Настоящая принцесса и Снежная Осень

Я кому сказала! — мощный голос тети Маши перекрыл многоголосый визг малыш­ни. — На скамейках сидеть запрещено!

А для чего тогда их тут поставили? — ис­кренне удивилась Лиза и тут же раскаялась.

По инструкции! — припечатала тетя Ма­ша и воздела швабру. Лиза и Лялька спорхну­ли с банкетки легче бабочек. Вся школа знала, что от тети Маши можно и по шее схлопотать, и потом жалуйся — не жалуйся, никто не зас­тупится.

А ну убрал ноги! Живо! — тетя Маша дви­нулась дальше со шваброй наперевес и согнала со следующей банкетки разлегшегося Костю Конрада. — В школе журналисты, а он тут кра­соту портит!

«Сейчас Костик ее испепелит», — испуга­лась Лиза, но дракончик, вместо того чтобы сверкнуть глазами, лишь скорбно вздохнул и по­корно поплелся прочь. Заболел, что ли?

Диктант на следующем уроке оказался, по счастью, недолгим и не очень-то сложным. Правда, мысли у Лизы все равно разбегались, да и Левушка уже просто изнемогал. Еще ведь целых три урока!

Собрав листочки с диктантом, Малина Ва­реньевна объявила:

А теперь займемся литературой. — Она раскрыла журнал. — Так, кто у меня должни­ки? Ефимов, начнем с тебя.

Вечно сонный Макс Ефимов воздвигся над партой и, запинаясь, начал:

Жуковский. Василь Андреич. Баллада. Крысы и епископ. То есть... это... Епископ и крысы.

«Опятькрысы!» — Лизапередернулась. Вот уж не везет так не везет. Мало того, что утром в подъезде было...

«Суд Божий над епископом», — обречен­но поправила Малина Вареньевна. Должников накопилось порядочно, и выслушав в третий раз мрачную историю о епископе, которого съели крысы, — а из всего Жуковского к сегодняш­нему дню почему-то все выучили именно ее, хотя были баллады и покороче, — Лиза заерза­ла. Левушка забыл о конспирации и сверлил ее глазами. Малина Вареньевна под аккомпанемент очередных крыс понаблюдала за ними и сжа­лилась:

Лизавета, будь добра, принеси мел из учи­тельской. А ты, Лев, сходи-ка намочи губку.

Очутившись за дверью, Лиза беззвучно вы­дохнула.

А... — начала она.

Т-с-с! — Левушка ухватил ее за рукав. — Пошли спрячемся и поговорим.

Куда? — едва слышно пискнула Лиза. Школьный коридор просматривался насквозь. Больше того, в нем и свет уже горел вовсю — наверно, потому что день выдался серый.

Но гном — он и в школе гном и, если надо, найдет надежное укрытие даже в чистом поле, Левушка потащил Лизу на самую верхнюю ле­стничную площадку перед чердаком. Вообще- то подниматься туда было запрещено, но взрос­лых поблизости сейчас не наблюдалось. Прин­цесса и ее верный паж спрятались за баррикаду из старых стульев и стали совещаться.

Ну и как тебе Паулина? — с места в карь­ер поинтересовался Левушка.

«Значит, не показалось», — подумала Лиза.

Паулина стала ужасно странная, — ос­торожно прошептала она. — Добрая какая-то. А вот этот дядечка при ней...

Я не верю в добрых Паулин, — отрезал Левушка. — Не бывает. А дядечка при ней ка­кой-то очень уж красивый. Как фаянс раскра­шенный... Лизка, чего от нас хотят?

Лиза поежилась. Не отвертишься. Хотят именно от нас. Таких совпадений не бывает...

И учти, Лизка, весь этот отбор много... многоступенчатый — сплошная туф... туфта! — от волнения Левушка даже заикаться начал. — Выберут тебя\ Ну, еще меня, может быть, но тебя — точно! А потом будет такое мероприятие, что мало не покажется! Потому что Паулина просто так не появится! Я знаю, в словаре это называется паранойя, но...

Я сейчас как раз об этом и думаю, — от­ветила Лиза. Голос получился замогильный. — Это что же будет-то? Левка! Погоди! Должны были еще Конрада вызвать!

Для ровного счета — конечно... — Левуш­ка задумчиво надул щеки. — Но мы же не зна­ем, для чего все это затеяли? И потом — ты ви­дела, он с утра не в себе. Может, с ним уже... гм... побеседовали,

Лиза вздохнула.

Может, Малине все рассказать, а?

«Зубы о камни они навострили, грешнику в

кости их жадно впустили...» — слышалось из кабинета литературы.

Очень долго придется рассказывать. И вряд ли она поверит... Есть идея, — сказал вдруг Ле­вушка. — Не нравятся мне эти списки. Вот что, Лизка, а давай попросим нас просто вычерк­нуть. Может, мы стесняемся, заикаемся и в об­морок падаем перед камерой. И вообще, скажу, что ты глухонемая, а я умственно отсталый. И посмотрим, что будет.

Лиза закивала. Хоть горшком назови, толь­ко в печку не ставь!

Главное — разработать хороший план. Я подумаю. А теперь, — Левушка подтолкнул ее к ступенькам, — иди за мелом и возвращай­ся первая, а то начнется...

Тс-с! — Лиза навострила уши и прижала палец к губам. — Там внизу кто-то. Давай пе­реждем лучше.

Они отползли подальше за мебельную бар­рикаду. Левушка пихнул Лизу локтем и вопро­сительно задрал брови — кто, мол, там?

Лиза прислушалась: директор! Прямо сюда поднимается! И с ним завуч! А если найдут?!

Давайте хоть здесь постоим, Ольга Вла­димировна, тут никто не услышит, — быстро говорил директор. — Запомните, пожалуйста, с ними надо вести себя любезнее. Еще любезнее. Это очень нужные люди.

Я вообще ничего не понимаю, Игорь Сер­геевич! — тонким плачущим голосом отозвалась завуч. — Они же ни вашу Марианночку толком не посмотрели, ни моего Кирюшу, а Шевченко от них вышла — вообще рыдала в три ручья. Вся школа гудит! Вы мне можете сказать, что они в эту Кудрявцеву вцепились?

Знаете что, Ольга Владимировна, заказ есть заказ, — оборвал директор. — Раз им нуж­на Кудрявцева — будет им Кудрявцева. За та­кие деньги пусть хоть насовсем ее забирают!

Лиза и Левушка переглянулись. Ничего себе!

Этот фильм пойдет за рубежом! Они уже и название придумали — « Наследница Пагани­ни»! И вообще, если мы прохлопаем такого спон­сора, попечительский совет школы мне голову оторвет! — громким шепотом кричал директор.

Это же документальное кино — какой из них спонсор? — удивилась завуч.

Да не из них, а из него\ — Директор чуть не затопал ногами от возмущения. — Вы что, не по­нимаете?! Это же мировая знаменитость! Он мил­лионер! Он же еще половину фестиваля оплачи­вает, и стипендии для лауреатов, и учебу им за границей, и еще я не знаю что! Нельзя его упус­кать — лишь бы он на этих музыкальных не рас­пылялся и на интернаты для слабовидящих! Он обещал школе свое имя дать, так что пусть Куд­рявцеву удочеряет, если ему приспичило!

То есть как удочеряет — буквально? — завуч ахнула.

Да хоть как! — прошипел директор. — Они позвонили, сказали, поменяли сценарий, якобы документальный, но на самом деле с сю­жетом — что вот он вернулся, а в родной школе талантливая девочка-сирота, и он дарит ей скрипку Страдивари, от сердца отрывает, ну и так далее!

Левушка безмолвно схватился за голову.

Лиза сидела ни жива ни мертва. В животе у нее сделалось холодно.

Значит, так, Ольга Владимировна, — ди­ректор взял себя в руки. — Вы пока ей ничего не говорите, завтра скажем, что идет третий ТУР> с утра должны прислать бумагу, что Куд­рявцеву берут на этот конкурс, обещали — она пройдет в финал как самая одаренная. А по­слезавтра он сам приедет и все посмотрит, то­гда и объявим. И запомните — что они скажут, то и делайте!

А он действительно у нас учился? — по­дозрительно уточнила завуч. — Я кого ни спро­шу, никто сказать не может, был такой маль­чик или не было. Может, проверить? Или Сера­фиме Спиридоновне позвонить? Ей хоть и за девяносто, а она всех по именам помнит.

Учился, не учился, какая разница! Все уже решено, — и директор несолидно, через сту­пеньку, помчался вниз по лестнице. Завуч, вздыхая, поспешила за ним.

Ой-й-й, — только и сказала Лиза.

Ну вот, что я говорил. — Левушка насу­пился. — Все еще гораздо хуже. Погоди реветь. Мы уже столько всего узнали, это хорошо. Зна­чит, запоминай.

Лиза шмыгнула носом и закивала. Все-таки здорово, когда есть верный паж.

Алгоритм такой, — шепотом провозгла­сил Левушка и поправил очки. — Больше ни­куда ни на какие собеседования ты не ходишь. И вообще не разговариваешь с незнакомыми людьми. Нигде. Ни на улице, ни в магазине. Вечером звони Филину и скажи ему про Пау­лину, хотя она, по-твоему, и добрая. Завтра при­дешь в школу с забинтованной головой и вся в зеленке и наврешь Малине, что на тебя на Лах- тинской упал балкон...

Лиза передумала возмущаться, потому что идея с зеленкой ей понравилась. Никто не ста­нет снимать зеленую пятнистую физиономию ни для какого кино. И можно вообще никуда не ходить, а сказать, что заболела. Ветрянкой. А про зеленку и Левушка расскажет.

Левушка что-то прикинул, покачал головой.

И вообще хорошо бы нам с тобой пойти тихонечко домой прямо сейчас, — продолжал он. — И позвонить Филину.

Следующий инглиш. Саблезубая, — вздох­нула Лиза. — Она нас уже видела.

Левушка решительно поднялся.

О! Вот с Саблезубой и начнем, — сказал он. — Перед инглишем подойдешь к ней и ска­жешь, что передумала. Просто передумала. В кон­це концов, имеешь ты право отказаться? Не пота­щат же тебя силком.

Лиза послушно поплелась в учительскую. Конечно, план у Левушки получился что надо, но... в носу все равно щипало, а к босоножкам как будто по пудовой гире привязали. Мел ей выдали мгновенно и прямо-таки с реверансами, хотя она чуть не наступила на чей-то выставленный на про­сушку зонтик. Прикрыв за собой дверь, Лиза рас­слышала, как секретарша и завуч жарко зашеп­тались про ее, Кудрявцевой, избранность.

А Малина Вареньевна ни Лизе, ни Левушке вообще никаких вопросов не задала. А ведь двад­цать минут ходить за мелом — это, наверное, не всякому удастся. Одноклассники учуяли нелад­ное, и на переменках Лиза отчетливо различала за спиной шепоток и смешки. Гадость какая -то!

Всю переменку перед английским Лиза в одиночестве уныло подпирала стенку в коридо­ре и сочиняла речь (Лялька к ней почему-то не подходила — держалась поодаль, надутая и за­реванная, а потом и вообще ушла на другой ко­нец коридора с Ниной-Резиной и о чем-то с ней зашушукалась.) Мысль о том, чтобы самой ис­кать Саблезубую, вызывала дрожь в коленках» Левушка маячил неподалеку и сверлил Лизу яростным взглядом из-за сверкающих очков. Часть коллег уже вернулась из столовой, доже­вывая на ходу, — длинная перемена неумоли­мо подходила к концу. Левушка многозначи­тельно показывал Лизе глазами на лестницу. Делать нечего!

Лиза поплелась вниз, но до учительской дой­ти не успела — Саблезубая, как по заказу, вы­плыла ей навстречу с журналом наперевес.

Ульяна Сергеевна... — робко начала Лиза.

Несмотря на гвалт, Саблезубая ее услыша­ла и очень удивилась:

Что тебе, Кудрявцева?

А можно... Пожалуйста... Список... Я не хочу... — заготовленная речь куда-то испарилась, как утренний туман. Одни клочки остались.

Что-о? — Саблезубая так поразилась Ли- зиной дерзости, что чуть журнал не уронила. Однако смысл сказанного дошел до Саблезубой мигом, и глаза ее кровожадно блеснули.

Все списки в сейфе у директора, с ним и разговаривай, — отрезала она. — И вообще, Кудрявцева, я не понимаю, что это ты кочевря­жишься. Другие бы на твоем месте спасибо ска­зали. — Саблезубая не стала уточнять, какие именно другие, демонстративно посмотрела на часы и зацокала наверх.

Лиза поспешила следом — и вовремя: гря­нул звонок, так что с Левушкой ей не удалось даже словом перемолвиться.

Саблезубая, видно, здорово разозлилась, что Ляльку не включили в список, — весь урок сви­репствовала, устроила Лизе показательную рас­праву и вкатила тройку, а потом пообещала на завтра контрольную по неправильным глаголам. Смотреть в сторону Левушки под испепеляющим взором Саблезубой Лиза побоялась, но на пере­мене взяла себя в руки и пошла к директору. Кабинет был заперт, и возле него толпились и несмело радовались одиннадцатиклассники — очередной урок Игорь Сергеевич отменил и куда- то уехал. А списки у него в сейфе...

Дальше школьный день пошел ничуть не лучше. Историк Иван Васильевич (по прозвищу, разумеется, Грозный) долго и занудно талдычил, что в прошлый раз половина класса писала про­верочную про крестовые походы новомодными гелевыми ручками, а надо шариковыми, и что у всех почерк, как курица лапой, особенно у Кон­рада, и что Конрад его огорчил и расстроил, по­тому что он, Грозный, уже хотел Конрада вы­двинуть на городскую олимпиаду по истории, а те­перь еще подумает, не задвинуть ли обратно.

Костя Конрад только молча сверкнул на Грозного глазами, потом отвернулся и стал смотреть в окно, на физкультурные брусья под мокрыми деревьями. Дракончик не заинтересо­вался, даже когда Грозный стал рассказывать дальше про крестовые походы, хотя в последнее время на уроках истории он обычно оживлялся и бомбардировал Грозного вопросами, ответы на которые знал явно только папа Конрад, в свои восемьсот лет помнивший Средневековье как нельзя подробнее.

Лиза про крестовые походы слушала впол­уха — голова была занята совсем другим, да и трясло ее так, что записывать все равно не по­лучалось. Кто такой этот миллионер? И почему журналисты в нее, в Лизу, вцепились мертвой хваткой? И что за дурацкий сценарий про бед­ную сиротку и доброго дядечку?!

Историк что-то вещал насчет крестовых похо­дов как массового явления, потом съехал на кре­стовый поход детей — был, оказывается, и такой, но про него слушать было ужасно тоскливо, пото­му что кончилось там все плохо, и вообще в Сред­ние века жилось несладко. Потому что детство кончалось очень рано. Практически сразу.

Конрад! — воззвал вдруг Иван Василье­вич, прервавшись на полуслове. — Может, со­изволишь послушать все-таки?

Костя с трудом оторвал мрачный взор от окна.

Итак, дети вашего возраста считались вполне взрослыми, — продолжал историк, рас­хаживая по классу. — В тринадцать лет... ну- ка, скажи мне, Олейникова, какие обязанности возлагались на детей в этом возрасте?

Замуж могли выдать, — томно протяну­ла длинная Олейникова, она же Нина-Резина, прозванная так за тугодумие и непрерывное жевание резинки. — И женить.

Масштабнее надо мыслить, Олейнико­ва, — покачал головой историк. — Могли вое­вать отправить. И на трон возвести. Так что это был серьезный возраст. Это вам легко живет­ся — вон, даже проверочные задней левой но­гой пишете.

А сейчас в нашем возрасте тоже все серьез­но, — неожиданно подала голос Спицына. —В ки­но уже можно сниматься. И в телесериалах, — она кокетливо поправила заколку с блестками.

С ума вы все посходили с вашим кино, — проворчал историк. — Объясняю: в Средние века тринадцатилетний — уже взрослый чело­век, даже имущественно, у него свой дом, скот, семья, слуги. В прошлом году у нас с вами шла речь про войско Александра Невского? — он обозрел класс.

Ну, — неуверенно промямлил кто-то.

Баранки гну. Сколько лет было большин­ству латников?

А что, тринадцать, что ли? — недоверчи­вым басом усомнился с последней парты здоро­венный троечник Мишка Агалаков.

Про битву Челубея и Пересвета слыша­ли? Так вот, и им было примерно по столько же. А еще в вашем возрасте детей могли отправить заселять новые земли. Вот возьмем хотя бы под­линную историю Гаммельнского Крысолова...

«Да что у нас, день крыс сегодня? — Лиза втянула голову в плечи, хотя вообще-то про ле­генду о Крысолове ей всегда было интересно. — Как будто одной Паулины для полного счастья не хватает!»

В легенде говорится, что Крысолову, мол, бургомистр не заплатил за истребление крыс, вот он и отомстил, увел маленьких детишек, только их и видели — то ли в горы, то ли в реку Везер. А на самом деле... Конрад, ты тоже по­слушай, может, еще одумаешься, блеснешь на олимпиаде! — рявкнул Иван Васильевич и по­стучал указкой по первой парте. — Оболгали Крысолова. Недавно немецкие ученые выясни­ли, что когда-то в тринадцатом веке ходили по Пруссии королевские вербовщики, набиралр1 отряды добровольцев, заселять новые края, — там, где сейчас Польша. — Историк развернул­ся к карте и потыкал указкой в желтенькую Польшу. — Один такой пришел в город Гам- мельн двадцать шестого июня тысяча двести восемьдесят четвертого года, — Грозный, как обычно, со смаком отчеканил точную дату — мол, где уж вам запомнить! — а потом с отря­дом погрузился на корабль, да и попал на Бал­тийском море в бурю и потонул. — Указка нази­дательно переползла на синеву моря, — А в отря­де по тогдашним временам были вполне взрослые люди — ну, не тринадцать, так четырнадцать- пятнадцать лет им было точно.

А чего они из дому ушли? — вдруг спро­сил доселе безучастный Костя.

Это уж тебя надо спросить, Конрад, — съязвил историк. — Чего вашему брату дома не сидится — на приключения тянет?

Конрад шумно вздохнул и опять демонстра­тивно уставился в окно.

«Вот уж чего-чего, а приключений нам и так хватает, — мрачно подумала Лиза. — Выше крыши. Может, поспорить с Левушкой, что и на биологии про крыс будет?»

Но биология началась вообще не с млекопи­тающих, а с разгула стихии. Новая биологиня Елена Павловна была молода и полна нерастра­ченных сил, и за сентябрь оказалось, что она еще посвирепее Полины Петровны и гораздо вреднее, так что ее прозвали Евглена Зеленая. В начале урока Евглена самумом пронеслась по классу и проверила у всех девочек уши на пред­мет сережек и пальцы на предмет колечек.

2 Настоящая принцесса и снежная осень

Вдруг журналисты придут, а тут такое безобразие! — разорялась она. Лиза лишний раз порадовалась, что мамино сапфировое колечко из радингленской сокровищницы осталось дома, в шкатулке.

Болотина, я кому сказала, снять все ук­рашения и убрать в пенал! Что у тебя там на шее? — командовала Евглена Зеленая, с кото­рой, надо сказать, украшений-то свисало нема­ло. — Шевченко, иди умойся, смотреть на тебя страшно! Журналисты придут, решат, что у нас тут не школа, а дискотека или что похуже!

Лялька вздохнула и побрела смывать с рес­ниц водостойкую французскую тушь, выкра­денную у маменьки.

А это что такое? Отвечай, я тебя спраши­ваю! — биологиня зависла над съежившейся Алисой Спицыной и тыкала пальцем в парту, будто гадюку увидела. Все, разумеется, стали оборачиваться и даже повскакали с мест.

Гадюки на парте не было — перед Спицыной лежала толстая тетрадка, а во всю обложку целовалась парочка из какого-то модного кино. У Спицыной все тетрадки были с парочками.