Огонь души

Андреас взял инструмент, похожий на сверло, что-то подобное Селена и ее мать использовали, чтобы разжечь огонь.

— Малахус, — приказал он рабу, — подержи мне его, пожалуйста.

Изумленная Селена наблюдала за спокойными, уверенными движениями рук врача, который работал, прерываясь время от времени, чтобы Малахус мог промыть рану водой. Наконец Андреас выпустил инструмент из рук.

— Вот она, песчинка, которая могла его убить или парализовать на всю жизнь, — сказал он.

И Селена увидела ее. Зажатая между костью черепа и мозгом, как в гнезде, лежала песчинка — семя злого духа, попавшее в копыто осла. Девушка была поражена. Когда Мере приносили пациентов с подобными повреждениями, она обычно накладывала на рану компресс — кашицу из опия и хлеба, читала молитву, давала больному амулет и отправляла обратно. Большинство пациентов с подобными ранами умирали.

Селена напряженно ожидала — неужели она станет сейчас свидетельницей чуда?

Андреас взял инструмент, похожий на лопаточку, ввел его осторожно под череп и приподнял кость, давившую на мозг. Мужчина сразу же глубоко вздохнул, на его лице появился румянец, дыхание стало глубже.

Андреас сосредоточенно работал. Его лицо казалось суровым из-за глубокой складки, образовавшейся между сдвинутыми бровями.

Плотно сжатые губы, крупный нос с горбинкой, строгий овал, подчеркнутый темной бородкой, — во всем его облике чувствовалось необычайное напряжение. Про себя Селена решила, что ему, наверное, лет тридцать, хотя на висках Андреаса уже появилась первая седина.

Он вытащил песчинку, ничего не задев, и все же из раны тут же хлынула кровь. Не обращая на это никакого внимания, Андреас спокойно продолжал работать, по-прежнему сохраняя молчание. Его лицо было серьезно, но вместе с тем в нем не было ни тени страха, хотя Селене все время почему-то казалось, что он вот-вот бросит инструменты и скажет:

— Нет, здесь уже ничего нельзя сделать!

Однако Андреас действовал четко и сосредоточенно, сконцентрировав все свое внимание, все свои силы, всю свою энергию на пациенте.

Постепенно кровотечение уменьшилось, и Андреас отложил инструменты. Он промыл рану вином, заполнил щель растопленным пчелиным воском и стянул кожу по краям раны. Затем, помыв руки, он сказал Селене:

— Если в течение трех дней он придет в сознание, то будет жить. Если нет, то умрет.

Всего одно мгновение смотрела Селена ему в глаза. Как ей хотелось найти слова, чтобы ясно и четко сформулировать все те вопросы, которые роились в ее голове.

Вдруг мужчина на кушетке закричал и начал изо всех сил размахивать руками. Раб Малахус, который как раз перевязывал ему голову, отскочил назад.

— Припадок, — сказал Андреас и бросился к кровати. Он попытался схватить мужчину за руки, но ему это никак не удавалось. — Принеси веревки, — приказал он Малахусу, — и позови Полибия, нам нужна помощь.

Больной бился в судорогах, как будто в него вселился злой дух. Андреас старался удержать его, чтобы он случайно не упал с кровати, однако тот все время вырывался Его голова ударялась о подголовник с такой силой, что рана открылась и начала кровоточить под повязкой Из его рта вырвалось странное рычание, на шее от напряжения проступили вены.

Наконец Малахус привел раба исполинского роста. И только втроем им удалось привязать руки и ноги раненого к кровати. Но даже тогда припадок не прошел. Пытаясь избавиться от сковывавших его пут, больной неистовствовал так, что казалось, будто сейчас он что-нибудь себе сломает.

— Здесь ничего не поделаешь, — сказал Андреас, — он убьет себя сам. — Его голос звучал подавленно.

Селена внимательно посмотрела на него, на мгновение их взгляды встретились, потом она снова перевела взгляд на больного Может быть, еще получится…

Не говоря ни слова, она подошла к кровати больного. Она закрыла глаза и вызвала в своем воображении образ золотистого огня, горящего спокойно и ровно. Всеми чувствами отдалась она видению ровно горящего пламени, пока не почувствовала его тепло и не услышала его легкое потрескивание. Концентрируясь на пламени, которое рождалось из глубины ее души, Селена замедлила дыхание и расслабила тело. Ей казалось, что все это длилось несколько часов, на самом же деле весь этот процесс занял всего лишь несколько секунд.

Со стороны это выглядело так, будто она погрузилась в сон. Ничто не отражалось на ее лице — все, что происходило у нее внутри, все это собирание внутренних сил оставалось скрытым от посторонних глаз. Не понимая, что происходит, Андреас и рабы следили за тем, как Селена, все еще будто погруженная в сон, медленно вытянула руки ладонями вниз над бившимся в судорогах больным. Какое-то время она подержала их так, а потом принялась водить руками над бьющимся телом, не касаясь его. Сначала это были просто плавные движения, затем она принялась описывать руками небольшие круги, которые постепенно становились все шире и шире, пока не получился один большой круг, как бы обнимавший собою все тело больного.

Селена видела только пламя и ничего кроме пламени. Точно так же, как Андреас всю силу своих знаний направлял на операцию, так и Селена теперь всю силу своей жизненной энергии направила на образ огня. И когда ей удалось слиться с этим образом, тепло пламени устремилось из ее души в ее руки и через них излилось на измученное тело больного.

Андреас с любопытством разглядывал покачивающуюся фигуру девушки. Он рассматривал ее лицо — выступающие скулы, пухлые губы, лицо, которое всего лишь несколько минут назад выражало смущение и страх, а сейчас светилось спокойной радостью. Она держала руки над больным до тех пор, пока он, обессилевший, не начал расслабляться, а затем успокоился и наконец погрузился в сон.

Селена открыла глаза и заморгала, будто только проснулась.

Андреас потер лоб:

— Что это ты делала?

Ее робость вернулась к ней, и она опять стала избегать его взгляда. Она не привыкла разговаривать с незнакомыми людьми. Обыкновенно, услышав из ее изящных уст нечленораздельную речь, они сначала просто удивлялись. Недоумение сменялось раздражением, за которым неизменно следовало презрение — чего, мол, разговаривать с дурочкой. Вообще-то уже давно можно было бы и привыкнуть, ведь сколько ей пришлось вынести насмешек и издевательств от своих сверстников, а как ее шпыняют, стоит ей появиться на рынке. Мать говорила ей, что ее врожденная немота, которую удалось отчасти излечить, — знак особой любви богов.

К удивлению Селены, красивое лицо греческого врача имело совсем не такое выражение, какое она привыкла видеть у людей, пытавшихся заговорить с ней. Она заставила себя посмотреть ему прямо в глаза, которые были одновременно строгими и добрыми, и увидела в них глубокую человечность.

— Я п-п-показала ем-му дорог-гу ко сн-ну, — сказала она.

— Как?

Селена говорила очень медленно. Ей было нелегко произносить все слова так, чтобы ее поняли. У нее не получалось быстро, и поэтому ее собеседники обычно заканчивали за нее предложения.

— М-моя м-мама н-научила м-меня этому.

Андреас поднял одну бровь.

— Она целит-тельница.

Андреас задумался на минуту. Потом вспомнил об открывшейся ране торговца коврами, шагнул к кровати, снял повязку, пропитанную кровью, и сделал промывание. Покончив с этим, он взял ржавое копье и соскоблил ножом ржавчину с острия прямо на открытую рану.

— Ржавчина ускорит заживление, — объяснил он, заметив вопросительный взгляд Селены. — Известно, что на железных и медных рудниках язвы у рабов заживают быстрее, чем где бы то ни было. Почему так происходит, никто, конечно, не знает.

Он снова перевязал голову торговца, опустил ее осторожно на подголовник и опять повернулся к Селене.

— Скажи-ка, что ты сделала, чтобы его успокоить? Как это получилось?

Охваченная новым приступом робости, Селена уставилась в пол.

— Я н-ничего не д-делала, — ответила она, — я просто при-при-… — она сжала руки в кулаки, — привела в порядок его энергию.

— И это приносит исцеление?

Она покачала головой:

— Это не исцеляет. Это только п-помогает.

— Это всегда действует?

— Нет.

— Но как, — допытывался он, — как ты это делаешь?

Селена все еще смотрела в пол.

— Это ст-тарый способ. При этом в-видишь ог-гонь.

Андреас внимательно рассматривал ее. Она была красива. Некий смутный образ возник перед его внутренним взором, воспоминание о редком цветке, который он видел однажды и который назывался мальвой. У Селены были красивые черты лица, но самым красивым на этом лице были губы. Какая жестокая ирония, подумал он, что эти прекрасные губы так плохо справляются со своей задачей. Она не была немой, это он видел, когда она говорила.

Торговец коврами громко захрапел. Андреас улыбнулся и сказал:

— Твой огонь, похоже, обладает магической силой.

Селена робко подняла глаза и увидела, как улыбка изменила его лицо. Он вдруг стал выглядеть гораздо моложе.

Дефект речи, думал Андреас, скорее всего, врожденный, наверное, в раннем детстве его как-то исправили, но, очевидно, слишком поздно и без последующих систематических занятий. Можно себе представить, как девочка страдает от этого недостатка. Она действительно была красива, но ее робость доходила до боязливости.

Тень пробежала по лицу Андреаса, и глубокая складка снова пролегла между бровями, придав ему суровое выражение. Какое мне до этого дело? — спрашивал он себя, ведь уже много лет назад достиг он того состояния, когда его уже ничто не могло тронуть.

Легкий ветерок подул через окно, и тонкий занавес заколыхался. В жарком дыхании лета благоухание распустившихся цветов смешалось с ароматом горящей древесины и запахом зеленой реки, несущей свои волны навстречу морю. Ветер пронесся, вздыхая, через весь дом Андреаса и вывел его из задумчивости.

— Тебе нужна помощь, чтобы перенести твоего друга, — сказал он и сделал знак Малахусу, — мой раб тебе поможет.

Селена бросила на него непонимающий взгляд.

— Наверное, ты хочешь, чтобы его отнесли домой, — добавил Андреас.

— Д-домой?

— Ну да, конечно. Ему нужно лежать, пока он не поправится. А ты как думала?

Селена была в замешательстве.

— Я н-не зн-наю. Я н-не знаю, кто он.

Андреас был сбит с толку.

— Ты его совсем не знаешь?

— Я к-как раз шла через пл-л… — Селена в ужасе прижала ладонь ко рту, — моя корзина!

— Ты хочешь сказать, что ты этого человека совсем не знаешь? Почему же ты звала на помощь?

— Моя корзина, — закричала она опять, — н-наши послед-дние деньги… лекарства…

Теперь в его голосе появилось нетерпение.

— Если уж ты не знаешь этого человека, то я его уж и подавно не знаю. Почему тогда мы здесь? И почему я делал ему операцию?

Селена взглянула на спящего:

— Он же б-был ранен.

— Он был ранен, — повторил Андреас, не веря своим ушам, и увидел, что его раб улыбается.

Его лицо еще больше помрачнело.

— Потратить впустую полдня неизвестно на кого, — бормотал он, — и что мне теперь с ним делать?

Селена не отвечала. Нетерпение Андреаса переросло в раздражение.

— Ты что, думала, что я оставлю его здесь? Я не беру пациентов к себе в дом. Это в обязанности врача не входит. Я его прооперировал. Теперь его семья должна позаботиться о его выздоровлении.

Лицо Селены выражало сомнение.

— Н-но я н-не знаю его сем-мью.

Андреас пристально посмотрел на нее. Неужели этого ребенка так волновала судьба совершенно незнакомого ей человека? Откуда в ней это сострадание? Давно не встречался он с таким простодушием. Давным-давно. В последний раз это было в Коринфе, когда он рассматривал собственное отражение на водной глади пруда, это было лицо незрелого юнца, детское безбородое лицо мальчика, стоящего на пороге прозрения.

Андреас сдержал нарастающий гнев. Эта девочка, такая еще доверчивая и неиспорченная, каким и он был когда-то, была теперь на пороге прозрения, она остановилась на рыночной площади и преодолела свою робость, чтобы помочь совершенно чужому человеку.

Селена видела выражение его лица, и вопрос, который мучил ее уже давно, вновь всплыл в ее голове. Это был вопрос, на который, казалось, нет ответа: что делают с больными и ранеными после того, как проведена операция, но они еще не вполне здоровы.

В доме матери она постоянно была свидетельницей этого: незнакомцы приходили к ней за помощью, и у них не было никого, кто мог бы за ними потом ухаживать. Это были одинокие люди — вдовы, не имеющие родных, одинокие инвалиды. Всем им оказывала Мера помощь, но не было никого, кому было до них после этого дело. А на улицах! Особенно в грязном квартале в гавани, где дети слонялись толпами, где проститутки рожали детей в темных переулках, где безымянные матросы болели и умирали на холодной мостовой. Эти люди были предоставлены смерти, потому что у них не было никого, кто беспокоился бы о них, потому что не было на земле места, где они могли бы найти убежище. Селена сказала:

— Пожалуйста, не мог бы ты его…

Андреас молча смотрел на нее и упрекал себя за то, что позволил втянуть себя в эту историю. Но потом он смягчился от ее умоляющего взгляда.

— Ну хорошо, — сказал он наконец, — я пошлю Малахуса на рыночную площадь, чтобы он навел там справки. Может быть, там кто-нибудь знает этого человека. А пока, — Андреас взял свою белую тогу и накинул ее на плечи, — он может остаться здесь под присмотром моих рабов.

Селена благодарно улыбнулась.

«В ней есть что-то притягательное, — думал Андреас, — но невозможно определить, что именно. Она явно не из богатых — это видно по ее одежде. Интересно, сколько ей лет? Наверное, еще нет и шестнадцати, на ней было платье до колена, какие обычно носят дети. Но, вероятно, уже близок день, когда она облачится в столу и паллу, которые носят взрослые женщины». И снова, словно подчиняясь неведомой силе, взгляд Андреаса вернулся к ее красивым губам, которые манили скрытой в них чувственностью. И снова вспомнилась ему мальва, которую он однажды видел. Полные алые губы придавали ее лицу экзотическую соблазнительную привлекательность, особую прелесть, перед которой трудно было устоять. Злую шутку сыграли с ней боги, превратив этот рот, самое красивое, что было в девушке, в самый большой ее изъян. Как будто они хотели посмеяться над ее красотой. Он вдруг почувствовал, что судьба этой девушки небезразлична ему. Почему, он и сам не знал. Неожиданно для себя он спросил:

— А что ты потеряла на рынке?

— Траву, белладонну, — ответила она и подняла два пальца, чтобы показать, сколько было травы Андреас повернулся к Малахусу:

— Дай ей то, что ей нужно. И корзину в придачу.

— Слушаюсь, господин, — ответил удивленный раб и подошел к полке, на которой рядами стояли банки.

Лицо Андреаса вновь стало строгим, к нему вернулось выражение задумчивости, делавшее его старше. Но его голос звучал по-доброму.

— Впредь будь осторожнее с теми, кому помогаешь. Ближние наши не всегда безобидны, в чужом доме может быть отнюдь не безопасно.

Покраснев, Селена взяла корзину, которую ей протянул Малахус, поблагодарила Андреаса и поспешила домой.

Андреас стоял и прислушивался к удаляющимся шагам. Потом он покачал головой. Необычный день. Сначала прооперировал незнакомца, который, вероятно, никогда за это не заплатит, а потом снабдил весьма дорогим лекарством девушку, которой он был этим обязан. А в качестве вознаграждения не получил ничего, и даже — он вспомнил об этом только сейчас — не узнал ее имени.

2

— Вот! Видишь, дочка? — шептала Мера, и Селена наклонилась поближе, чтобы глазами проследить за спекулумом, который не позволял закрыться маточному зеву.

— Это маточный зев, — бормотала Мера, — благословенные врата, через которые мы все приходим в этот мир. Видишь нитку, которой я несколько месяцев назад обвязала маточный зев, грозивший открыться раньше, чем ребенок созреет. Следи хорошенько за тем, что я делаю.