Помоги проекту - поделись книгой:
Прозрачный карандашик
На Урале всё же не совсем обычный народ. Многое может даже странным показаться. Вот хотя бы уральский разговор. Его и разговором-то назвать трудно: где можно сто слов сказать. уралец скажет три. А то и одно. Другое дело, что он там подумает, только слов от него вы услышите самую малость.
Вот с одного такого разговора и началась эта история.
Прекрасным летним утром вышли два уральских мальчика прогуляться во двор.
Вот, кстати, тоже, как понимать? Двор — не двор. Три сосны стоят. Огромные. Шесть пеньков старых, один свежий. В липкой смоле весь: сядешь — не встанешь. Серые шершавые камни прямо возле крыльца из-под земли вылезают. На одном ящерка сидит. Загорает. Да ещё лесной шиповник вовсю цветёт. Какой же это двор? Просто я написал «во двор», чтобы не писать «на улицу». Это было бы ещё неправильнее: по улице кто-никто ездить должен. Пускай не автобусы и трамваи так хотя бы велосипедист мог бы проехать. Куда там! На это место между домами даже водовоз со своей бочкой не заезжает. Кто погонит лошадь на камни-то?
Ну, вышли мальчики во двор и увидели друг друга. Миша увидел Ильку. Илька увидел Мишу.
Сами знаете, без разговора даже драки не начнешь.
А поскольку дело происходило на Урале, то и разговор у мальчиков получился самый уральский. Сели ребята на кучу опилок за дровяником, и стал Илька свою руку из кармана вынимать. Он тянул ее и выкручивал. Была рука у Ильки сжата в кулак, а разжимать кулак Илька почему-то не хотел. Вытащил он наконец руку из штанов, согнулся над своим кулаком. словно там кузнечик сидит, и стал медленно разжимать пальцы. Миша к Ильке присунулся интересно. И вдруг блеснуло на ладошке что-то. Увидел Миша камешек, на стеклянный карандашик похожий. А насмотреться не успел. Даже потрогать Илька не дал. Снова кулак зажал и руку в штаны засунул.
Хорош разговор, не правда ли? А дальше стали даже слова попадаться:
— Где взял?
— Нашел.
— Где?
— На Кудыкиной горе.
— Дай мне!
— Рука в огне.
Никакого толка продолжать беседу: Илька кого хочешь своими прибаутками переговорит.
Поднялся Миша с опилок. Досада его взяла. А тут ещё мелкие некрасивые камни под ногами валяются. Подобрал Миша одни. Повертел в руке, чтобы поудобнее между пальцами улёгся, и что есть силы запустил вверх. Взлетел камень над верхушками сосен, замер на излёте, словно что-то вспомнил, и ринулся вниз. Пробил ситечко хвои и. гулко ударяясь о сучки, запрыгал по сосне, как живой. Знал Миша, что не умеет Илька так бросать, что с завистью следит он сейчас за полетом некрасивого камня. И ещё понимал Миша, что уж теперь-то Илька ни за что на свете не покажет ему свой прозрачный карандашик, и поэтому даже не взглянул на приятеля, а отправился домой. И всё Мише Илькин камень чудится, всё из ума не идёт.
Илька тоже поднялся. Бредёт шагах в семи позади Миши и руку в кармане держит. Видно, хорошо понимает, что как ни бросай Миша камни, он. Илька, сегодня победитель. Вот он. прозрачный карандашик, в кулаке, а кулак — в кармане. Попробуй вынь, отними попробуй!
И чтобы уж окончательно закрепить свой успех, забежал Илька вперёд и говорит как бы невзначай:
— Л я место знаю, где этих камней полно. Мне один старик со смолокурки показал. Сказать кто?
Мрачно захлопнулась дверь «Мишиного дома. Не дождался Илька сладкого вопроса. Знал. Миша, что спроси он сейчас: кто? — сразу получит в ответ готовое: дедушка Пихто! Вот кто!
Горный хрусталь
Деревянный дом. где жил Миша с мамой и бабушкой, стоял на самой окраине Старого города. Старым город назывался вовсе не потому, что был давно построен. Никто ведь не говорит: старый Киев, например. Дело в том, что в трех километрах от Старого города был Новый. Между Старым и Новым городами ходил автобус, а у приезжих часто возникала в голове путаница: как же так на карте один город, а на деле два. Вот придумать бы этим городам — Старому и Новому — разные названия, и кончились бы чудеса. Да не горазды уральцы такими делами заниматься. Кошка и та порой в доме неназванная живет.
Миша в Старом городе — старожил. Его сюда привезли таким маленьким, что он даже не помнит, как это было. Теперь Миша уже большой, на будущий год — в школу. А в тайгу он один ходит, не боится. По правде сказать, и бояться нечего. Захочешь — не заблудишься: в Старом городе завод есть. По заводскому двору паровоз-кукушка бегает, посвистывает. На эти свистки из какого хочешь леса выйти можно.
Мише из окошка хорошо завод виден. Вон и паровозик катится. Белое облачко над ним заплясало. И гудок: ту-тууу! А Мише слышится:
— А у тебя-то нетуууу!
Конечно, нету, у Ильки в кармане прозрачный карандашик лежит. Мише и без того тяжко, а тут еще гудок-дразнила подзуживает. Ну. замолчал наконец.
Вот дятел пестрый на сосне примостился. Миша и его прекрасно видит. Эх. носище какой! Лупцует дятел им по стволу, только гуд идёт. А плечи неподвижны, словно это не живая птица, а игрушка такая: кто-то снизу за верёвочку дёргает- дёрг-дёрг! А дятел носом: тут-тук!
Что же этот нос Мише напоминает? Чудится знакомое что-то. Ну конечно! На Илькин камешек нос похож!
Миша даже глаза от дятла отвёл и уши пальцами заткнул.
Бесшумный шмель сел на вьюнок возле самой оконной рамы. Морковная ботва на грядке в одном месте колышется. Наверное, цыплёнок заблудился.
И вдруг лиловая косынка у калитки, Мама! До двери бежать сто лет! Прямо — в окно! Завалинка высокая, нотам в одном месте есть упор. Так глазами и не увидишь, но у Миши всё выверено. Ногой на колышек — раз, другой на кадку — два. Теперь можно прыгать. Три! Ух как перепугались куры! Теперь им разговоров на три часа хватит! А мама уже улыбается — увидела Мишу. Скорей навстречу!
Удивительный человек мама. Дважды в день её Миша встречает: в обед и вечером. Больница, где мама работает, совсем рядом. Поджидает её Миша, издалека высматривает, и каждый раз словно год не видался. Походка легкая у мамы, глаза ласковые, всегда вроде с собой праздник носит. А сегодня мама и вовсе весёлая, светится:
— Сынка, ты вечером далеко не уходи.
— А что, мам?
— В гости пойдём. Фельдшер[1] Суставов нас чай пить приглашает.
Какое там далеко! Да Миша глаз с калитки до конца дня не спустит. Шутка ли! Сам фельдшер Суставов зовёт!
Мишу-то он, скорее всего, не помнит, зато Миша три раза его на больничном дворе видал. Высокий такой, худой. Из-под белого халата чёрная гимнастерка видна, на все пуговицы застегнута. Сапоги высокие. Нос большой, под носом усы аккуратные, словно почтовая марка наклеена. Очки в железной оправе. Сердитый.
До маминого приезда фельдшер Суставов был в больнице главным. Это Миша из взрослых разговоров понял. Хочешь не хочешь, а наслушаешься. Одно время фельдшера Суставова в доме часто поминали.
— Молчит! — жаловалась мама, приходя вечером с работы. — Молчит старик упрямый! Я участок ещё плохо знаю, с людьми не знакома, а тут человек рядом ходит и молчит. Специалист редкий, у него учиться в пору, а из него два слова в дежурство выцедишь — считай повезло. Вот характерец!
— Изучает он тебя, — говорила бабушка. — Уж больно ты молода на его место села. Присматривается.
А Миша недоумевал: чего тут присматриваться? Ведь это же его мама! Её все любят и слушаются. Бывшие больные улицу переходят, чтобы с ней поздороваться, и уж, наверное, не бурчат себе под нос: «Моё почтение».
