Помоги проекту - поделись книгой:
На выходе я столкнулась со своей клиенткой. У каждого из нас есть такие. Трудно сказать, почему между бариста и клиентом возникает симпатия. Лёвка вот нравится людям своей застенчивостью и повышенной лохматостью. Его обожает одна студентка-ботанша, которая всегда занимает столик напротив стойки, раскладывает перед собой учебники, но таращится не на них, а на Лёвку. Он в принципе мог бы впарить ей что угодно: хоть термокружку за триста рублей, хоть полкило дорогущего молотого кофе. Она все возьмет не глядя да еще и сдачу забудет. Но он не может – застенчивый же.
У Лариски свои отношения с мамашками, особенно с одной, многодетной. Обычно у нее один в коляске, другой под мышкой, третий тычет ручкой во все сразу пирожные на витрине. Как правило, эта мамашка покупает себе мегакапучино или мегараф в бумажном стакане и, извиняюще улыбаясь, толкает коляску к выходу. Мы все смотрим ей вслед, и у нас теплеет внутри, словно мы отхлебнули от ее мегарафа, потому что знаем, что как бы глупо ни выглядел в наших широтах теплый стаканчик, ароматно пахнущий кофе и ванилью, он вполне скрашивает прогулку под моросящим дождем.
Но когда эта мамашка решает вдруг не прогуливать свою милую компанию под дождем, а остаться с нами в тепле и компания разбредается по всему кафе, на искреннее сочувствие и терпение способна только Лариска.
Она следит, чтобы дети не мешали другим клиентам, подает мелки, вытирает сопли, если кто-то чихнул, и спокойно выслушивает рассказы про то, какие «новые драки папа загрузит завтра на айпад, если я себя буду хорошо в садике вести» и с какой «огромной Хеллоу Китти я играю у бабушки, когда приезжаю к ней погостить». Так что обычно мы ожидаем эту мамашку в Лариски ну смену.
Моя клиентка не из таких. Она писательница.
Вообще у нас две писательницы. Как я узнала об этом? Да очень просто. Однажды в кафе вырубили Wi-Fi, и все выключили свои ноуты и планшеты и, допив кофе, ушли. Остались только эти две. Ну и пару раз до меня долетали разговоры обеих по телефону: «У меня вышла книжка! Видела?»
Первая меня особенно не интересует. Она все время одинаково одета – в джинсы и синюю толстовку, одинаково причесана и занимает одно и то же место – практически у туалета. Думаю, любит одиночество и все время витает в облаках. Мне кажется, она сочиняет любовные романы, – у нее все время затуманен взгляд. Когда она подходит к стойке и разглядывает стену за моей спиной, на которой написано мелом наше меню, то явно при этом думает о той истории, от которой оторвалась ради кофе, а выбор ее напитка определенно зависит от того, как он называется. Я вижу по ее лицу, что она тащится просто от сочетания звуков, когда произносит: «Карамельный глясе со взбитыми сливками, пожалуйста».
«Моя» писательница другая. Во-первых, она модно одевается, каждый раз продумывает «луки». Меняет прическу, ногти у нее всегда накрашены, не то что у первой. В самом деле, приятно же смотреть на ухоженного человека. Вот, казалось бы, мелочь – в слякотную погоду ее джинсы всегда заправлены в сапоги, в отличие от джинсов первой писательницы, которые, как и кроссовки, всю зиму гордо носили следы соли.
Но главное, у «моей» был вид человека, который точно знает, что хочет. Никаких туманных взглядов, никакой растерянности. Она всегда заказывала одно и то же: тост с тунцом, конфету из цедры в горьком шоколаде и раф. А самое интересное: она просекла, что я делаю в нашем кафе лучший раф.
Для меня лично это не новость. Во-первых, я дольше всех тут работаю. Во-вторых, я ни на что не отвлекаюсь – ни на учебу в институте, ни на подготовку к ней. Просто работаю бариста. Делаю кофе. Но я совершенно этим не кичусь. Ну делаю я его лучше всех, и что? Зато Лариска терпит ораву детей. У всех свои достижения.
Однажды Лёвка принимал у «моей» писательницы заказ.
– Только, если можно, пусть Галина сделает раф, – попросила она, прочитав мое имя на бейджике.
– Ой… – Лёвка от смущения сразу пятнистым сделался, как леопард. – Простите, я вам в прошлый раз забыл ванильный сахар добавить…
Возникла дурацкая пауза, которую я сняла улыбкой и какой-то шуткой и занялась кофе. Сама же думала о том, что ребята и правда иногда то забывают какой-то ингредиент, то не подогреют молоко, и кофе получается не обжигающе-горячим, а я все тонкости помню, и то, что мою работу оценили, было приятно.
В следующий раз Лариска с Лёвкой ткнули меня в бока:
– Иди… «Твоя» пришла.
Так и повелось.
Сейчас я столкнулась с ней в дверях, и она, снимая с шеи голубой шарф, огорченно спросила:
– Вы уже уходите?
– Я ненадолго, – улыбнулась я в ответ, – но вы проходите, там ребята…
– Я подожду вас, – решительно сказала она, осматривая зал в поисках места.
Ее последние слова грели меня, пока я шагала по улице, засыпанной то ли снегом, то ли градом, – под ногами что-то хрупало, а ледяной ветер норовил растрепать мою челку.
Я достала телефон и позвонила Лильке.
– Сидишь?
– Сижу…
– Вас понял. Давай номер своей школы.
Потом я сунула телефон в карман и стала думать: что мне на самом деле нужно сделать в школе? Вообще я бы просто шуганула любительниц чужих лифчиков. Но у Лильки прямо голос изменился, когда я ей это предложила. Ладно, сперва стоит поговорить с ней.
Вдруг я остановилась, чуть не влетев в сугроб. Почему? Почему я думаю о Лильке, о ее одноклассницах, вместо того чтобы страдать по Серёне? Наверное, все дело в том, что сейчас день. Наступит вечер, и боль разольется по всему организму, как горячий чай после пробежки на холоде. Вечером всегда все кажется драматичнее. Серёня как зуб мудрости, который мне недавно удалили. Утром челюсть не болела, но стоило наступить вечеру, как она заныла так, что я даже подвывала от тянущей боли, которая отдавала и в ухо, и в висок, и в глаз.
«Так что сегодня на вечер у меня запланированы подвывания», – мрачно решила я. И словно в ответ моим мыслям, со школьного двора раздалось гудение бензопилы: рабочие срезали лишние и засохшие ветки с тополей вокруг школы.
На крыльце крутились две какие-то девчонки в розовых курточках, с черными сумками наперевес. Я с подозрением глянула на них, но решила все же следовать первоначальному плану. Да и девчонки были крупнее и выше Лильки, так что не факт, что именно они над ней издевались.
На входе я назвала охраннику Лилькину фамилию и класс, и он показал, куда мне следует подняться.
На лестнице мне пришло в голову, что я могу не узнать Лилю. Память на лица у меня хорошая, но утром я была полусонная и особенно не вглядывалась в девочку. Пытаясь сообразить, какая у нее была прическа, я оперлась на перила и тут же отдернула руку, выругавшись:
– Да чтоб тебя!
К кончику среднего пальца левой руки прилепился розовый шматок жвачки. Я с отвращением оторвала его, заглянула под перила и, вынув из кармана салфетку, убрала здоровый розовый нарост, еще не успевший затвердеть.
Огляделась в поисках урны. Да откуда она возьмется тут, на лестничном пролете? Я вздохнула и сунула бумажный комок в карман, решив выкинуть при случае.
Лилька сидела в коридоре, как мы и договорились, но узнала ее я не по лицу и не по прическе, а по тому, какой клубок разных угловатостей она представляла собой, усевшись на рюкзак возле батареи. Я даже удивилась: надо же, вроде в комок сжалась, а все равно торчат острые плечи, коленки, нос, локти.
– Не горячо у батареи-то?
Она вздрогнула и подняла голову. Шмыгнула носом. Потом спозла с рюкзака на пол, обхватила колени руками.
– И тебе привет! – усмехнулась я, усаживаясь рядом у стенки. – Держи салфетку. Только имей в виду: она у меня последняя. Ну чего? Пытали тебя каленым железом?
Лиля повернула голову в мою сторону, но глаз не подняла.
– Пошли поговорим с ними? – спросила я. – Кто тебя обидел? Две блеклые козявки на крыльце? Слушай, я их парой слов на место поставлю.
– Не надо! – воскликнула Лиля, схватив меня за запястье, и я поразилась, какими ледяными были ее руки – у батареи же сидит.
– Не надо, – добавила она шепотом, – я не хочу так.
– А как они тебя не выпустят? – поинтересовалась я. – Прямо руками за плечи схватят? Или подножку подставят?
– Они просто встанут близко и посмотрят мне в глаза, – тихо сказала Лиля, отпуская мою руку и отворачиваясь.
– И всё? – поразилась я. – Ну а ты? Не можешь посмотреть им в глаза?
– Нет, вы что… Я даже когда иду в школу, никогда не смотрю людям в лицо… Только на дорогу… Страшно.
– Ну дела! – покачала я головой. – И что, так и будешь сидеть?
– Они же уйдут когда-нибудь.
– Ну хорошо. А завтра они запасутся едой, термосами с какао, палатку разобьют.
Лиля слабо улыбнулась.
– И будут тебя караулить до ночи. Ты что сделаешь?
– А я могу завтра заболеть. – Лилькин голос прозвучал так деловито, что у меня мороз по коже пробежал.
– Так и будешь бегать всю жизнь? – спросила я.
Лилька подумала и ответила:
– Нет. Всю жизнь не смогу. Просто мне нужен лифчик.
– Так купи! – фыркнула я.
Она посмотрела на меня с таким ужасом, будто я предложила ей купить аквариум с барракудами.
– И потом, это все равно не решение, – покачала я головой. – В следующий раз они тебя попросят показать что-нибудь похуже лифчика.
– А что может быть хуже? – испугалась она.
У меня на языке вертелся с десяток язвительных шуточек, которые можно было выпалить в ответ, но я решила оставить их при себе. Лилька вряд ли оценит сейчас мое искрометное чувство юмора.
– Не важно что, – уклончиво ответила я. – Если они поймут, что тебя можно заставить делать все, что угодно, добром не кончится. Будешь бегать за сигаретами до конца школы.
– Они не курят. И мне сигареты никто не продаст.
– Ну за батончиками шоколадными. Не важно, Лиль. Нельзя так. Ты должна подойти к ним и сказать…
Лиля не дала мне договорить. Она вдруг наклонилась к моему плечу и расплакалась.
– Ну-ну…
Я неловко обняла ее. А она все хлюпала и хлюпала, приговаривая, как младенец: «Ы-ы-ы!»
– Успокойся, а…
Тут у меня забурчало в животе, и мы вместе прыснули. Она отстранилась, расправила мою последнюю салфетку и высморкалась. У меня снова забурчало, и она хихикнула. Салфетка вздыбилась над ее носом.
– Ржет она! – делано возмутилась я. – Лишила меня обеденного перерыва!
– Ой, у меня остался бутерброд с колбасой, – сказала Лиля, копаясь в рюкзаке. – Будете?
– А то!
Я взяла бутерброд, разделила на две части, но Лиля покачала головой. Я поняла: не может есть. Не может, пока
Тем более что я обычно была в компании тех, кто крутился на крыльце, поджидая. Сама никого не трогала, но и меня с детства никто не задирал. Мамка догадалась меня в шесть лет на тхеквондо сдать, и хотя мне ни разу в жизни не пришлось применять эти приемы, слухи, что я могу и в глаз дать, почему-то ходили.
Я только сейчас оценила мамкин поступок. Нелегко ей, наверное, было. В нашем Пушкине нравы не такие свободные, как в Москве, и наверняка ее соседки осуждали за то, что девку на такие пацанские занятия водят. Жалко, что я недолго ходила… Может, тогда было бы не так страшно в подъезд заходить.
– Лиль, слушай, – я откусила бутерброд и глянула на часы, – пора мне на работу. Давай… давай потом подумаем, что нам с этим всем делать? А сейчас просто выйдем, и я тебя до дома провожу. Они не посмеют к тебе пристать, пока я рядом.
Она поразмыслила, кусая губы, а потом кивнула, к моему большому облегчению. Я встала, дала ей руку, и она поднялась со старушечьим кряхтением.
Когда мы вышли из школы, девчонки стояли уже у школьных ворот. Они «зеркалили» друг друга – стояли, улыбаясь и отставив ногу в сторону. Увидев нас, зашептались. Ухмылки стали еще шире, но они опустили головы, изображая смущение. Я думаю, они хотели бы, чтобы мы их заметили. Я поглядела на Лильку, чьи руки прыгали, не попадая в карман куртки, и подумала, что пары моих слов хватит, чтобы… Но я обещала.
– Спокойно, – негромко сказала я и взяла Лильку под локоть. Другую руку сунула в карман. И тут же скривилась от отвращения: салфетка в кармане умудрилась развернуться, и я вляпалась в мягкую липкую дрянь, которую сняла с перил.
В этот момент одна из девчонок надула пузырь и лопнула его. Большой. Розовый.
В моей голове что-то замкнуло. Я шагнула к девчонкам.
– Слушайте… Насчет жвачки на перилах… Если это вы…
В эту секунду Лилька вырвала локоть из моей руки и, споткнувшись и неловко перепрыгнув через только что спиленную ветку тополя, бросилась вон со школьного двора.
Девчонки переглянулись с выражением деланого ужаса и, развернувшись, затопали в другом направлении. До меня донесся их сдавленный хохот.
– Лиля! – в отчаянии крикнула я. – Лиля! Подожди! Я же не… Постой!
Глава седьмая
Мама
Когда я возвращалась, солнце скрылось и поднялся ветер. Я запахнула куртку, дернула замочек молнии. Раздраженно ткнула в кнопки мобильного.
– Алло?
– Почему ты не подходишь? – напустилась я на Лильку. – Откуда мне знать, может, тот маньяк тебя караулит у школы, балда!
– Какой маньяк? – прошептала она.
– Какая же ты бестолочь! – вырвалось у меня. – Ты не поняла, что этот урод, который с тобой утром сидел на скамейке, имел на тебя виды?
– Откуда вы знаете? Он же ничего не говорил, – торопливо сказала Лиля.
Поделиться книгой: