Огонь души

Селену всегда поражали знания и мудрость матери. Казалось, Мера знает все, что вообще можно было знать о рождении и жизни. Она знала травы, которые помогали зачать бесплодным женщинам, она знала мази, предохраняющие от оплодотворения, она знала лунные циклы и дни, благоприятные для зачатия и родов, она знала, какой амулет лучше всего защитит неродившегося ребенка, она даже умела делать аборты женщинам, которым нельзя было иметь детей, не причиняя при этом вреда их здоровью. Как раз сегодня Селена наблюдала, как Мера ввела бамбуковую лучину в лоно женщины, чье здоровье было настолько хрупким, что она не перенесла бы родов. Бамбуковая лучинка, объясняла Мера, вводится в зев матки, там впитывает в себя влагу тела беременной женщины и при этом вытягивается так, что зев открывается.

Роженица, которой Мера и Селена в этот вечер помогали на последней стадии схваток, была молодой женщиной. В прошлом году она перенесла три выкидыша и уже потеряла всякую надежду родить ребенка. Ее молодой муж, шатерщик, мечтавший о сыне, который позже мог бы продолжить его дело, подвергался нападкам братьев, требовавших, чтобы он развелся и взял себе новую жену.

Вот почему молодая женщина на втором месяце беременности пришла к Мере. Она боялась потерять и этого ребенка. Это была ее последняя надежда. И Мера зашила зев матки и предписала молодой женщине постельный режим на всю зиму и весну.

И вот девять месяцев позади. Молодая женщина лежала на кушетке, а рядом, взволнованный и испуганный, сидел ее муж, шатерщик.

— Сейчас мы должны быть внимательными, — сказала тихо Мера, — держи лампу ровно, дочка. Мне нужно разрезать нить.

Каждое слово, произнесенное Мерой, каждое движение, сделанное ею, запечатлевалось в памяти Селены. С трех лет, едва она только научилась отличать целебный лист мяты от смертоносного листа наперстянки, Селена работала бок о бок с матерью. Также и в этот вечер, с того момента, как они прибыли в дом шатерщика, Селена помогала во всех приготовлениях. Она зажгла святой огонь Исиды, накалила медные инструменты, чтобы изгнать злых духов болезни, помолилась Гекате, богине, помогающей при родах, попросила ее защитить эту молодую мать, и, наконец, расстелила простыни и тряпки, которые должны были принять новорожденного.

Затем, тщательно вымыв руки, Селена принялась за работу. Ее четко очерченное лицо казалось высеченным из черного и коричневого камня. В то время, как женщина, стеная, судорожно хватала мужа за руки, Мера твердой рукой провела длинные щипцы над складкой спекулума и поймала конец нитки медным зубчиком. Она взяла длинный нож и на секунду остановилась.

Матка шевелилась, как живой организм. При каждом сокращении головка ребенка упиралась в закрытый маточный зев. Роженица вскрикнула и попыталась приподнять бедра. Селене пришлось несколько раз передвигать лампу. Она твердо держала спекулум для матери. Всего лишь тонкая перегородка мягкой плоти отделяла острый нож от нежной головки неродившегося младенца.

— Держи ее крепко и спокойно, — велела Мера бледному супругу, — сейчас будем резать. Ждать больше нельзя.

Сердце Селены готово было выскочить из груди. Сколько бы раз она ни присутствовала при родах, она никогда не смогла бы воспринимать это как что-то обыденное. Каждые роды проходили по-разному, каждый раз возникали свои сложности, и каждый раз она воспринимала их как некое чудо. Этот ребенок мог задохнуться во чреве матери, умереть в напрасных усилиях на пути к жизни.

Весь город за пределами дома шатерщика безмолвствовал в жаркой летней ночи. Жители цветущего торгового города Антиохии спали, многие из них — на крышах домов, в то время как Мера, египтянка-целительница, выполняла свою повседневную работу, в которой было столько от сотворения чуда.

Взгляд молодого супруга застыл от страха. Лоб его покрылся капельками пота. Селена улыбнулась, чтобы подбодрить его, и осторожно коснулась его руки. Иногда при родах мужчины страдают так же сильно, как их жены, они испытывают глубокое потрясение и вместе с тем чувствуют себя беспомощными перед лицом этой величайшей тайны. Селене не раз приходилось видеть, как мужчины, присутствовавшие при родах, теряли сознание, большинство же предпочитало ждать за дверью, лучше всего — в обществе друзей. Этот молодой человек был хорошим мужем. Конечно, он был напуган, и ему явно хотелось убежать прочь отсюда, и все же он оставался со своей женой и пытался хоть как-то помочь ей в этот трудный час.

Селена еще раз слегка коснулась его руки, чтобы утешить. Он взглянул на нее, судорожно сглотнул и кивнул.

Взгляд Меры был спокоен. Она держалась прямо, ее грудь едва поднималась и опускалась при дыхании. Одно неверное движение ножом — и все пропало.

Вдруг на одно мгновение матка расслабилась, и она увидела, как головка ребенка двинулась назад. Быстрым движением она перерезала нить.

Женщина вскрикнула. Мера быстро убрала инструменты и приготовилась принимать роды. Селена подошла к кровати, опустилась на колени и приложила ко лбу молодой женщины влажное полотенце. Теперь схватки повторялись так часто, что едва ли оставалось время перевести дух. Селена положила голову женщины к себе на колени, закрыла глаза и вызвала огонь. Она не могла произнести утешающие и подбадривающие слова — она не обладала даром мягкой успокаивающей речи, которой владели другие целительницы. Но в молчании за нее говорили ее руки. Ее длинные холодные пальцы излучали силу и спокойствие.

Женщина издала последний дикий крик, и в то же мгновение ребенок выскользнул прямо в ждущие руки Меры. Здоровый мальчик, который тут же начал кричать. Все облегченно засмеялись, тише всех — супруг, который нежно обнял свою жену.

Лишь со второй стражей Мера и Селена вернулись домой. Вернувшись в свой дом, Мера сразу же подошла к шкафу, чтобы налить себе чего-нибудь попить, а Селена пошла мыть инструменты и наводить порядок в их травяной аптеке.

Она была усталая, но возбужденная. Разбирая спорынью и морозник, она думала совсем о другом: в мыслях она перенеслась в роскошную виллу в верхней части города, где в этот день Андреас, врач, совершил чудо.

Она представляла его себе ясно и отчетливо, так, будто он стоял перед ней в свете лампы: вьющиеся темно-каштановые волосы, мягко спадавшие на лицо, золотая кайма на тунике, мускулистые ноги, сильные руки. Снова видела она перед собой серо-голубые глаза, выражение которых так плохо вязалось с его лицом. И она спрашивала себя, что могло с ним случиться, что сделало его таким суровым.

Селена бросила взгляд на мать, хлопотавшую у шкафа, и задумалась, стоит ли ей говорить об Андреасе. Она так много хотела знать. Новые, неведомые ей чувства шевелились в ее душе и смущали ее покой. Она не могла понять, отчего ей никак не удается сосредоточиться на работе. Как ни старалась она направить свои мысли на инструменты, красивое лицо греческого врача все время вставало перед ее глазами.

Селена до сих пор ни разу не сталкивалась напрямую с мужчинами. Конечно, она помогала Мере и тогда, когда та пользовала мужчин, но этим ее контакты с особами противоположного пола и ограничивались. Мальчики ее квартала не замечали ее. Она была симпатичной, но чтобы разговаривать с нею, нужно было обладать немалым терпением, а это им было не по силам.

Селена видела, как ее мать налила себе что-то из кувшина в кубок и выпила. Мера все знает, думала Селена. Не было такого, чего бы ее мать не знала или не смогла бы объяснить. И все же…

Селена никогда не слышала, чтобы ее мать говорила о любви, о мужчинах или о замужестве. Она рассказывала маленькой Селене о ее отце, рыбаке, который погиб во время кораблекрушения еще до того, как она родилась. Но кроме того, Мере нечего было сказать на эту тему. Иногда мужчины проявляли интерес к Мере — они приходили в дом с подарками. Однако Мера дружелюбно, но твердо отвергала их всех.

Селена начала полировать вымытые инструменты. Вообще-то она об этом никогда не думала. Если она и размышляла о будущем, то всегда представляла себе, что будет жить так же, как Мера: скромно, уединенно в маленьком домике, занимаясь травами и больными.

Заворачивая инструменты в мягкое полотенце и складывая их на место, Селена спрашивала себя, женат ли Андреас, живет ли он один в этом большом доме.

Как терпеливо он ждал, когда она говорила! Ни разу не закончил он предложение за нее, как это делали другие, ни разу не почувствовала она, что он не принимает ее всерьез. Красивое имя — Андреас. Как хотелось бы ей произнести его вслух, чтобы почувствовать на языке его вкус. Селена знала — когда она ляжет в постель, то долго не сможет заснуть в этот вечер, она будет лежать и заново переживать каждое мгновение сегодняшнего дня.

В тени алькова, там, где они обычно готовили еду, наблюдала Мера за дочерью, потихоньку прикладывая кувшин к губам. Потом она вытерла рот тыльной стороной ладони, поставила кувшин и закрыла глаза. Она почувствовала, как сильное лекарство разлилось по венам, и уже заранее знала, какое облегчение оно ей принесет. «Боль отступит, и еще одну ночь я смогу провести спокойно», — думала Мера.

Но сколько мне еще осталось, продолжала размышлять Мера, ставя кувшин в тайник. Скоро придется увеличить дозу, и тогда она уже не сможет скрывать свою болезнь от Селены.

Ветер, завывавший на пустынных улицах, напомнил Мере о той ночи почти шестнадцать лет назад, когда ветер принес к ней в дом беженцев, которые пришли неизвестно откуда. Все чаще в последнее время вспоминала она те дни, и знала почему: те сны вернулись, те жуткие кошмары, которые тревожили ее сон в первые дни после того, как ей удалось бежать из Пальмиры, — сны о солдатах в красной форме, что врываются в дом, хватают Селену и уводят ее в ночь. Иногда Мере снилось, что они убили девочку, иногда они исчезали вместе с ней в непроглядной тьме. Всякий раз Мера просыпалась от ужаса, с бешено колотящимся сердцем, вся мокрая от пота.

Много лет назад сны прекратились, и она забыла о них, но теперь они вернулись, сны, казавшиеся такими реальными, что Мера боялась засыпать.

Что же они значат? Почему они вернулись после такого длинного перерыва? Может быть, причиной был приближающийся день рождения Селены, день, когда она перешагнет порог, отделяющий жизнь взрослого человека от детства?

Может быть, сны были предостережением богов? Если да, то от чего они предостерегали?

Стоя в темноте алькова в ожидании, когда же подействует лекарство, Мера размышляла о себе и своей жизни.

В свои пятьдесят один она была высокой и стройной, красивой женщиной, хотя жизнь и не щадила ее. Она была тяжелой, эта жизнь, полная странствий, когда ей приходилось кочевать с места на место и все время осваиваться в новых городах, где она находила лишь мимолетную любовь в объятиях мужчин, чьи имена она уже давно не помнила. Почти всю свою тяжелую жизнь ломала она голову над тем, в чем же состоит ее предназначение, и ждала, когда же откроет ей богиня, почему призвала она Меру стать целительницей, избавляющей от страданий душу и тело.

Почему ей был доверен этот ребенок? Может быть, вся ее жизнь была только подготовкой к тому, чтобы вырастить эту сироту. И сама Селена была окружена тайной, разгадать которую даже Мера, такая мудрая и опытная, не могла.

Скудным было ее имущество, завещанное девочке, которое Мера взяла с собой из домика в Пальмире: кольцо, локон убитого римлянина, кусочек покрывала, в которое был завернут ее брат-близнец. Вот и все, что могло бы хоть как-то помочь установить личность девочки.

Но что за всем этим стояло, Мера не в силах была разгадать. И все же она хранила эти реликвии до того дня, когда сможет передать их Селене, и тогда девочке уже самой придется искать ответы на все вопросы.

В надежном месте — в маленькой шкатулке — лежала роза из слоновой кости. Много лет назад в городе Библ Мера получила ее в качестве платы за лечение от одного благодарного пациента. Эта роза была величиной со сливу, настоящее произведение искусства, вырезанное из лучших пород слоновой кости. Внутри она была полая, вот там и хранила Мера кольцо, локон и кусочек покрывала. В течение всех этих лет она не раз вынимала розу из шкатулки, чтобы показать Селене, какое у них есть сокровище. Однако, когда Селена захотела знать, что хранится внутри розы, Мера ответила, что она узнает об этом, когда станет постарше, в день своего шестнадцатилетия, в день, когда она, как это принято, пройдет через обряд посвящения в женщины.

Что я скажу ей в этот день? — думала Мера, глядя, как Селена ставит на место ящик с лекарствами. Придется сказать ей правду о том, что я ей не родная мать.

И снова в памяти Меры всплыла та ночь, почти шестнадцать лет назад. Поспешное бегство из хижины, которая пять лет служила ей домом. Как она упаковала в ящик все самое необходимое: травы и лекарства, инструменты и свитки с магическими заклинаниями, как отправилась на север с ребенком в корзине, притороченной к седлу старого осла. Это было долгое и утомительное путешествие в одиночестве и страхе. Она петляла, чтобы замести следы на случай, если их будут преследовать солдаты в красной форме; в городах и оазисах останавливались они только затем, чтобы немного передохнуть, а потом снова трогались в путь. Она старалась держаться караванов, что двигались на запад, она делила воду с жителями пустыни, молилась в святхилища чужих богов, пока не добралась до цветущего города Антиохии, раскинувшегося в зеленой долине реки Оронто. Здесь наконец звезды сказали ей, что их странствия окончены, здесь ребенок будет в безопасности.

Так и было. Почти шестнадцать лет Селена была здесь в безопасности, она росла и училась у Меры, наполняя ее одинокую жизнь нежной любовью.

Теперь все это скоро закончится. Времени осталось мало, гнетущее чувство усилилось при мысли об этом. Через несколько дней состоится первый праздник — самый значительный в жизни любой девушки, когда она снимает детское платье, облачается в столу, длинное одеяние взрослой женщины, и приносит локон девичьих волос в жертву богам, оберегающим домашний очаг.

Обычно обряд облачения заканчивался большим праздником в присутствии друзей и родственников. Селене же предстоял дополнительный ритуал. В первую ночь полнолуния после ее дня рождения, через двадцать восемь дней, как подсчитала Мера, Селена вместе с матерью поднимется в горы и будет там посвящена в высшие тайны.

Мера научила Селену всему, что знала о врачевании — древней науке, которая передавалась из поколения в поколение, от матери к дочери. Теперь же Селене предстоит пройти через ритуал, который откроет ей высшие тайны, подобно тому, как прошла через это и сама Мера много лет назад в египетской пустыне. Недостаточно было просто знать травы и их применение. Мудрая женщина должна стать частью духа богини, которой ведомы все тайны целительства.

«Ничто не сможет помешать посвящению. Даже моя смерть», — подумала Мера.

Она закрыла глаза и попыталась вызвать образ огня души, чтобы ускорить действие опиума. Но она была слишком напряжена, и ее мысли слишком были заняты земными заботами. Она беспокоилась за Селену и ее будущее. Она знала, что смерть уже не за горами, очень скоро она умрет. И останется Селена совсем одна на свете. Готова ли девочка к этому? Как выживет этот ребенок, который все еще боится говорить?

Когда Селена родилась, язык у нее не двигался, так как он сросся с гортанью. Селене было уже семь лет, когда Мера нашла врача, который был достаточно образован, чтобы решиться на сложную операцию и освободить язык. До того дня Селена вообще не говорила, но даже после помощи врача ей с трудом удалось научиться говорить. Дети смеялись над ней, а у взрослых не хватало терпения выслушивать ее до конца, так что в результате она так и не научилась нормально говорить, и все старания Меры пошли насмарку. Внешний мир безжалостно уничтожил то немногое, чему Мера научила девочку. Вот так и получилось, что и сегодня, за двадцать дней до своего шестнадцатилетия и вступления во взрослую жизнь, Селена все еще мучительно страдала от своей робости и застенчивости.

«Святая Исида, — молилась Мера, — позволь мне пожить еще немного, не призывай меня к себе, пока я не передам Селене силу своего духа. Дай мне время, чтобы ввести ее в мир женщин, в мир самостоятельной жизни. И еще я прошу тебя, святая Исида, не допусти, чтобы она утратила свою невинность до дня посвящения в высшие тайны…»

Лицо Меры омрачилось при воспоминании о том, в каком возбуждении вернулась в этот день Селена из города. Корзина у нее в руке была не та, с которой она ушла утром, да и белены там было гораздо больше, чем она могла купить на те деньги, которые у нее были. Селена рассказала какую-то запутанную историю о мужчине, которого лягнул осел, о состоятельном греческом враче и чудесном исцелении. Никогда прежде не видела Мера свою дочь в таком возбуждении.

— Сн-начала он н-нагрел инструменты в огне, — выдавила из себя Селена, — а еще он пом-мыл руки, прежде чем приступать к операции.

— Ну хорошо, — заинтересовалась Мера. — А этот огонь, он был из храма? Ведь не всякий огонь помогает. Ты говоришь, там не было никаких курений? Какие же амулеты вложил он в повязку? Какие молитвы он прочитал? Какие боги присутствовали в комнате?

Мера была убеждена, что даже самый лучший врач, не заручись он поддержкой богов, ничего не добьется. А нож? Зачем ему понадобился нож? Конечно, если вскрывать нарыв или снимать шов с зева матки — тогда другое дело. Но вонзить нож в человеческую плоть! — какая дерзость, какое кощунство. Мера полагалась на травы и заговоры, но вонзать нож в человеческое тело — это делают только шарлатаны и глупцы, жаждущие славы.

Выйдя из алькова, чтобы отправиться спать, она опять вспомнила лицо Селены, каким оно было, когда та говорила о греческом враче. Это было совсем новое выражение лица, какого Мера никогда прежде не видела, и мысль об этом вновь напомнила Мере, что время не терпит. Селена должна прийти к посвящению с чистой душой, чистым сердцем и чистым телом. Ничто не должно отвлекать ее, ни одна мысль о плотских радостях. Пост, молитва и медитации предшествуют ритуалу, чтобы девочка смогла достичь высшего сознания. Придется особенно тщательно оберегать Селену в эти оставшиеся двадцать восемь дней.

Устало вздохнув, Мера вытянулась на своей циновке. Это был долгий день. Утром она вправила сломанную руку жене торговца рыбой и наложила шину. Это была правая рука, как это часто случается у женщин. Женщина утверждала, что сломала руку, упав с лестницы, но Мера знала правду: руку она сломала, подняв ее для защиты от разбушевавшегося мужа. Сколько раз уже Мера лечила такие травмы.

После жены торговца рыбой ей пришлось вскрывать нарыв, затем промывать воспалившееся ухо, а после обеда делать аборт. И все это сегодня она делала одна, без дочери, чье отзывчивое сердце вот уже в который раз побудило ее, забыв обо всем на свете, броситься на помощь к совершенно незнакомому человеку.

Селена чувствовала себя обязанной помогать каждому пострадавшему, встретившемуся ей на пути, независимо от того, насколько целесообразны ее усилия. Когда она была еще совсем маленькой, она приносила домой больных животных, строила им домики и выхаживала их прежде чем отпустить на волю. А потом она укладывала своих кукол в маленькие кроватки и перевязывала им руки и ноги. Откуда у Селены возникла эта идея о доме, в котором больные жили бы все вместе, Мера не знала.

Мера уставилась в темноту, и в этой темноте она видела свое будущее — смерть. А я думала, что у меня еще впереди годы. Но судьба распорядилась иначе.

Опухоль на боку, появившаяся неожиданно и довольно быстро выросшая, напомнила Мере о бренности бытия и о том, что человек смертен. Прежде жизнь текла спокойно, как река, сейчас же время будто сжалось, казалось, дни понеслись так же стремительно, как воды бурного горного ручья.

Нужно пойти в храм и расспросить оракула, подумала она. Я должна знать, какое будущее готовят Селене звезды.

3

Они сидели в таверне на одной из портовых улиц увеселительного квартала Антиохии, где проститутки вывешивали над своими дверями красные фонари, чтобы прибывающие моряки знали, что двери этих домов для них открыты.

Андреас и капитан Насо заняли место в углу таверны, в стороне от пьяных гуляк, и смотрели на двух обнаженных танцовщиц, двигавшихся на сцене под звуки флейты и цимбал. Андреас наблюдал за представлением без особого интереса. Хотя для него, врача, обнаженное женское тело не представляло ничего таинственного, подобные откровенные сцены обычно не оставляли его равнодушным. Во время путешествий Андреас не раз бывал в обществе танцовщиц. И все же в этот вечер, как он ни старался, он не мог отдаться царившему вокруг веселью. Он не мог выкинуть из головы девушку с рыночной площади.

Большей частью в таверне толпились моряки — шумная, любящая выпить орава матросов; одни из них только вернулись из долгого плавания, другие как раз собирались в путь и теперь кутили здесь напоследок. Со всех частей света прибывали они в богатый портовый город Антиохию, мужчины, которые умели сочинять самые невероятные истории. Мужчины с огромными желаниями, но скромными потребностями. Это были люди без дома, люди, отвергнутые всеми, но именно среди них чувствовал себя Андреас как дома. Именно поэтому искал он общества угловатого, почерневшего на солнце Насо, который славился своим носом, по слухам, самым большим в Сирии. Трижды за последнее время заключали Андреас и Насо свой необычный контракт, и в этот вечер они встретились в таверне, чтобы обсудить условия четвертого.

Капитан опорожнил кувшин и потребовал еще один. Насо заметил, что Андреас, как обычно, все еще сидел с первым кувшином пива, да и от того едва пригубил. Несмотря на долгое знакомство и множество приключений, пережитых вместе, молчаливый врач оставался для капитана загадкой.

Он не имел ни малейшего представления о том, что заставляло Андреаса снова и снова отправляться в море. Казалось, будто какая-то неведомая сила гонит его, вынуждает его делать это. Трижды за последние годы Насо был свидетелем такого странного поведения. Врач запирал свой дом, отказывался от всех пациентов, чтобы отправиться в плавание к далеким берегам на корабле Насо. Здесь он бывал по-прежнему замкнут и молчалив, и лишь какая-то неведомая затаенная страсть читалась в его глазах. Неделями стоял он, почти не двигаясь, на палубе, устремив взгляд вдаль, всегда в стороне, всегда в одиночестве, он даже никогда не участвовал в трапезе команды. И всегда в тот момент, когда Насо уже начинал беспокоиться, как бы Андреас не прыгнул за борт, наступала перемена. Андреас вдруг становился общительным, много говорил, обедал вместе со всеми и под конец возвращался домой, будто очистившись изнутри.

И теперь его снова сжигала изнутри та самая лихорадка. Насо видел это. Он знал это выражение лица, и он видел его в Александрии, в Библе и в Цезарее, в тех портовых городах, где останавливался странствующий врач. Услышав в прошлом году, что Андреас купил дом в Антиохии, Насо решил, что теперь его друг остепенится, успокоится, что он женится и создаст семью.

Но сейчас, всего лишь несколько месяцев спустя после покупки нового роскошного дома, Андреас снова здесь, в гавани, в поисках корабля, который увезет его к далеким берегам.

Насо никогда не приходило в голову спросить о том, какая сила вновь и вновь гонит его в море. Он знал выражение, бывшее в ходу у врачей: «Врач, исцели себя сам», но подозревал, что эту рану не излечить мазями и бальзамами.

— Мы выходим в море на рассвете, с отливом, — заметил Насо, когда девушка принесла ему новую порцию пива. Он взял с тарелки одну колбаску, завернул ее в хлебную лепешку и затолкал ее в рот. — На этот раз мы пойдем до Геркулесовых столбов и дальше. Это тебя устроит, Андреас?

Андреас кивнул. Конечная цель плавания была ему всегда безразлична, важно было само плавание. Он сказал своему рабу Малахусу, что на этот раз, возможно, будет отсутствовать полгода. Малахус, которому была хорошо знакома странная потребность господина время от времени выходить в море, будет в его отсутствие присматривать за домом.

— Ты не хочешь развлечься? — спросил Насо, который уже сделал свой выбор. — Пройдет много времени, прежде чем мы снова увидим женщин.

Но Андреас только покачал головой. В этот вечер его интересовала только одна женщина, точнее, девушка. Девушка с дефектом речи, которая привела к нему в дом торговца коврами.

Потирая лоб, Андреас огляделся в таверне, пытаясь прогнать мысль о девушке.

«Почему?» — думал Андреас. В своих путешествиях он встречал много женщин, но ни одна из них не производила на него такого впечатления, как эта девушка, еще почти ребенок.

Потому что она другая, ответило его сердце, а разум возражал: нет. В основе своей женщины все одинаковы. Он знал это как врач и как мужчина.

— Вон та положила на тебя глаз, — заметил Насо и подтолкнул Андреаса.

Андреас поднял глаза и увидел в дальнем конце зала молоденькую проститутку, которая рассматривала его с нескрываемым интересом. Она была довольно высокой для женщины, у нее была белая кожа, черные как смоль волосы и алые губы. Она напомнила ему о…

— Ну доставь же себе удовольствие, — подзадоривал Насо, жуя вторую колбаску.

Андреас опустил взгляд. Воспоминание о красивых зовущих губах не отпускало его. Как же ее имя? Как ее звали?

Когда он опять поднял глаза, то увидел проститутку, которая протискивалась сквозь толпу, с улыбкой отбиваясь от тянущихся к ней рук. Насо сразу заметил жадный блеск ее глаз, она определенно знала, что здесь ее ждет богатый улов. Такие мужчины, как этот врач, с ухоженными руками и благородным лицом, — редкие гости в этой части города.

Андреас наблюдал за девушкой, но, увидев ее поближе, был разочарован. Белая кожа оказалась ненастоящей — всего лишь толстый слой рисовой пудры, тонкие губы намазаны красной помадой, чтобы придать им пухлость, которой они не обладали. Андреасу было достаточно одного взгляда, чтобы увидеть всю ее прежнюю жизнь — тяжелый труд и дурное обращение — и оценить ее будущее. Ужасная болезнь подтачивала ее изнутри. «Знает ли она, — спрашивал он себя, — как коротка ее жизнь? Знает ли, что дни ее сочтены?»

Девушка уже было задрала платье, чтобы сесть голым задом ему на колени, но Андреас тут же встал, сухо попрощавшись с капитаном, и сказал:

— На рассвете я буду на корабле.

Обескураженной девушке он сунул в руку золотую монету, первую в ее жизни.

Ночной воздух был горячим и тяжелым. Стояло лето, и воды Оронто лениво катились к морю. Андреас огляделся. Фонари и факелы в дверях и окнах освещали улицу. Андреас натянул на плечи тогу и отправился в путь вдоль реки, и, так как знал по опыту, что лучше избегать темных мест, держался освещенных и оживленных улиц. Он знавал гавани многих торговых городов Римской империи — они везде были одинаковыми.

Андреас погрузился в размышления. Беспокойство опять охватило его. На этот раз раньше, чем прежде. Раньше он мог жить два-три года до того, как в его крови накопится ад, который должен быть смыт солеными водами моря. На этот раз не прошло и года с его последнего плавания. И виной тому — эта девушка.

Когда она ушла, а торговца коврами унесли в домик для рабов, к своему изумлению и досаде Андреас понял, что не может забыть девушку. В этот день, когда она стояла перед ним, такая красивая и робкая, и мучительно боролась за каждое слово, Андреас был тронут. Но он закалил себя с годами и не позволял себе нежных чувств. Твердость — это безопасность. Чувства всегда несут в себе угрозу спокойствию духа. Вот почему он хладнокровно позволил ей уйти, а на следующее утро послал Малахуса отыскать Насо.

Не будь Насо в городе, его устроил бы любой другой капитан, главное, чтобы его корабль отплывал в дальние дали. Но, к счастью, Насо был в Антиохии и собирался на следующий день отправляться к британским берегам. И на рассвете Андреас будет на этом корабле.

Внезапный вопль, за которым последовали громкие крики, вывел его из раздумий. Обернувшись, он увидел человека, выбегающего из переулка.

— Помогите! — крикнул он и вцепился в запястье Андреаса рукой, перепачканной кровью. — Мой друг ранен. Он истекает кровью.

Андреас бросил недоверчивый взгляд через плечо мужчины и увидел в конце переулка, в тени, мужчину, лежавшего на земле, который прижимал руку к кровоточившему уху.

— Что случилось? — спросил он.

— На нас напали. Мы с другом хотели сократить путь, и тут они напали на нас. Они отрезали ему ухо.

Андреас посмотрел мужчине в лицо, серое от ужаса, затем на человека, лежавшего в луже крови на дороге. Только хотел отвернуться, и вдруг снова увидел перед собой заикающуюся девочку, умоляющую прохожих помочь раненому незнакомцу.

— Я врач, — сказал Андреас, поддавшись импульсу, — посмотрим, могу ли чем-нибудь помочь.

— Да благословят тебя боги за это! — крикнул мужчина и побежал вниз по переулку. Андреас присел рядом с пострадавшим и увидел, что незнакомец тяжело ранен.

— Успокойся, приятель, — сказал он. — Я врач. Я тебе помогу.

И тут мужчина, который все еще стоял, сказал тихим угрожающим голосом:

— Я тебе сам помогу. Теперь будешь делать то, что я тебе скажу.