Психология религии. Факты и мысли.

— В развивающемся животном мире на фазе человека произошла чрезвычайная прибавка к механизмам нервной деятельности. Для животного действительность сигнализируется почти исключительно только раздражениями и следами их в больших полушариях, непосредственно приходящими в специальные клетки зрительных, слуховых и других рецепторов организма. Это то, что и мы имеем в себе как впечатления, ощущения и представления от окружающей внешней среды как общеприродной, так и от нашей социальной, исключая слово, слышимое и видимое. Это — первая сигнальная система действительности, общая у нас с животными. Но слово составило вторую, специально нашу, сигнальную систему действительности, будучи сигналом первых сигналов. Многочисленные раздражения словом, с одной стороны, удалили нас от действительности, и поэтому мы постоянно должны помнить это, чтобы не исказить наши отношения к действительности. С другой стороны, именно слово сделало нас людьми, о чем, конечно, здесь подробнее говорить не приходится. Однако не подлежит сомнению, что основные законы, установленные в работе первой сигнальной системы, должны так же управлять и второй, потому что это работа все той же нервной ткани.

Приведенные слова принадлежат И.П. Павлову, создавшему учение о второй сигнальной системе. В них есть очень важная для психологии религии мысль, раскрывающая диалектику слова. Я ее выделил курсивом. Недаром, углубив ее, Павлов как-то сказал о второй сигнальной системе:

— А если она отрывается от первой сигнальной системы, то вы оказываетесь пустословом, болтуном и не найдете себе места в жизни.

Вторая сигнальная система — слово и понятие, создав из животного человека, вместе с тем создали ему опасность удаления от действительности. Но пока человек не овладел словом, ни о какой религии не могло быть и речи.

Отлет фантазии от жизни.

На опасность, заключенную в слове, о которой И.П. Павлов писал в 1934 году, В.И. Ленин указал значительно раньше и непосредственно связал с происхождением религии. Уже в 1915 году, конспектируя книгу Аристотеля «Метафизика», он отметил в своих «Философских тетрадях», что для первобытного человека понятие, идея есть отдельные существа. Он видел в этом первобытный идеализм.

«Это кажется диким, чудовищно (вернее: ребячески) нелепым. Но разве не в том же роде (совершенно в том же роде) современный идеализм, Кант, Гегель, идея бога?»

Ленин двумя NB (нотабене — лат. «заметь хорошо») отметил эту свою запись, которая оканчивается словами, раскрывающими психологическую сущность происхождения религии: «Раздвоение познания человека и возможность идеализма (= религии) даны уже в первой, элементарной абстракции…».

И сразу же за этим Ленин раскрывал диалектический смысл слова, о котором позднее писал и Павлов: «Подход ума (человека) к отдельной вещи, снятие слепка (= понятия) с нее не есть простой, непосредственный зеркально-мертвый акт, а сложный, раздвоенный, зигзагообразный, включающий в себя возможность отлета фантазии от жизни; мало того: возможность превращения (и притом незаметного, несознаваемого человеком превращения) абстрактного понятия, идеи в фантазию (in letzter Instanz[1] = бога)».

Основным вопросом философии является вопрос об отношении мышления к бытию, сознания к природе, о том, что считать первичным — материю, природу или дух, мышление. Ленин показал зависимость первобытного идеализма, а в конечном счете идеи бога от абстракции.

Идеалистическое решение основного вопроса философии и признание первичным духа родилось как иллюзия мышления. Оно неразрывно связано с религиозной психологией и лежит в основе любой религиозной идеологии.

Материалистическое решение основного вопроса философии и признание первичным материи — это продукт познания мира. Оно лежит в основе атеистической идеологии.

История философии не знает ни одного философа-идеалиста, являвшегося последовательным атеистом, хотя бывали случаи, когда материалисты, в силу путаницы и непоследовательности своих взглядов и давления традиций, были религиозными людьми.

Гомология? Нет, аналогия!

Танцующие выбирают ровное и сухое место и встают в круг, иногда в два, иногда в три ряда. В центре круга — свободная площадка для танцев. На нее выбегает то один, то другой танцующий и пляшет, приседая и подпрыгивая, кланяясь и размахивая руками. Парный танец такой: танцующие становятся друг против друга, и один начинает кланяться, покачивая головой вверх-вниз, вверх-вниз; затем, хлопая руками, танцующий шагом прохаживается вокруг партнера. С каждым новым поворотом темп нарастает. И вот оба партнера, встав друг против друга, прыгают вверх, взмахивая руками. В прыжке левая нога — она держится слегка выше, чем правая, — энергично лягает воздух. В других случаях танцующие хватают с земли предметы и подкидывают их в воздух…

Вот описание другого танца — борьбы. Противники сближаются с высоко поднятыми головами и раскачиваются друг перед другом, расходятся, делают вольт направо, вольт налево. Снова сближаются, снова плавно повторяя одни и те же движения, снова один представляет зеркальное отражение другого. Первый акт танца длится минут пять. После перерыва соперники опять сближаются и плавно и ритмично то сплетаются, то опять расходятся. Финал танца всегда одинаков: он заканчивается борьбой. Миг силового напряжения — и один из соперников летит на песок. Сильнейший из борцов некоторое время прижимает к земле брошенного противника, потом с гордо поднятой головой совершает как бы круг почета.

А теперь еще один танец — танец насекомого. Когда встречаются два паука-скакунчика, они разыгрывают небольшой спектакль. Вздымают в ярости кверху «руки» — передние свои ножки, раскрывают пошире челюсти, грозя друг другу страшной расправой, переходят в наступление, шаг за шагом сближаются — голова к голове; гневно блестят шестнадцать выпученных глаз (восемь у одного и столько же у другого). Все ближе и ближе их «лбы». Вот, упершись ими, словно бараны, все плотнее и плотнее прижимаются раскрытыми до предела ядовитыми крючками. Потом… мирно расходятся. Драки не ждите. Ее никогда не бывает. Это пантомима — бескровная битва самцов. Она символизирует схватку, которая не может состояться, потому что иначе все самцы-пауки в первые же весенние дни быстро бы истребили друг друга и их род прекратился бы…

Все три описания танцев я почти дословно переписал из книги биолога И.И. Акимушкина «И у крокодила есть друзья». В описании первого танца — журавлей я лишь вместо слова «крылья» написал «руки», а в описании второго танца — гремучих змей только опустил некоторые фразы. И эти чисто редакционные изменения создали полное впечатление, что речь идет о религиозных ритуальных танцах первобытных народов.

Основываясь на подобных впечатлениях, некоторые буржуазные ученые (например, Жан Гюйо) пытались утверждать, что религиозные чувства есть и у животных, от которых они будто бы перешли по наследству к человеку. Но журавль, гремучая змея и паук не связаны никакой общей наследственностью танца. Нет общей наследственности и у человека с журавлем и пауком. Значит, их танцы не гомологичны, как говорят биологи, а аналогичны. Как известно, рука человека, копыто лошади, крыло птицы и ласт дельфина гомологичны, т. е. общи по наследственному происхождению, но крылья птицы и бабочки аналогичны, т. е., не имея общего происхождения, выполняют одинаковую функцию; они сформированы одинаковыми требованиями среды. Так же аналогичны инстинкты строительства гнезда у рыб, птиц, ос и осьминога.

Явления аналогии более сложны, чем гомологии, и потому еще мало изучены, они существуют не только в биологии, но и в этнографии, в психологии. Для психологии религии очень важна историческая преемственность различных религиозных проявлений. «…Раз возникнув, религия всегда сохраняет известный запас представлений, унаследованный от прежних времен, так как во всех вообще областях идеологии традиция является великой консервативной силой», — писал Энгельс.

Ритуальные танцы племен североамериканских индейцев и африканских племен, имеющие очень много общего, возникли по исторической аналогии. Ведь никакого общения между этими племенами не было. Поэтому преемственность в происхождении этих танцев предположить труднее, чем предположить аналогию.

Но сейчас меня интересует другой вопрос: есть ли вообще что-либо общее между ритуальными танцами различных племен, возникших независимо друг от друга, и ритуальными танцами животных?

Такая общность есть. Общим является психофизиологический механизм ритуального танца — нейродинамический стереотип. Именно он объединяет определенные движения, как правило, незаконченные и утратившие свой первоначальный, прямой смысл. Журавль в своем танце как бы начинает взлетать, паук — как бы начинает кусаться, человек — как бы бросает копье. Во всех случаях это обломки когда-то целесообразных, законченных двигательных действий, это двигательный сон наяву.

Так что же, правы те буржуазные ученые, которые наделяют животных религиозностью? Конечно, нет! Бесспорно, танец животных ничего общего с религией не имеет. Да и у человека не любой ритуальный танец связан с религией. Но главное различие между танцами животных и людей в том, что у животного нейродинамический стереотип биологически обусловлен и прирожден, а у человека он социально обусловлен и требует научения. Журавль, вылупившись из яйца в инкубаторе, будет уметь танцевать, а человек учится ритуальному танцу из поколения в поколение. Ошибка тех, кто говорит о религиозности животных, заключается в подмене аналогии, притом аналогии только в поведении (и в его психофизиологическом механизме) животных и человека, гомологией.

Религиозные нейродинамические стереотипы.

По лесу шли пять женщин. Неожиданно раздался удар грома, и каждая из них, не думая, что делает, по-своему отреагировала на него. Одна вскрикнула, вторая схватилась за голову, третья побежала к дереву, а четвертая и пятая стали креститься. Но крестились они по-разному: одна «тремя перстами», а другая — по-староверски — двумя.

Каковы же были психологические механизмы этих различных реакций?

У первой «сработал» безусловный рефлекс; даже малый ребенок может дать подобную реакцию. Реакции остальных были приобретены. У второй это был оборонительный условный рефлекс. Еще более сложной была оборонительная реакция третьей, которая состояла из серии условных рефлексов, сложившихся в определенную систему, которую И.П. Павлов назвал нейродинамическим стереотипом.

Такими же нейродинамическими стереотипами по механизмам, но религиозными по содержанию были реакции крестящихся женщин.

Религиозные условные рефлексы, если они систематически повторяются в определенном порядке, могут складываться в определенную систему и становиться нейродинамическим стереотипом. Когда они сложились, достаточно одного пускового раздражителя, чтобы «сработала» вся система.

Все религиозные обряды и ритуалы, крестное знамение, как трех-, так и двухперстное, земные поклоны, все обряды и ритуалы церковной службы, так же как и религиозные танцы и камлание шаманов, — все это по своим механизмам нейродинамические стереотипы. Вот несколько высказываний И.П. Павлова, которые позволяют глубже их понять.

Раскрывая механизм образования нейродинамического стереотипа, И.П. Павлов отмечал в своих «Лекциях о работе больших полушарий головного мозга», что человеку, как и животному, постоянно приходится реагировать на повторяемые системы внешних воздействий, т. е. на так называемые внешние стереотипы.

— В окончательном результате, — говорил Павлов, — получается динамический стереотип, т. е. слаженная, уравновешенная система внутренних процессов. Образование, установка динамического стереотипа есть нервный труд чрезвычайно различной напряженности, смотря, конечно, по сложности системы раздражителей, с одной стороны, и по индивидуальности и состоянию животного — с другой.

А в докладе на X Международном психологическом конгрессе в 1932 году, специально посвященном динамической стереотипии мозга, он говорил:

— Мне кажется, что часто тяжелые чувства при изменении обычного образа жизни, при прекращении привычных занятий, при потере близких людей, не говоря уже об умственных кризисах и ломке верований, имеют свое физиологическое основание в значительной степени именно в изменении, в нарушении старого динамического стереотипа и в трудности установки нового.

Вся дальнейшая разработка учения о высшей нервной деятельности подтвердила эти мысли Павлова.

Образование нейродинамических стереотипов облегчает дальнейший «нервный труд». Их выполнение создает у человека положительные эмоции и чувство спокойствия; задержка же или тем более перестройка всегда вызывает отрицательные эмоции.

В религиозной же психологии роль динамического стереотипа очень и очень велика. Не только ритуальные танцы, но и вообще все религиозные ритуалы и обряды по своим механизмам — это нейродинамические стереотипы.

Биологизация и вульгарная социологизация.

Однажды после лекции о психологии религии я получил в числе других две записки.

«Примерно сто лет назад английский этнограф-самоучка Эдуард Тэйлор в своей книге „Первобытная культура“ писал о дикарях-философах, которые, раздумывая над происхождением сновидений, обморока, смерти, додумались до идеи души и создали религию. Не противоречат ли излагаемые вами взгляды марксистскому взгляду на религию как на социальное явление и не повторяют ли они ошибок взглядов Тэйлора?» — было написано в одной из них.

«В 1887 году французский философ-атеист Жан Гюйо в книге „Безверие будущего“ писал о том, что зачатки религиозности свойственны и животным в виде „религиозного инстинкта“. Он описывал опыты Роменса со своей таксой, которая впадала в религиозный экстаз, наблюдая, как лопались на ковре мыльные пузыри. Эти взгляды почему-то считаются ошибочными, а ведь то, что вы говорите, подтверждает их!» — писал кто-то другой во второй записке, явно пытаясь найти во мне единомышленника Гюйо.

Что можно ответить на эти записки?

Во-первых, у религии существуют не только социальные и исторические, но и гносеологические корни. А ведь именно психология и позволяет глубже раскрыть эти гносеологические корни. Нельзя сводить сознание человека к психике животных, но также неправильно их разрывать.

Во-вторых, называть взгляды Тэйлора и Гюйо ошибочными, как сделали авторы обеих записок, — это значит не понимать диалектики развития науки. Их взгляды во многом (но не во всем!) устарели и требуют дополнения и уточнения. Но полностью отбрасывать их неверно: ведь и Энгельс, например, высказывая очень глубокие мысли о происхождении идеи души, был близок к тому, что писал Тэйлор. Хотя, понятно, ни Тэйлор, ни Гюйо не были марксистами и не понимали ни диалектики соотношения бытия и сознания, ни диалектики развития сознания, ни, наконец, диалектики соотношения всех корней религии.

У таксы проявлялся так называемый ориентировочный рефлекс, а не религиозный инстинкт, о котором писал Гюйо. Простейшее религиозное мышление первобытного человека — это, конечно, не философское мышление, о котором писал Тэйлор, а вообще только зачатки мышления.

Как мне удалось выяснить после лекции, человек, пославший мне первую записку, начал относительно недавно специализироваться по истории религии. Он учился в период широко распространенной недооценки психологии и ошибочного отождествления социальной психологии с заблуждениями буржуазных ученых. Думаю, что наш последующий разговор заставил моего юного собеседника пересмотреть многие взгляды, в которых был большой элемент догматизма.

Вторую записку мне послал молодой врач с широким кругом интересов, но явно биологизирующий человека и с этих неправильных позиций искаженно понимающий учение Павлова о высшей нервной деятельности.

И биологизирование и вульгарное социологизирование огромного и очень сложного комплекса вопросов, относящихся к религиозной психологии, одинаково вредно.

Религия и страх.

Эскимосский шаман Ауа правильно говорил:

— Мы не верим, мы боимся… мы страшимся духа земли, который вызывает непогоду и заставляет нас с боем вырывать пищу у моря и земли… мы боимся нужды и голода в холодных жилищах из снега… мы боимся болезни, которую мы постоянно встречаем вокруг себя.

Ауа очень правильно подметил, и недаром эти его слова приводит в своей книге «Сверхъестественное в первобытном мышлении» французский философ-психолог и этнолог Люсьен Леви-Брюль (1857–1939), справедливо придававший большое значение эмоциональности первобытного человека.

А вот как оценивал роль эмоций в возникновении религиозных представлений другой крупный ученый.

— Религия основана, на мой взгляд, прежде всего и главным образом на страхе. Частью это ужас перед неведомым, а частью, как я уже сказал, желание чувствовать, что у тебя есть своего рода старший брат, который постоит за тебя во всех бедах и злоключениях. Страх — вот что лежит в основе всего этого явления, страх перед таинственным, страх перед неудачей, страх перед смертью. А так как страх является прародителем жестокости, то не удивительно, что жестокость и религия шагали рука об руку. Потому что основа у них обеих одна и та же — страх. В этом мире мы начинаем ныне понемногу постигать вещи и понемногу подчинять их с помощью науки, которая шаг за шагом прокладывает себе дорогу, преодолевая вражду христианской религии, вражду церквей и сопротивление всех обветшалых канонов. Лишь наука может помочь нам преодолеть тот малодушный страх, во власти которого человечество пребывало в продолжение жизни столь многих поколений. Наука может научить нас — и этому, я думаю, нас могут научить наши собственные сердца — перестать озираться вокруг в поисках воображаемых защитников, перестать придумывать себе союзников на небе, а лучше положиться на собственные усилия здесь, на земле, чтобы сделать этот мир местом, пригодным для жизни, а не таким местом, каким его делали церкви на протяжении всех этих столетий, — так говорил виднейший современный английский философ-гуманист Бертран Рассел в своей лекции «Почему я не христианин».

Демокрит, Критий, Эпикур, Лукреций Кар, Стаций в древние времена, затем Гоббс, Гольбах, Де Бросс, Юм, Гельвеций, Спиноза, а в России Аничков, Десницкий, Герцен, Писарев — все они считали, что страх и чувство бессилия человека перед устрашающими силами природы играли большую роль в происхождении религии. Маркс, Энгельс и Ленин также стояли на этой точке зрения.

Слова римского поэта Стация, жившего в I веке н. э., «страх создал богов» привел В.И. Ленин в статье «Об отношении рабочей партии к религии», показав, что страх — это результат бессилия человека в борьбе с угнетающими его силами природы и общества.

«Страх перед слепой силой капитала, которая слепа, ибо не может быть предусмотрена массами народа, которая на каждом шагу жизни пролетария и мелкого хозяйчика грозит принести ему и приносит „внезапное“, „неожиданное“, „случайное“ разорение, гибель, превращение в нищего, в паупера, в проститутку, голодную смерть — вот тот корень современной религии, который прежде всего и больше всего должен иметь в виду материалист», — писал Ленин, показывая значение страха не только как одного из корней религии первобытного человека, но и религии человека капиталистического общества.

Страх ли создал богов?

— Конечно, тезис Стация «страх создал богов» сейчас считается общепринятым в нашей атеистической литературе, если страх понимать как результат бессилия. Но как его примирить с современными взглядами на жизнерадостность и беспечность первобытных племен? — спросил как-то меня молодой этнограф. — Конечно, психику неандертальца мы, по крайней мере сейчас, изучать не можем. Но Фольц исследовал племя кубу. Изучение недавно обнаруженного племени биндибу — самого примитивного из известных аборигенов Австралии — показало, что это очень жизнерадостные люди, «которые лишены чувства страха». По удачному выражению шведского этнографа, долго жившего среди папуасов, они проявляют «бесстрашие ребенка, не сознающего опасности». Есть все основания считать, что традиционный взгляд на «забитого» и «несчастного» первобытного человека не соответствует действительности. Скорее это были тоже жизнерадостные и детски-беспечные люди.

— Более того, — согласился я с ним, — ведь если бы это было не так, то наши предки просто не выжили бы и нас с вами не было бы.

Рисуемый современной этнографией облик первобытного человека говорит о его большой эмоциональности. Но тезис Стация не предполагает необходимости беспрерывной боязливости или трусливости первобытного человека.

Древние греки не были ни трусливее, ни плаксивее нас, но отдельные проявления страха и горя у них были сильнее, чем у нас. Помните, как Гомер описывал горе по убитому Гектору его родителей, Приама и Гекубы, и всего войска:

…Терзала Волосы мать. С головы покрывало блестящее сбросив, Прочь отшвырнула его и завыла, на сына взирая. Жалостно милый родитель рыдал. И по городу всюду Вой раздавался протяжный, и всюду звучали рыданья.

Думаю, что подобная картина должна была быть и у еще более эмоционального первобытного человека. И не только при переживании горя, но и других эмоций, в том числе и страха. Хотя проявляться она могла и относительно редко. А ведь частого проявления страха для возникновения религиозного чувства и не надо. Даже один раз возникший страх может закрепиться на всю жизнь.

Ночные страхи.

Одна из нередких жалоб, с которой матери приводят своих детей к психиатру, — это жалоба на их ночные страхи. Никаких других отклонений в здоровье и психике у ребенка нет и не было, и «вдруг» лет с пяти (а то и гораздо позже) он начинает бояться войти в темную комнату, бояться один спать, порой начинает просыпаться ночью с криком и дрожа от страха, а потом долго не может заснуть. Психиатры это состояние даже назвали особым латинским термином: «pavor nocturnus», что означает в переводе «страх ночной».

Нам нет необходимости здесь всесторонне разбирать все тонкости этого состояния. Но на трех сторонах вопроса, имеющих прямое отношение к психологии религии, остановиться следует.

Во-первых, подобные ночные страхи не только, бесспорно, должны были отмечаться и у первобытных племен, но и, пожалуй, отмечаться более часто и более резко выраженными. Ночь всегда более полна опасности, чем день, а у первобытного человека, не только ребенка, но и взрослого, для ночных страхов больше реальных оснований, чем у современного городского человека. Нельзя забывать к тому же, что не только у первобытных племен, но и у древних народов эмоциональность была более выражена, чем у современного человека. Переживания ночных страхов способствовали появлению и усилению религиозных чувств и представлений. Иными словами, ночные страхи также явились одной из причин, способствующих появлению религиозной психологии.

Во-вторых, в дальнейшем, вплоть до настоящего времени, ночные страхи способствуют усилению религиозного чувства и усилению суеверий.

И наконец, третья сторона этого вопроса. Очень часто причиной детских ночных страхов являются страшные рассказы и сказки, пугающие детей. Мой дед, земский врач-психиатр, говорил, что в прошлом веке в Новгородской губернии и на Полтавщине, где ему довелось работать, он сталкивался с массовыми ночными страхами детей, вызванными религиозными рассказами их бабушек о муках Христовых, о страшном суде и о чертях с лешими и домовыми. Теперь подобные случаи не столь часты, но все же встречаются.

На краю бездонной пропасти.

Однако страх является только одним из психологических корней религии. Основной корень, эту «тайну религии», впервые понял Людвиг Фейербах.

— Тайна религии есть, в конце концов, лишь тайна сочетания в одном и том же существе сознания с бессознательным, воли с непроизвольным, — говорил он.

И почти сразу после этого дал образ поразительной яркости:

— Человек со своим Я или сознанием стоит на краю бездонной пропасти, являющейся, однако, не чем иным, как его бессознательным существом, представляющимся ему чужим.

Ленин, выписав первую из приведенных фраз в свой конспект «Лекций о сущности религии» Фейербаха, как и ряд последующих, предварил их такими словами:

— Превосходное, философское (и в то же время простое и ясное) объяснение сути религии.

Действительно, далеко не все в психике человека осознанно. Например, автоматизированный навык выполняется неосознанно (или «бессознательно», как говорил Фейербах и как нередко говорят и сейчас). Ведь метко бросая камень, мы не осознаем, как именно мы это делаем. Не осознавал этого, конечно, и первобытный человек. И если древний грек считал, что копье, удачно попавшее в цель, за него метнула Афина Паллада, то первобытный человек, метко попавший камнем или стрелой в зверя, еще не придумав конкретного бога, уже чувствовал, по ту сторону осознанного своего «я», «нечто чужое», которое наделено магической, божественной, сверхъестественной (по-разному можно назвать) силой.

Но дело здесь не только в автоматизированных навыках, но и в других различных проявлениях бессознательного (неосознанного). Интуиция и творчество, переживаемые как «божественное озарение», ставят по этому же механизму над «бездонной пропастью» многих людей — от первобытного обитателя пещер до некоторых современных деятелей искусства. Непроизвольные судороги заставляют больного человека чувствовать кого-то «чужого», стоящего по ту сторону субъективно для него бездонной пропасти, отделившей бессознательное — непроизвольное — от осознанного его «я».

Попытки выразить все эти чувства словами, понятиями всегда сталкивались и сталкиваются до сих пор с той опасностью «отлета фантазии от жизни», которую Ленин определил как один из корней религии.

В дальнейшем я не раз буду напоминать о «бездонной пропасти» или о «тайне религии».

«Бездонная пропасть» — это бессознательное (неосознанное) в психике человека.

«Тайна религии» — это сочетание в одном и том же сознании человека осознанного и неосознанного.

«Они».

Известно, что Карл Маркс в «Капитале» очень образно сказал:

— Так как он родится без зеркала в руках и не фихтеанским философом: «Я есмь я», то человек сначала смотрится, как в зеркало, в другого человека.

Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Петр начинает относиться к самому себе как к человеку.

Этим высказыванием Маркс развил и углубил мысль Людвига Фейербаха о соотношении «я» и «ты».