К счастью, теперь все эти неприятности позади. Всё веселее приходит мама с работы. Каждый раз всё интереснее её рассказы про фельдшера Суставова. Видно, разговорился молчун, поверил в маму, зауважал. А сегодня даже на чай домой приглашает! И Мишу не забыл! Вот это новость! Вот это да!
…Как приятно сидеть за столом в гостях. Сам суровый фельдшер Суставов наливает тебе чай из электрического чайника. На столе варенье и мед в сотах. Пар из стаканов идет вверх под огромный абажур. Вся комната в полумраке, и Миша ждет, когда привыкнут глаза к темноте. Ничего невежливого, если он отвернется на минуточку от чая с брусничным вареньем и разглядит комнату. Ведь разговор ещё не начался мама с фельдшером говорят пока на «больничном языке» о вакцинах, госпитализации и других непонятных вещах. А из мрака уже выступают здоровенные лосиные рога над этажеркой. Вот картину Мише не разглядеть слишком темна. Хвост глухариный веером над кроватью. Интересно, можно его снять оттуда?.. Стоп! Стоп! Не может быть! На комоде… Миша от волнения вытянул руку и открыл рот.
— Что тебе? — спросил фельдшер Суставов, отодвигая стул.
— Карандашики! — прошептал Миша и растопырил пальцы на руке.
Фельдшер внимательно осмотрел комод, потом достал из кармана авторучку с колпачком, обмотанным медной проволокой, и протянул Мише:
— Может, это?
— Нет! Прозрачные. На комоде.
— А, а! Вот оно что!
Фельдшер Суставов взял с комода какой-то предмет. Потом. минуя Мишину протянутую руку, перенес и поставил его прямо перед Мишей на стол. Миша ахнул. Перед ним сверкала сотнями граней огромная груда сросшихся вместе прозрачных карандашиков. Тут были и карандашики и карандашищи. Одни были мутноватыми, другие прозрачней сосульки.
— Это не карандашики, — раздался голос фельдшера Суставова, — эта штука называется «горный хрусталь». Кристаллы горного хрусталя — это и есть твои карандашики. А когда их много, как тут, понатыкано, называется «друза горного хрусталя». Это мне друг мой покойный подарил. Геологом работал. Вот из одной поездки он и привёз эту друзу. А из следующей сам не вернулся. Теперь как памятник ему. Да ты не бойся, поверни ее. С другой стороны посмотри. Красоты необыкновенной вещь. Луга цветами цветут, а горы — хрусталём.
Миша глядел и не мог наглядеться.
Целый вечер мама с фельдшером Суставовым говорили о чём-то. а Миша не отрывал глаз от необыкновенной друзы. Как во сне услышал он слова фельдшера:
— Ты, парень, не страдай, а поди на Ключах в отвалах покопайся. Может, чего и найдёшь. Этот-то хрусталь, сам понимаешь, отдать я тебе не могу, — дарёный. И дарильщик далеко. Ильку-то Буторина много не слушай. Врет он. что сам камень нашёл. Дед его был горщик[2], каких мало. У него, наверное, и позаимствовал…
Миша не помнил, когда он успел рассказать про Ильку и про его прозрачный карандашик, который, оказалось, называется удивительным словом «горный хрусталь».
Однажды Миша сочинил стихи:
Рек на Урале действительно много, но только в Старом городе, где жил Миша, ни в одном квартале ничего не сверкало. А Мише очень хотелось, чтобы в городе была хоть одна речка. Но речки не было. Не было даже озера. Были в Старом городе Ключи. Что это такое? Ключи и Ключи. Никто иначе и не зовёт. Искрится полоска воды сквозь прибрежный тростник. Качаются на широких листьях громадные стрекозы. Зарастают Ключи. Только в одном месте и можно подойти к воде, где раньше золото мыли. Там, на берегу, кромка мокрого песка шагов на двести. А дальше опять камыши да осока. Никто не рыбачит на Ключах, никто не купается. Даже лодок не держат. Груды полузаросших травой камней лежат на песчаном берегу. Это и есть отвалы — отработанная горная порода.
Так с утра и побежал бы туда.
Но вышел назавтра Миша из дома, бабушка из окна:
— Мишенька, хлеба в доме нет. Ну-ка. одна нога здесь, другая там. Пожалуйста!
Из булочной пришёл — пить захотел.
Потом клей в ящике искал два часа: кувшин склеивал.
Так весь день и прошёл.
Другой день весь просидел с Илькой на брёвнах — имена свои увеличительным стеклом выжигали.
Потом была гроза.
Потом день рождения.
Потом ещё что-то.
Бывает такое: дело на дело набегает — не вырвешься. И надо тут прямо сказать: позабыл Миша о горном хрустале. Не встреть он у больничной прачечной фельдшера Суставова. может, и до зимы бы не вспомнил. А тут, как увидел, сразу спохватился и заспешил на Ключи.
Сизыми тучами нависла над землёй уральская осень. Ключи коробил порывистый ветер. Рыжие метёлки тростника качались на сухих стеблях взад и вперёд, словно хотели согреться. Пусто и неуютно было на Ключах. Даже в новом бушлате* Миша быстро продрог.
Он поднял воротник, натянул на самые уши серую кепку и стал, как журавль, вышагивать по берегу. Здесь камни были втоптаны в песок. Может, среди них?..
Один раз Мишу обманула стекляшка: она так удачно притворилась хрусталиком. Но из-за неё только промокли штаны на коленях, и стало ещё холоднее. А не бросить ли это дело? Дома сухо, тепло. Но как заманчиво блестит разноцветная галька во влажном песке! Миша ещё ниже наклоняет голову: вот коровий след, заполненный водой, вот пустая ракушка на песке, вот куст ивняка. Дальше нельзя — болото. Возле куста Миша поворачивает и идёт в обратную сторону. Вот… Постой, постой! Что это? В тёмном песке чёрное окошко, как промёрзшее до дна озерцо. Ого! Грань! Да какая! Щепкой — сломалась: гнилая! Снова пальцами! Уже обкопал с одной стороны. Теперь подковырнём! Поддаётся! Скрипит зубами песок, жаль отдавать Мише своё сокровище. Ну. ну, отпускай! Подержал, и хватит!
Какой отличный кристалл! Миша наконец выпрямился.
Болела затекшая шея. От ледяной воды ныли пальцы. Но зато в кармане бушлата лежал чистенький горный хрусталь. Хрусталь лучше Илькиного. Хрусталь, найденный не кем-то и не когда-то! А вот только что он сам, Миша Крюков, выкопал его из песка и отмыл от грязи.
До самого вечера Миша ликовал. Он по десять раз показывал кристалл то маме, то бабушке, перекладывал его с места на место, подносил к лампочке, любовался им в тёмном углу и наконец сунул под подушку. Завтра он опять пойдёт на Ключи. Теперь-то он знает, как находить горный хрусталь!
Но за ночь выпал снег и надолго укрыл берега Ключей белым холодным одеялом.
Как длинна уральская зима! Потерпите, горные хрусталики. Доберутся до вас горячие Мишины пальцы! Из песка выковырнут, от глины отмоют. Все удивятся вашей красоте!
Вот и Новый год на носу. Трещат морозы на улице, трещат дрова в печке. А на оконном стекле, возле рамы, нарос толстенный лёд. Хорошо столовым ножом в нём канавку протопить. Потом можно сдвинуть кусочек пальцем, и поплывёт по стеклянному озеру ледяной корабль.
Но Мише запрещено подходить к окну: он недавно встал с постели после болезни. Всё позади: и банки, и горчичники, и топлёное молоко с маслом, но к окну нельзя. Да Миша и сам не очень-то хочет.
Вот он, его хрусталик, лучше всякой льдинки. Всегда прохладный, не растает никогда, из рук выскочит — не разобьётся. А улицу Миша сегодня увидит сам. без всякого окошка. Надо одеться только как следует, всё-таки грипп был как бы не получить осложнение… Одежду поэтому бабушка выдаёт тоже с «осложнением»: ни руку поднять, ни голову повернуть — так закутан. Но если человек просидел одиннадцать дней дома взаперти, сами понимаете, что ом против лишнего свитера спорить не станет. Он согласен на всё.
Ну вот, наконец, готово. Мама в прихожей тоже накидывает шубку. Пошли!
Миша плечом толкает отсыревшую входную дверь и наугад через ворвавшееся из сеней морозное облако густого пара, перешагивает порог.
Поделиться книгой: