Фонарик Лилька

– Ладно, – устало ответила я, – хочешь бегать – беги. Хоть на все четыре стороны.

– Галя, простите, я потом перезвоню: мне мама звонит, – умоляюще проговорила Лиля.

Она нажала «отбой».

Плевать! Что я, в самом деле, связалась с этой истеричкой! Тоже мне Робин Гуд! Помчалась спасать эту глупышку. А ей не нужно, чтобы ее спасали. Что ей нужно? Да, вот интересный вопрос. Что ей от меня нужно?

«Моя» писательница сидела у окна, говорила по мобильному. Увидела меня, помахала рукой. Столик перед ней был пуст. Значит, и правда ждала меня.

«Вот и отлично! – сердито подумала я, переодеваясь в подсобке. – Займусь теми людьми, которым действительно нужна я. И у которых понятные запросы».

Я швырнула куртку на лавку, парой рывков причесала волосы, нацепила фартук, вышла к стойке. Писательница уже стояла с противоположной стороны.

– Умираю от голода! – весело сказала она. – Пожалуйста, как обычно.

– Раф, тост с тунцом и… и трюфель? – уточнила я.

– И цедру в горьком шоколаде!

– Простите…

Я улыбнулась, протягивая руку за деньгами и карточкой нашего кафе. Она тоже улыбалась, но я успела поймать выражение недоумения на ее лице. «Подумаешь! – проворчала я мысленно, подходя к кофейному аппарату с чашкой. – Ну выскочило у меня из головы, какие она любит конфеты. Я что, обязана обо всех все помнить?»

Аппарат зашипел, обжег мне пальцы кипятком. Плюется, бывает с ним такое. Но почему именно сейчас?

Я покачала головой, взяла пачку молока. Она выскользнула у меня из рук, и я еле успела поймать ее, прижав бедром к стойке. Несколько капель вылетели, упали мне на джинсы.

– Лёвка! – прошипела я, но он не услышал.

С ним в этот момент кокетничала девушка, указывая на банку кофе с надписью: «Грешное наслаждение». Впрочем, я сама была виновата – знаю же, что Лёвка часто хватает все мокрыми руками. Просто забыла. Хорошо, что пачка молока, а не бутылка с вишневым сиропом. В конце концов я справилась с заказом и крикнула в зал:

– Ваш раф, тост с тунцом и конфета го-то-вы!

Сияющая писательница подошла за заказом. Я улыбнулась, взяла щипцы и принялась аккуратно раскладывать на блюде круассаны, которые кто-то из ребят побросал как попало.

Немного погодя я подняла голову и столкнулась со взглядом писательницы. Она смотрела на меня в упор и не улыбалась. «Сочиняет», – решила я и отвернулась. Но что-то грызло меня. Я выхватила поднос у Заринки, которая как раз собиралась обойти зал, и отправилась сама за посудой. Вот на моем подносе две креманки, ложка, трубочки. Я все ближе и ближе к писательнице. Вот я у ее стола. Раф стоит на самом краешке. Нетронутый!

– У вас что-то забрать? – упавшим голосом спросила я.

– Да, – холодно ответила она. – Кофе.

– Да? С ним что-то не так?

– Холодный. Несладкий.

– Что?! – испугалась я и чуть наклонила от неожиданности поднос.

Креманки звякнули друг о друга и съехали к краю. Я вовремя выровняла поднос и прошептала:

– Не может быть! Какой ужас! Простите. Я переделаю. Можно?

– Спасибо, не нужно. Я уже ухожу, – сказала она, поднимаясь, – времени нет. До свидания.

Она поднялась, накинула пальто и вышла. А я так и стояла посреди зала и смотрела ей вслед. Потом медленно вернулась за стойку. Сгрузила креманки. Снова взяла пачку молока, поднесла к раковине и капнула на запястье. Холодное. Как? Как это может быть, что я не проверила?

Я поставила молоко на место и поняла, что больше не могу сдерживаться. Лариска и Лёвка болтали, ничего не замечая. Я закрыла лицо руками и выскочила в подсобку. Там бросилась на лавку, укрылась под полами черного пальто и заплакала. Не рыдала, конечно, в голос. Просто всхлипывала и кусала губы, выплакивая и вчерашнюю дискотеку, и валенки «медведя», и жвачку на перилах, и холодное молоко.

А когда выплакивать стало нечего, я утерла щеки рукавом, потому что салфеток больше не осталось, и нащупала в кармане джинсов мобильный.

Сначала я слышала гудки, а потом мама подошла, и я услышала свой голос. В смысле я начала говорить, и это было очень странно, как будто говорит кто-то вместо меня.

– Мам, привет! Слушай, мы тут поговорили с Серёней про свадьбу. И решили пока не жениться. То есть он так решил. Дурак, да? Правда?

Я еле сдержалась, чтобы снова не расплакаться.

– Погоди-погоди… – проговорила мама, и я представила себе, как она в этот момент трясет головой. – Не понимаю: как это? Он сам заговорил про свадьбу и сам же сказал: «Ее не будет»? Что это нашло на Сережу нашего, Галюнь? Заболел, что ли? Может, сглазили?

– Нет, мам, – вздохнула я, – он сам не говорил… Я предложила. Пожениться. Он отказался. Да, я знаю, что сама во всем виновата и никто меня не тянул за язык… В общем… плохо мне, мам. Кофе вот не получился. Первый раз в жизни, наверное.

– Детонька, доченька! – воскликнула мама. – Галюша… Бедная моя… Не расстраивайся, детонька, ну, может, и к лучшему. Может, оно и хорошо, что сама разговор завела. Хоть выяснила. А то так тянулось бы и тянулось бесконечно. И ты б зря надеялась. Ты только там не огорчайся. Может, возьмешь пару дней и приедешь к нам? Хоть покормлю тебя. Борщик как раз сварила. Отоспишься… а?

Я слушала маму в недоумении. Если честно, я была уверена, что мне влетит по первое число за то, что сама предложила парню жениться. Мама у меня, как говорят, старой закалки. Из тех, кто постоянно парится на тему «что же люди подумают».

Мы в седьмом классе написали письмо директору, чтобы он математичку заменил. Чем-то она нам не нравилась, хотя толком уже и не помню чем. Я подписала. Математичку заменять не стали (не зря я, наверное, не помню – видно, пустяковый был повод). А мама все переживала, что «люди увидят», что «люди подумают», и ругала, что я «полезла в активисты».

Вот и сейчас я ждала выговора «за активизм». Вместо этого мама все причитала, что Сереж у меня будет еще сто сотен и что я ее любимая и дорогая доченька. Я решила, что она только что посмотрела какую-нибудь передачу или кто-то ей историю рассказал душещипательную. Короче, под впечатлением. У нее было так: посмотрит про подростков и потом говорит папе: «Ох, Коль, вот как у них все, у детей-то… А то только и сердимся на нашу-то… А нельзя: понимания не хватает им». И меня, пятнадцатилетнюю, по голове гладит. Папа, который в этот момент обычно приколачивает какую-нибудь полочку, говорит шепеляво, зажав во рту гвозди: «Ремня им всем не хватает, а не понимания!» И мы с мамой смеялись, а мама заключала: «А все-таки вон у них как все-то».

Папа у меня рукастый. Он даже может себе запросто сапоги сшить из кожи, не говоря уже обо всяких полочках и ловких замочках, которые он сам придумывает, хитрых приборчиках и удобных табуретках.

Я тоже рукастая – в него. Люблю что-то насыпать, смешивать, взбалтывать, наливать, украшать. Но папа недоволен тем, что меня «руки кормят». «Голова должна кормить», – слегка окая, выговаривает он мне, когда я приезжаю на мамин борщик. Объяснять ему, что без головы даже американо не сделаешь, не говоря уже об айриш кофе, – бесполезно. Я и не пытаюсь. Все-таки на первых порах они за мою комнату бабе Клаве платили.

– Папе только не говори, – прерываю я мамин поток переживаний и сочувствия, – он ведь твердит без конца, что нам пожениться надо. А если узнает, то приедет и прибьет Серёгу. Подключит к чему-нибудь высоковольтному в кабинете физиотерапии.

Мама невесело смеется, а потом вдруг говорит:

– Галюнь! А может… ну ее, Москву эту? Давай, может, домой? У нас же кафе прямо рядом с домом. Сдалась тебе эта Москва? Пусть Серёга ее один покоряет. Мы с папой тебя ждем. Давай, а? Все равно не поступаешь…

– Мама!

– Да ничего, ничего, – поспешно добавляет она, – это не я, это папа переживает.

«Как же, папа!» – подумала я.

– Ладно, мамуль, спасибо, что выслушала… Пора мне работать.

До самого вечера я очень переживала за испорченный раф. Но приступов слезных больше не было, и на том спасибо.

Вечером, когда я подходила к подъезду, меня охватило привычное напряжение. Прежде всего – осмотреться. Никто не идет сзади. Никого у входа. Лучше, если бы за мной брела какая-нибудь пухлая тетка с громкоголосой псиной, но на нет и суда нет. Обойдемся.

Я набрала несколько цифр кода, дернула на себя тяжелую дверь и замерла: в подъезде, в предбаннике у почтовых ящиков, судя по звукам, кто-то возился. Я не двигалась, прислушиваясь. Гремит ли этот человек ключами, собираясь открыть почтовый ящик? Спускается ли вниз? Или, наоборот, собирается уехать на лифте?

Но таинственный кто-то не планировал ни выходить на улицу, ни уезжать, ни подавать признаки того, что он является жильцом дома и имеет полное право находиться в подъезде. У меня застучало сначала в сердце, потом в ушах, и я не выдержала. Отпустила дверь и отступила.

Достала телефон и в отчаянии уставилась на экран. В таких ситуациях я всегда звонила Серёне. Как бы он ни был занят, он всегда говорил со мной, пока я входила в подъезд, поднималась к себе, искала ключ в сумке и открывала дверь квартиры. В общем, все то время, когда я боялась.

А сейчас?

Я отступила на пару шагов назад. Огляделась: может, хоть какая-то мамашка ведет детей с прогулки? Никого – ни справа, от автобусной остановки, ни слева – с детской площадки. Я задрала голову, сама не знаю зачем (не Карлсона же с неба я ждала), и вздрогнула: в окне на третьем этаже мелькнуло бледное лицо. Мелькнуло и пропало, но я сказала негромко:

– О! – И нажала на телефоне кнопку повторного вызова. – Ну и в чем дело? – спросила я, когда услышала робкое «алло». – Что за фокусы?

– Извините, – сдавленно проговорила Лиля, – простите. Просто… Не знаю.

Повисла пауза. Я успела подойти к подъезду и нажать на кнопки. Но надо было продолжать разговор: самое страшное-то было у меня впереди.

– Лиль, слушай, честно скажу… Не знаю, как тебе помочь.

– А вы хотите? – спросила она.

– Ну ты и чучело! А кто тебя утром от «медведя» спас?

– От какого?

– От настоящего, балда! – возмутилась я, а у самой сердце ёкнуло: вдруг это он в подъезде возится? Потом выдохнула и продолжила: – Короче. Что ты хочешь?

Я поднялась по ступенькам и глубоко вдохнула, готовясь шагнуть в предбанник перед лифтом.

– Вы сказали, что можно купить лифчик…

Я зажмурилась, прижимая трубку к уху.

– А вы… вы ведь знаете, где они продаются? И, если знаете, вы со мной можете туда сходить?

Я шагнула и открыла глаза. Возле почтовых ящиков стояла уборщица в синем, заляпанном белой краской халате. Собирала бесплатные рекламные листовки в черный шуршащий пакет.

Я выдохнула, в ушах у меня по-прежнему стучало, но сердце больше не бухало.

– Да, Лиль…

– Да? Правда? А где?

– Что – где? – очнулась я.

– Ну, в каком магазине его можно купить?

– Кого?

– Я вам уже сказала! – плачущим голосом проговорила она. – Вы что, меня не слушаете?

– Прости, – пробормотала я, нажимая кнопку лифта, – наверное, связь пропала. Тут бывает в подъезде. Телефон не работает. Так что нужно купить?

– Белье. Мне. Бюст… короче, лифчик.

– Так маму попроси!

– Она не хочет. То есть это папа не хочет. Говорит, мне еще рано. А она его слушает.

– Ну, если твои родители считают, что рано….

– Пожалуйста! Пожалуйста!

Я задумалась, нащупывая в кармане ключ. Вообще соглашаться неправильно. У девочки родители есть. Они все эти штуки должны покупать. И решать, нужны они ей или нет. Я, посторонний человек, тут ни при чем. Но тут я вспомнила, как меня мама сегодня пожалела. Должна была отругать, а пожалела. И я подумала, что иногда очень хочется…

– Ладно, – сказала я, оборвав свои размышления, – давай сходим на рынок. Который у метро, крытый.

– Ура! Галя! Правда? Когда?

Договорившись с Лилей о времени и месте, я убрала телефон, захлопнула дверь квартиры, а потом прислонилась к ней спиной и сползла, закрыв глаза. Не только Лилю сейчас с головой накрыло чувство благодарности. Да, не только ее.

Глава восьмая

Лифчик

Стоило нам войти на рынок, на нас тут же набросились две тетки. Одна в шубе до пят («Купите шубку, девочки, недорого!»), другая – в длинном алом платье («Вам на выпускной наряд нужен? Смотрите, какие у нас красивые платьюшки! Все размерчики есть!»). Я поморщилась, взяла Лильку под локоть. Противные все-таки эти тетки-продавцы. Ну да ладно, доведу ее до нужной витрины, а там пусть сама разбирается с «размерчиками».

Но киоска с бельем все не попадалось. На витринах стояли чайники, кастрюли, емкости, чтобы греть еду в микроволновке, были разложены маникюрные принадлежности, резиночки-заколочки, детские ботинки и панамки.

Замерли мы с Лилькой перед развалом с толстовками. Зеленые, серые, синие – все были украшены смешными надписями. Правда, я быстро разочаровывалась: какую надпись ни возьми, или глупость оказывается, или баян. Лиля, наоборот, шевелила губами, хихикала, дергала меня за рукав, а потом вздыхала.

– Не пыхти, – посоветовала я, – за сто рублей не купишь тут ничего.

– Почему за сто?

– Ты ж сказала, что у тебя шестьсот, а бюстик рублей пятьсот будет стоить, думаю. Вот и останешься с сотней.

– Вот бы где-то выиграть миллио-он! – мечтательно тянет Лилька. – Я б купила себе все, что хочу.

– А кто тебе сейчас не дает? – спросила я, но тут же прикусила язык.

Ей же родители не дают покупать то, что хочется. И денег карманных она получает немного. Это я зарабатываю и даже, бывает, мамке денег привожу. Она, правда, говорит, что не тратит их, а откладывает, а потом, через несколько лет, вернет мне в целости и сохранности. Я экономлю, но знаю: если очень захочется, могу себе все, что хочу, купить. Даже юбку от «Дольче энд Габбана», например. Мне жалко три зарплаты на это тратить. А у Лильки выбора нет. Просто не может себе купить, и всё. Мне всего девятнадцать, но как быстро забывается зависимость от родителей…

– А вам родители много денег давали в школе? – спросила Лиля.