала его между ладоней:

— А как же с ними?

— Эх, что бы ты без меня делала… Я специально прихватила. — Лариска вытащила баночку из-под крема. — Держи, ссыпай их туда. Из банки точно не выскочат.

Вика так и сделала — ссыпала вошек, которые даже упирались, так им в коробке понравилось, в банку. Лариска взяла у неё из рук эту банку и как можно плотнее завинтила крышку.

— Девчонки, приходите, я вас буду ждать, поболтаем… А то мне тут так скучно бывает, ужас. Детей хочется бить. Приходите. — прощаясь, лепетала Брыся и оставила Вике на бумажке расписание своих дежурств.

Дело оставалось за малым. Всю дорогу к Фоме Вика и Лариска составляли план того, как подсунуть Фоме лечебную вошь. Придумали, в палатке купили половинку черного хлеба и расположились в скверике возле больницы.

— Так, выбираем самую толстомясенькую вшу, делаем из хлеба шарик, закатываем её туда. А дальше всё просто — я отвлекаю твоего Фому, а ты заставляешь его этот шарик съесть. — Лариске очень понравилось то, что она придумала.

— Ага, а как я его заставлю?

— Ну, Вика, в игровой форме.

— Ой, хорошо…

Но всё оказалось неожиданно плохо. Когда хлебный шарик был уже готов, с большими предосторожностями открыли баночку из-под крема и — о, ужас! все вошки были там совершенно мёртвыми. Сколько ни ковыряла Вика их травинкой, они не подавали никаких признаков жизни. Она вытащила под брезгливое гримасничанье Лариски одну вошь себе на ладонь — но та была настоящим трупом.

— Эх ты, — на глаза Вики навернулись слёзы, — они все умерли из-за тебя.

— Это ещё почему?

— Ты всё боялась, что они разбегутся, на тебя напрыгнут. И крышку так завинтила, что им воздуха не осталось!

— Это были меры предосторожности…

— Они бы и из коробка не выскочили… А теперь вот что делать… Вика понюхала баночку. — И что у тебя в этой банке за крем был такой ядовитый? А, понятно… Конечно, нанюхались. А им, маленьким, много разве надо?

— Как людей кусать, так они не маленькие… — Лариске хотелось оправдываться и найти какой-нибудь аргумент против вшей.

— И не перепрыгнули бы они на тебя, у них же и крылышек нет, всхлипнула Вика. — Тоже мне, сюся-муся.

И она грустно побрела к Фоме, оставив Лариску ждать в сквере. Купила по дороге бананов, как гостинцев, себе банку пива, выпила его быстро и решила съездить к Брысе ещё раз — вдруг на Рафике Гусейнове новые вошки завелись.

И к окну Фомы подошла уже весёлая-весёлая.

НА ПРЯМОЕ ПОПАДАНИЕ ИГЛЫ В ВЕНУ

И вот пошли дожди. Мало радостное состояние Фомы подошло к своей критической точке, а анализы никак не давали повода к сборам на волю. Был пятнадцатый вечер пребывания в больнице, шоу затягивалось, и Фома даже выгнал ординарца Сергуню, пришедшего, как обычно, поговорить, вон из бокса. Никогда прежде Фома не поддавался таким эмоциям. Он встал возле окна своего полуподвального помещения, щелчком согнал таракана, пробирающегося к съестным припасам, и стал смотреть на дождливую улицу.

«…Грустен должен быть человек и растерян — чтоб не сумел возгордиться. Который год я вижу холодное лето, мокрую зиму, бесстрастные дни. Это уже даже не актуально. Тёплый снег давно стал синонимом грустных вечеров и пустых скитаний в пространстве. Господи, я мог бы всего этого не замечать. Но, кажется, я уже давно завяз где-то внизу. Вот и хожу, как дурак, по своей скучной жизни и угасаю. Или не угасаю (естественно), но сейчас это уже не я. А так всё хорошо, я люблю людей, они любят меня, вот только что с этим делать — не знаю…»

Мысли Фомы прерывает Палёнова, которая пришла посоветоваться, поступать ли её сыну, кажется, в Интерпол, Фома даёт ей спокойным голосом какие-то рекомендации, и она озабоченно уходит, оставив на кровати стопку газет. Фома просматривает несколько, но ни одна из них не соответствует его вкусу и принципу — их нельзя читать в туалете. Фома ограничивается сигаретой, моет руки и снова встаёт смотреть в окно. Там всё без изменений. Тогда Фома идёт в номер Мхова и Лишайникова, садится там на кровать и начинает общаться.

Мхов помахивает невзначай часами Casio, Фома обращает на них внимание, хвалит Мхова за правильный выбор, Лишайников рассказывает два анекдота, Фома выпивает стакан минеральной воды, время идёт.

— Мхов, скажи, у тебя любимая девушка была? — обращается Фома, глядя ему прямо в рыженькое лицо.