Помоги проекту - поделись книгой:
Станислав взлетел вверх. Ноги пустились в пляс. Руки взметнулись к смертельному галстуку. Глаза полезли из орбит. Убийца хрипел и издавал страшные булькающие звуки. По серым учительским штанам расползлось темное пятно.
Скоро все закончилось. Потрясенные люди начали разбредаться по домам. Каждый из них запомнит этот день на всю жизнь. По большей части все молчали, только несколько старушек переговаривались. Они были уверены, что перед самой смертью убийца посмотрел на Пейла Арсина — к худу или к добру. А старик-идолопоклонник, еще одна местная достопримечательность, вдруг крикнул: «Один — бог виселиц».
Вечером Приют вернулся к прежней жизни. Все изображали рутину на удивление усердно. Если молчали, то слишком многозначительно; если веселились, то нарочито; если ругались, то чересчур эмоционально. В баре, куда жители Приюта стекались по вечерам, чтобы промочить горло, музыка в этот вечер играла слишком громко, а постояльцы общались с искусственным энтузиазмом. Будто бы все это было неким ритуальным действом, призванным вернуть в растревоженный городок покой.
Анатоль впервые видел Пейла Арсина за кружкой пива. Они сидели за большим дубовым столом. Кресло доктора стояло рядом. Доктор всегда выбирался из кресла, когда приходил в бар: он ненавидел это скрипучее чудовище и радовался любой возможности расстаться с ним.
Пейл и Анатоль прикончили уже по кружке пива в полном молчании и попросили еще по одной. Когда официантка принесла заказ, Пейл вдруг заговорил:
— Знаешь, док, а я ведь никогда не был так близок к смерти.
Анатоль придал лицу сочувственное выражение и кивнул.
— Я знаю, ты был на войне, — продолжил Пейл. — Я вижу, что она с тобой сделала.
— Жуть, да, — усмехнулся Анатоль. — Но я не жалуюсь. Вид снизу открывает новые перспективы. Смотришь на все глазами ребенка.
Пейл усмехнулся и сделал щедрый глоток.
— Я тоже был на войне. Меня будто в мясорубку бросили. Все мои товарищи кормят червей, а я вот целый и невредимый. Ну, то есть был, — Пейл махнул изуродованной рукой. — Надо же, а? Через столько пройти и нарваться на сумасшедшего.
Анатоль молчал.
— Я уже давно не пил, — сказал Пейл, — и меня немного развезло. Но ты мне кажешься хорошим человеком. А мне давно хочется выговориться.
— Пожалуйста, — сказал Анатоль. — Мне давно нужно кого-нибудь выслушать.
Пейл шутливо отмахнулся, но в этом жесте читалась благодарность.
— Анатоль, я дезертир, — сказал Пейл серьезно. — Я пришел в Приют, потому что спасался от войны.
Анатоль вспомнил, как люди описывали первое появление Пейла в их городе. Весть об окровавленном и избитом человеке, перешедшем вброд реку, принес рыбак Данила — тот же человек, что сообщил старосте о смерти его дочери. Такая вот ирония судьбы. Возможно, это событие обросло домыслами и сплетнями, но Анатоль прекрасно представлял себе тот день. Яркий, светлый день: Солнце — самый любопытный и беспардонный соглядатай во всей Вселенной; прохлада от воды и легкий ветерок; похмелье крутит кишки рыбака, голова раскалывается от выпитого. И вот вдалеке забулдыга Данила видит неясное движение, больше похожее на обман зрения — пятнышко, темная точка на роговице. Но пятнышко это растет и скоро принимает очертания силуэта: измученный человек ковыляет к берегу реки. Его неправильные движения, его изломанная фигура напоминают куклу на веревочках. Любая дисгармония будит в человеке тревогу: уродливый, ковыляющий, увечный человек нарушает упорядоченность мира и лишает душевного покоя. Когда становится очевидным, что пришелец не похож на обычного человека: за ранами и синяками проступает слишком белая кожа, солнце играет с волосами, лишенными цвета, — страх и брезгливость берут верх над участием и состраданием, и мозг рыбака, щедро присыпанный алкоголем, дает команду: «Беги!» У страха глаза велики, так что слова несчастного пьяницы, многократно повторенные и переданные от одного жителя Приюта другому, обрастают новыми подробностями, и Пейл Арсин, еще безымянный чужак, превращается из несчастной жертвы в предвестника катастроф, в сверхъестественное существо, рушащее привычный порядок вещей.
И вот теперь этот вестник зла, предтеча хаоса, сидит перед ним, сломленный и изуродованный и пьет пиво, чтобы набраться смелости и рассказать свою историю:
— Нас было двадцать человек, целый отряд. Мы любили нашего командира. Он был строгий, но справедливый. Всегда за нас горой. — Пейл говорил сбивчиво, язык его чуть заплетался от выпитого. — Мы его прозвали Мамочка. Он вроде бы на это ворчал, но мы-то знали, что прозвище ему нравится. Я видел, как Мамочка наступил на мину. Странное зрелище. Я тогда подумал о снеговике. Ты, наверное, не знаешь, что такое «снеговик»? Тут никогда не бывает столько снега. А там, откуда я родом, снега завались. И все такие же, как я. Снежные люди, — невесело усмехнулся Пейл.
Помолчав немного, белый человек продолжил:
— Иногда метет так, что снег кажется белой стеной. Высунь нос из дома — тебя закружит и унесет, как снежинку. А потом, когда вьюга успокаивается, дети выходят играть со снегом. Строят из него крепости, лепят снеговиков. Можешь себе такое представить?
Анатоль, когда служил в армии, слышал о дальних холодных местах, но на войне у него было полным-полно других мыслей и тревог, на эти сказки он обращал мало внимания. Болтали всякое: например, что где-то есть столько воды, что не хватает глаз, чтобы все осмотреть. Или где-то лежит голая земля, на которой ничего не растет и никто не живет. Вот в это верилось легче: однажды эта чертова война превратит все в такую бесплодную землю. О чем-то таком удивительном он читал в книгах, но мир сильно изменился с тех пор, как их написали, и стал одновременно и больше, и меньше.
— …А когда слепят снеговика, обязательно его сломают. Я много раз это видел. Да и сам много снеговиков сломал. Разбегаешься, впрыгиваешь в него — и все, вместо упорядоченной формы снова рыхлое ничто. В такое вот рыхлое ничто и превратился Мамочка. Был человек, а потом его будто вывернуло наизнанку: трудно себе представить, что вот эти обломки костей, эти куски обожженного мяса составляли человека, все это вместе было сцеплено, ходило и говорило.
Пейл уставился в пространство, вспоминая прошлое.
— И вот тогда внутри меня что-то сломалось. Никакой больше войны, так я решил. Мы проиграли тот бой и едва унесли ноги. Хотя ты бывал на войне, знаешь, там нет никакой разницы между победой и поражением. Только смертельный ужас, обоссанные штаны, шум, крики и мчащиеся мимо тебя тела — живые, мертвые. Ночью я решил уходить, вышел из палатки, будто чтобы отлить, — побежал. Слышу, кто-то преследует меня. Я бежал долго, сколько хватило сил. А тот, другой, все не отставал. Сумасшедшая получилась пробежка: я все думал, почему не стреляет, хочет голыми руками убить? Я бежал как заяц, сердце билось как бешеное. Вся жизнь неслась перед глазами, и надежда все таяла и таяла — сам удивился, сколько много во мне этого, и сил, и надежды. А потом вдруг как будто из меня выпили все силы. Я споткнулся и упал. Думаю, все, сейчас меня убьют. Слышу шаги, и эти шаги… Знаешь, я представил себе, как вселенские часы отбивают мои последние секунды. У меня слезы по щекам текут, не хочется умирать: не так это должно было все случиться. И тут надо мной лицо Дира, моего сослуживца. В темноте плохо видно, но ясно: взмыленное, усталое, но улыбка до ушей. И он сквозь сбившееся дыхание смеется и говорит: «Ну ты и бегун, еле догнал», — и валится на землю рядом. И тогда я понял, что он со мной сбежал. Наверное, это был самый счастливый момент в моей жизни. Мы лежали в каком-то лесу, вокруг пахнет чудесно, прохладно, но от этого только лучше, и сквозь верхушки деревьев видны звезды. Я даже расхохотался от этого, и Дир со мной.
Рассказав это, Пейл тепло улыбнулся и выпил. Анатоль поднял кружку с пивом и после шуточного салюта выпил тоже.
— Потом мы шли вместе, — сказал Пейл. — Чего мы только не насмотрелись. Мы шли через города, которые были разбиты войной. Там почти никто не живет, только такие же дезертиры да выжившие женщины с детьми бродят по пепелищу и ищут, как бы прожить день. Мы сами не знали, куда идем. Время от времени мы натыкались на солдат, на места сражений, заваленные телами, — сейчас все это больше похоже на дурной сон. Несколько дней мы скитались без всякого смысла. Ели то, что Дир предусмотрительно стащил из лагеря, растягивали как могли. Что-то находили на телах. Потом решили идти к мосту.
Анатоль присвистнул.
— Вы думали, в других местах не воюют?
Пейл улыбнулся краем рта:
— Какими мы были наивными, да? Не знаю, решился бы я сегодня это. Но тогда, видимо, у нас в головах помутилось. Мы рассчитывали на то, что охранники моста расслабились и не ждут, что кто-то попробует прорваться. Мы попробовали. Мы напали ночью и всех перебили. Это было просто: никто даже не выставил дежурных, охранники напились и уснули. Я не хотел их трогать, а Дир настаивал. Там было человек шесть. Все — пьяны мертвецки. Мы им всем горло перерезали — их же ножом. Он у них в крошках был и в жире, они закусывали бутербродами с вонючей колбасой. Мне кажется, эти люди даже не поняли, что мы с ними делаем. Только открывали глаза, бессмысленно смотрели на нас и умирали.
Анатоль посмотрел на Пейла и понял, что не ошибся в нем. Пейл был человек большой внутренней силы и большой смелости. Моральная составляющая убийства мало волновала Анатоля. Далеко от Приюта бушевала война — пока являешься ее частью, ни твоя жизнь, ни чья-то другая не имеют особого значения. Трудно убивать людей, но не труднее, чем животных. Анатолю понравилось, как Пейл говорил об этом: буднично, спокойно.
Эта история, безусловно, серьезно повлияла на Пейла, но не сломила его.
— Мы переоделись в их одежду и перешли через мост. Ощущения ужасные, — Пейл передернул плечами. — Раз ты был на войне, ты тоже проходил по мосту?
Анатоль кивнул. Туда он прошел молодым и напуганным, на своих двоих, а вот вернулся разбитым, безногим калекой. И оба раза был слишком занят своими страхами или болями, что легко пережил характерное для перехода через мост недомогание. Его даже не вырвало, хотя остальные новобранцы, приходившие и уходившие вместе с ним, как следует похвастались харчишками.
— Жуткая штука, никогда к этому не привыкну! — Пейл тряхнул головой. — На той стороне охранников вообще не оказалось. По крайней мере, мы так думали. Как выяснилось потом, они следили за мостом и попрятались, как только увидели, что его перешли не те, кого они знают.
Пейл замолчал, а потом вскинул здоровую руку, сжал и разжал ладонь:
— Ну и задали они нам жару. Пули свистели со всех сторон. Кто-то кинул гранату… И тут мой друг тоже превратился в раздавленного снеговика, прямо как Мамочка. Я чудом уцелел, с меня сорвало одежду, я был весь в крови. Кажется, меня контузило… Кровь из ушей… Я поднялся и побежал. Помню, все время падал, проваливался куда-то. Кошмар! Голый, холодно. Наткнулся на какой-то труп, снял с него одежду, кое-как заснул. Брел куда-то — сам не свой. Сколько шел, не помню — может быть, несколько дней. Может, несколько недель. Там река была, я шел вдоль нее…
— Пока не пришел в Приют.
— Все дороги ведут в Приют! — протянул Пейл и чокнулся с Анатолем.
Кружки бодро звякнули, собеседники выпили и стукнули кружками по столу. Каждый задумался о своем — обоим было что вспомнить и о чем пожалеть.
— А твои родные?.. — нарушил молчание Анатоль. — С семья ми дезертиров могут обойтись довольно сурово…
— С моими родными уже обошлись сурово, — отчеканил Пейл. — Вражеские уроды сожгли мой городок, когда я был еще мальчишкой. Я струсил тогда, спрятался. Чудом сбежал. С тех пор и начались мои скитания. Я знал, что однажды пойду на войну, но боялся и старался не попадаться на глаза эмиссарам. Я считал себя последним трусом. А потом мои попытки найти себе новый дом потерпели фиаско. Меня нигде не принимали. И я пошел на войну — чтобы отомстить и чтобы умереть. Скоро я понял, что на войне нет правых и неправых, нет белых и черных — там все уроды. Люди не рождаются уродами, это война уродует их.
— Ад — это другие, — сказал Анатоль.
— В точку.
Наметилась еще одна пауза, но в этот момент оркестр у сцены бешено заиграл какую-то веселую мелодию, и все потонуло в музыке. Это была сумасшедшая музыка, так необходимая жителям Приюта, чтобы не сойти с ума. Посетители повскакивали с мест — кто-то даже уронил стул, — и пустились в пляс. В этой пляске было естественное желание забыть обо всем плохом, смыть грусть и начать новый, счастливый день.
На сцену выпорхнула Вера, схватилась за микрофон и запела. Анатоль подметил, что Вера скользнула взглядом по залу, нашла Пейла и больше не сводила с него глаз.
Ах, Пейл, как женщины живут в ваших снежных краях, — подумал Анатоль, — если все там такие, как ты. Пейл тоже смотрел на Веру, но как-то задумчиво, безучастно, будто мысли его были где-то далеко. Кажется, Вера это тоже заметила, и голос ее на мгновение дрогнул — или так только показалось Анатолю?
Анатоль отмахнулся от проблем этих двоих. В конце концов, ему-то какое дело? Все закончилось хорошо, убийца наказан, Приют скоро вернется к своему привычному сонному бытию. Больше не из-за чего переживать!
Сегодня Вера пела особенно хорошо. Может быть, дело в особенном настроении, подумал Анатоль. Вера пела очень энергично, и в то же время мягко; ее голос создавал особую иллюзию, обволакивая и убеждая: ты полон сил и энергии, танцуй, пока не наступило завтра. Только на Анатоля эта магия не действовала: при всем желании он не смог бы пуститься в пляс, разве что покрутиться в своем кресле посреди танцевального зала. Вера пела для Пейла Арсина — это было очевидно — и вкладывала в пение весь свой талант, всю свою душу. Пусть оркестр играл не так хорошо и время от времени кто-то из музыкантов фальшивил (чаще всего Василь, гитарист, жених Веры, но он был красавчиком и ему всегда все прощали) — им это простительно, потому что один из них накануне был убит сумасшедшим. Вера старалась за всех. Это был ее вечер. Всем было плевать, как играют музыканты: те, кто не забывался в очистительной пляске, сидели за своими столами и смотрели на Веру, разинув рты. Ее голос — только часть волшебства. Нужно было видеть, как скромно и в то же время со вкусом она была одета: ничего откровенного, черное платье не слишком короткое, оно допустимо открывает красивые ноги, не скрывает хрупкие предплечья и подчеркивает красивую молодую шею. Надо было видеть, как энергично и в то же время плавно она движется. Это был призыв. Это было представление для единственного зрителя. Это была охота.
Женский мир жесток. Когда Вера спела несколько песен, в бар вошла Снежана. Ее появление никто не заметил. Она медленно прошла сквозь танцующих, оглядываясь в поисках Пейла, а когда нашла его, счастливо улыбнулась и направилась к нему.
Пейл, завидев Снежану, тоже тепло улыбнулся и подвинулся, освобождая ей место. Снежана медленно и нежно поцеловала Пейла в щеку. Анатоль стрельнул глазами в сторону сцены. Он увидел: будто электрический разряд пробежал по телу Веры. Она перестала двигаться, сопровождая песню танцем. Она выпрямилась у микрофона, допела песню, прямая, как столб, махнула музыкантам и убежала со сцены. Те не перестали играть: наоборот, они взялись за дело с удвоенной силой. Танцующие не заметили пропажи вокалистки — веселье продолжилось без Веры, как будто ее и не было.
Где она сейчас? — подумал Анатоль. — Наверное, плачет в своей гримерной.
Что ж, в конце концов, это справедливо. Все знают, что у Веры есть жених и она обручилась с ним задолго до того, как Пейл объявился в Приюте. Надо отвечать за свои слова, и это касается не только мужчин, но и женщин. А Снежана… Она определенно нравилась Анатолю. Он всегда относился к ней с отеческой заботой.
Анатоль перевел взгляд на медсестру и белого человека. Снежана что-то шептала на ухо Пейлу, и выражение ее лица то и дело сменялось от радости до тревоги.
Интересно, о чем она говорит ему? Шепчет о предстоящей ночи или пересказывает впечатление от событий прошедшего дня? Или речь о чем-то совсем другом?
VII. Заем
Вера смотрела в кружку с кофе. Ей казалось, что этот черный круг — дыра, в которую затягивает ее жизнь. Она разрывалась между желанием и долгом. Ее желанием был Пейл Арсин, а долгом — Василь. С тех пор, как проклятый чужак появился в городе и она впервые увидела его, Вера будто потеряла голову. Все мысли — только о Пейле. Она видела Пейла во всем: в белой простыне, в облаках, в обеденных тарелках. Пейл будто узурпировал белый цвет и сам стал этим цветом. Отныне все белое — это Пейл. Это больше походило на одержимость. И Василь, жених, очень скоро стал чем-то постылым и раздражающим: слишком серьезный, слишком угрюмый, слишком скучный.
Вера сама не знала, как у них с Пейлом все началось: он стал чаще приходить в бар, где она пела, — или ей так только казалось? Однажды после выступления она сидела с друзьями за соседним столом. И когда пошла в туалет, нечаянно оступилась и выронила свою сумочку. Из нее посыпалась вся та бесконечность, что таится в женских сумках. И Пейл бросился ей помогать. Она поняла это как искренний интерес к себе, но — теперь задавала она себе вопрос — что об этом думал сам Пейл? Может быть, дело в его проклятом дружелюбии? Вдруг она видела только то, что хотела видеть? Почему он так легко променял ее на Снежану? Она же старая!.. Что Вера делала не так?
Сначала она думала, что у них с Пейлом намечается какая-то немыслимая дружба. Кто-то всерьез верит в дружбу между мужчиной и женщиной? Пейл не проявлял к ней никакого сексуального интереса. Это было так правильно… и так обидно. Они все чаще проводили время вместе, много болтали — обо всем на свете. Он совсем не приставал к ней. Он вел себя как чертов джентльмен. Он навязывал ей действие. По крайней мере, ей так казалось.
А что Василь? А Василя никогда не было рядом. У него всегда были свои дела, своя жизнь. Вере казалось, что она играет в ней третьестепенную роль — в то время как Пейл всегда готов был выслушать; у него всегда находилось для нее доброе слово и мудрый совет.
Вера помнила, как впервые поцеловала Пейла. Это было ее решение, ее порыв. Он не сопротивлялся, ответил живо, чересчур охотно, как будто ждал этого. Это случилось около ее дома — там, где все могли их увидеть, и это заводило еще сильнее.
Теперь все в прошлом, Пейл — со Снежаной, и ничего уже нельзя сделать.
Мама Веры, Анжелика, появилась так внезапно, что Вера вздрогнула.
— Фух, мам, ты меня напугала, — сказала Вера, выпустив воздух и глядя, как по поверхности кофе бегут круги.
— Неудивительно, — сказала Анжелика, — в последнее время ты сама не своя. Все витаешь в облаках. А причина — тот белобрысый красавчик, который наделал шуму.
Вера невольно улыбнулась.
— Да знаю я, что он тебе нравится, — сказала Анжелика. — Это увидит любой, кто посмотрит на вас. И ты ему тоже небезразлична.
Вера вспыхнула:
— Мама! При чем здесь Пейл?.. С чего ты вообще взяла?
— Вот сейчас ты выдала себя с головой, — рассмеялась Анжелика. — Вера, ты еще очень молода, но рано или поздно надо становиться взрослой. А ты не станешь взрослой, пока не поймешь, что жизнь одна и надо делать так, как тебе нравится.
Вера внимательно посмотрела на мать. Анжелика никогда так не говорила с ней. У них, собственно, никогда и не было «того самого» разговора. Неужели это он — вот так, с таким чудовищным запозданием?
— Добро пожаловать во взрослый мир, девочка! Здесь все не так, как пишут в книжках. Здесь нет идеальных героев — каждый за себя. Ты думаешь, у нас с твоим папой все было гладко? — Анжелика горько усмехнулась и покачала головой. — О, у нас все было далеко до идеала! Просто в этом гадском Приюте принято скрывать свои проблемы. Вот мы и скрывали их столько лет.
Анжелика присела на свою кровать, что примыкала к каменной печи. Она сняла с головы платок, и русые с проседью волосы растрепались. Она несколько раз всхлипнула и вытерла глаза.
— Он все время путался с какими-то бабами! — тихо плача, сказала она.
Вера никогда не видела мать такой. Ничто не предвещало эту перемену. И потому она чувствовала ужасную растерянность — будто ее облили холодной водой. Матери удалось застать ее врасплох. Обе знали: этот разговор — точка невозврата, после которой их жизнь уже не будет прежней.
— Я никогда тебе не говорила. Даже не думала, что скажу, — прошептала Анжелика сквозь рыдания, — но у тебя есть сестра. По отцу. Не от меня.
Несколько секунд Анжелика беззвучно рыдала, а потом выпалила:
— Это Снежана, наша медсестра.
Снежана вернулась домой. В последние время ей завладело чувство нереальности происходящего. Произошло несколько ужасных, по-настоящему чудовищных событий, но они сблизили ее с Пейлом. Их отношения нельзя было назвать ровными, но с каждым новым днем Пейл будто оттаивал. Казалось, что покалеченная рука, вся эта история с учителем, Лилей и старостой — кровавая жертва, которую нужно было принести городу, чтобы он принял Пейла. Возможно, избавившись от подозрений, Пейл избавился и от напряжения, в котором привык жить. Он был очень нежен с ней, и впервые за то время, что они провели вместе, Снежана чувствовала: Пейл ее любит, она нужна ему. Но медсестра не спешила очаровываться: за этим потеплением могло скрываться что угодно. Пейл — сложный человек. В любой момент он может ускользнуть от нее, снова покрыться ледяной коркой. И теперь, когда они все больше времени проводят вместе, та певичка не сможет спокойно жить и попытается вмешаться в их отношения. Пусть попробует, усмехнулась Снежана, переступая порог своего дома.
Ее ждал необычный вечер — это она поняла сразу. Ботинки в прихожей стояли в аккуратном порядке. Книжки, носки, стаканы, тарелки, полные крошек, — все пропало с пола, где лежало целыми днями. Когда Глеб, ее сын, нервничал, он начинал прибираться и все расставлял по местам — это он унаследовал от нее. Но такое случалось с ним нечасто, так что большую часть времени он создавал вокруг себя хаос.
Глеб сидел на кухне и нервно хрустел пальцами. Он посмотрел на вошедшую мать затравленным взглядом. Снежана внутренне подобралась. Ее ждал непростой разговор. Но она знала, что однажды его не избежать — и вот этот день наступил.
— Привет, сынок! — сказала Снежана. Она проскользнула к холодильнику, открыла дверцу и начала изучать содержимое. Она надеялась, что все-таки обойдется без разговоров. Не обошлось.
— Мам, — сказал Глеб глухо — так, будто у него в горле застрял комок. — Я хочу… мне нужно с тобой поговорить.
Снежана быстро посмотрела на сына, кивнула и продолжила изучать содержимое холодильника. Она не знала, что хочет там увидеть, она не была голодна — ей просто нужно было на чем-то сконцентрироваться. Она поймала себя на мысли, что долго держит дверь открытой и захлопнула ее. Снежана метнулась к тарелкам в сушилке и принялась их перебирать.
— Мам, я давно должен был тебе рассказать… Только ты не ругайся. Я не хочу тебя расстроить.
Снежана гремела тарелками, но, услышав отчаяние и безнадегу в голосе сына, усилием воли подавила свое волнение. Тяжело, но она взяла себя в руки. Она подошла к столу, выдвинула стул и села рядом с сыном. Нервничая, он сильно стучал ногой по полу. Снежана положила руку ему на колено, и он перестал.
— Я знаю, что ты хочешь мне сказать, — сказала Снежана. — Я твоя мать, и я тебя отлично знаю. Мне не нужно признание. Мне нужен ты. Ты — моя жизнь.
Глеб удивленно захлопал глазами. Щека дернулась: он попытался улыбнуться. Заблестели слезы, но сын потер глаза кулаками и посмотрел в сторону, пытаясь сдержаться.
— Ты знаешь? — сказал он со слезами в голосе.
— Знаю. Но что бы ты ни делал, кем бы ты ни был, ты мой сын, и я люблю тебя.
Глеб бросился к матери и крепко обнял ее. Тело его дрожало в беззвучных рыданиях. Снежана гладила его по голове и улыбалась. Последний раз она его обнимала вот так много-много лет, когда еще он был мальчиком, которому нужна была мама.
Она улыбалась.
Иван, кузнец, шел домой. По рукам разливалась приятная усталость. За день он намахался молотом и изжарился.
Он выковал решетку для очередной могилы. Ему нравилось, что получилось в итоге: не решетка, а настоящий железный сад. Он обвил железные прутья изящным плющом, тут и там впаял в ограду железные розы. Так хотела семья погибшего, а он только рад — в конце концов за это он и получает деньги. Покойник был музыкантом, из хорошей семьи, и родственники предпочли закопать тело в землю по древнему обычаю, а не сжечь, как это было принято. Они торопили его с заказом, а он и рад был занять руки.
Поделиться книгой: