Помоги проекту - поделись книгой:
— Фонарик включи, — с натугой сказал наемник, втискиваясь в щель.
Вспыхнул свет и больно ударил немца по глазам.
— Дубина, — бросил он, отворачиваясь от источника света, — не перед моей же мордой.
Оказавшись за дверью, он высунул наружу руку и потребовал фонарь. Приняв прибор, он посветил вниз. Следом втиснулся чех, потом ефрейтор.
— Это святая святых второго полигона, — тихо пробормотал Эрвин. Он ощущал как его память вытаскивала из бурлящей реки воспоминаний отдельные эпизоды, когда их группу новобранцев приводили сюда на стрельбище. — Спускаемся, — Бергман первым сделал шаг.
— А рубильник здесь есть где-нибудь? — полюбопытствовал один неунывающий весельчак. — А то я темноты боюсь, — он комедийно сглотнул.
— Имеется, — ответил серьезно Бергман. В гулкой тишине их шаги были как резкие одиночные выстрелы.
Дорогу им преградила еще одна дверь. Немец на нее даже внимания не обратил, просто пнул ногой, выбив из петель. Перед глазами людей разверзлась темень, и луч света был похож на тонкую нить, тянущуюся за иголкой.
— А вот и тир, — произнес Бергман. — Советую закрыть глаза, потому что сейчас я включу свет. — Он сдвинулся вбок и ловким движением потянул рычаг рубильника вниз. Короткая вспышка серебристого света, плюнувшего в разные стороны искрами, и вспыхнуло освещение.
— Ни хрена себе, — брови ефрейтора сложились домиком, когда он привык к свету и окинул заинтересованным взглядом помещение. — Вот это тир.
— Ты стреляешь первым, — Эрвин протянул ему свой «маузер». — Становись на позицию.
Лейтенант намеренно дал Хоботу незнакомый ему пистолет. Взяв оружие в руки, тот удивленно посмотрел на него, но ничего не сказал, только хмыкнул.
— Готов? — спросил Эрвин ефрейтора, когда тот стал наизготовку.
— Готов.
— Тогда стреляй.
Расставив ноги на ширине плеч и придерживая левой рукой под рукоять, наемник тщательно целился и выжимал спуск. Хлопки выстрелов заполнили все пространство. Стоя за спиной стреляющего, Бергман улыбался. Оружие живет в те моменты, когда используется, ему вспомнились слова деда, когда тот брал его с собой в лес пострелять по банкам.
— Все, — коротко сказал ефрейтор. — Смотри, — Хобот уже перешел на ты, очевидно распознал такого же вояку, как он сам. Это хорошо.
— Сейчас-сейчас, — произнес лейтенант, прикладываясь к биноклю. Результат оказался плачевным. — Плохо, ефрейтор, плохо, — скривился он. — Молоко.
— Это же пристрелка. Сейчас исправим.
Посмотрим, решил про себя Бергман.
В магазине еще оставалось семь патронов, их Хобот выпустил в мишень за несколько секунд. В какой-то момент лейтенанту стало страшно за его «старичка», но хваленая школа немецких конструкторов не подкачала.
— Так-так, — лейтенант приложился к биноклю. — Всего две восьмерки. И это из оружия, которое первый раз в руках держишь. Неплохо.
— Дайте-ка мне, — требовательно попросил чех.
— Держи, — вставив новую обойму, Эрвин отдал самозарядный пистолет новобранцу. Тот презрительно улыбнулся своему товарищу и стал наизготовку. Прицелившись, он начал стрелять. Выпустив весь боезапас, он победно развернулся к ожидавшим его людям.
— Ерунда этот ваш пистолет, — он вернул оружие Бергману. — У меня все десятки. Даже смотреть не нужно. Я лучший стрелок.
— Сейчас посмотрим, — заметил Эрвин. Оценив результат попаданий, он повернулся к новобранцу и сплюнул на пол. — Вот твой результат, — и растер плевок носком армейского ботинка.
— Тогда сами покажите, как вы стреляете! — взорвался чех, в нем была задета гордость биатлониста.
— Не вопрос, — пожал плечами немец. — Смотрите.
Перезарядив оружие, он выпустил все пули друг за дружкой и, повернувшись к стоявшим в полном молчании курсантам учебно-тренировочной бригады, сказал:
— Оценивайте.
Те поочередно смотрели на мишень и поджимали губы не в силах что-либо сказать.
— Яблочко, — махнул рукой Хобот. — Твоя взяла.
— Надо было поспорить, — улыбнулся Бергман, пряча пистолет в кобуру.
— А что это за оружие? — спросил чех. — Я такое только в фильмах видел.
— Это «маузер», — начал объяснять Эрвин, — образца 1896 года. Модель 1916 г. Емкость магазина десять патронов. Прицельная дальность стрельбы до километра. Патрон стандартный натовский. Откуда он у меня — секрет. Вот так-то, господа. Еще раз поздравляю с вступлением в группу. Завтра жду вас на главном КПП в семь ноль-ноль…
Подходя к двери конспиративной квартиры, приобретенной на всякий случай, Артемьев еще на подходе заметил нечто неладное. Вооружившись верным «стечкиным», Полковник мягко подкрался к входной двери. Ну да, так и есть: дверь была не заперта и даже приоткрыта, сквозь щелку пробивался свет настольной лампы. Артемьев взвел курок и сделал еще пару приставных шагов, приблизившись ближе.
Неизвестный, а может быть и не один, хозяйничал внутри — Полковник явственно различил шуршание одежды и шелест бумаг. Наконец, ему надоело ждать, и, пнув дверь, он влетел в помещение, вскидывая пистолет. И тут же наткнулся взглядом на черное дуло армейской «беретты».
— О, наконец-то. Я уже заждался, — ответил Васимине, убирая оружие.
— А ты что здесь забыл? — изумился Артемьев. — Какого черта ты сюда пришел?!
— Нужно значит…
— Что значит «нужно», — вскипел Полковник, — что тебе нужно у меня дома?!! — И в сердцах помянул продажную женщину.
Действительно, его можно было понять. Незваный гость хуже татарина. Однако Васимине просто так, без причины, не объявился бы, поэтому Артемьев несколько сбавил пыл.
— Между прочим, ты здесь не живешь, — сказал майор, — это раз. А то, что есть тема для разговора — это два. Давай-ка присядем, в ногах правды нет.
— Что-то произошло, Рафу? Это наверняка. Иначе бы тебя здесь не стояло.
— Верно мыслишь, — сказал майор и опустился на диван. Посидев с минуту, он, не выпуская оружия, схватился за голову. М-да, подумал Полковник, крепко же его приложили недобрые вести.
— Я говорил, что проблемы наклюнулись? Так вот, Сабуро пропал.
— Заместитель твой? — спросил Артемьев. — Терасима, кажется, и если мне память не изменяет, то он хорунжий.
— Да. Я ему давал задание, а он не вернулся. На связь также не выходил. Сабуро так не поступал никогда, парень он головастый. Ясное дело, что такие фокусы неспроста.
— Может, на дно залег?
— Нет, — ответил Васимине.
— Тогда мы под колпаком?
— Возможно, но тоже нет.
— Так-так-так, — задумчиво протянул Артемьев. — Остается один вариант: кто-то копает компромат на Мормона или что-нибудь подобное. А кто у нас спец по подкопам?
— Крот, — проговорил майор, — но найти его — задача нетривиальная. И Терасима мне в этом помогал. Если так, то его за это могли и кокнуть…
— Запросто. — Полковник положил пистолет на стол. — А что ты у меня искал?
— Я не искал, я забирал. Оперативные разработки моего заместителя; он их сюда принес.
«И без моего ведома… Красота!» — проворчал Артемьев. Васимине закурил и, кисло усмехнувшись, сказал: «Да не злись ты…» И оба пустились в изучение бумаг…
Пока обескровленная армия Роммеля вела тяжелые бои с войсками Окинлека на эль-аламейнской земле, горстка «верных сынов» Великого Рейха с одним погоном на правом плече хаотично загружала грузовые автомобили документами, сейфами, папками и прочим нужным барахлом, выносимым из бункера. Усиливающийся раскатистый грохот взрывов и орудийных выстрелов придавал им прыть и сноровку, однако рота унтерштурмфюрера Шнайдера все равно не успевала эвакуировать всю документацию исследовательского центра.
Страх за свою шкуру уже давно точил душу ярого нациста Ганса Шнайдера, и подгоняемый собственным больным воображением и слухами, что англичане делают с пленными эсэсовцами, он орал на своих подчиненных, которые и так держались на честном слове. А бояться ему было чего: если он попадет в лапы островитян и о нем будут наведены справки, то о легкой и безболезненной смерти придется долго мечтать, проклиная выбор своего жизненного пути.
Сколько у них всех было гонору, когда они только прибыли сюда! Но это все осталось далеко позади, сейчас над ними нависла сама Смерть, которая плотоядно улыбалась клыкастой пастью и время от времени взмахивала длиннющей и острой косой над головами, обдавая людей могильным холодом. В данный момент каждый боец роты — от СС-манна до гауптшарфюрера — молился всем богам, только чтобы бравые солдаты великого и могучего фельдмаршала Роммеля не дрогнули и продержались еще немного.
— Шульц, — рявкнул Шнайдер, — ко мне!
Долговязый Шульц в звании роттенфюрера оставил небольшой железный ящичек, на котором он вел перепись выносимой документации, сунул в нагрудный карман записную книжку с карандашом, и подбежал к командиру.
— По вашему приказанию прибыл, — сказал он. К изможденному и скуластому лицу голубоглазого арийца блином прилипла апатия.
— Процент погрузки? — нервно спросил Шнайдер.
— Пятнадцать процентов, унтерштурмфюрер, — выпалил на одном дыхании роттенфюрер. — Это три машины. Они готовы к отправке на аэродром. «Гиганты» уже ожидают наши автомобили.
— Отправляй, — приказал Шнайдер.
— Есть, — сказал Шульц и рванул к грузовикам.
Оставшись наедине со своими тяжелыми мыслями, Шнайдер спрятался в тени бронетранспортера и закурил. Одной роте, размышлял он, предстоит эвакуировать ценой собственной жизни целый исследовательский центр. Как по мне, дальше развивал свою мысль Шнайдер, то я бы ничего не эвакуировал из бумаг. Сжечь к чертям! Главное, что хранится в головах ученой братии. Это важнее, чем бумажный прямоугольник с кучей непонятных формул.
Погрузившись глубоко в размышления, он ничего не видел и не слышал. Мысли, которые заполнили его черепушку, пугали своей мрачностью. И правда, радоваться особо нечему: только дурак не поймет, что Великий Рейх начал захлебываться.
— Господин унтерштурмфюрер, — кто-то начал дергать ротного за рукав, — господин унтерштурмфюрер.
Поморщившись, он повернулся к худому человеку в белом халате и роговых очках на бледном лице.
— Что вы хотите от меня, доктор? — в глазах нациста вспыхнула злость. У него и так дел по горло, а тут еще эти ученые, о которых он в пылу работы позабыл. Три десятка этих самых ученых угрюмо стояли недалеко от входа в бункер и тоскливо взирали на разруху и мельтешение вокруг них. Они сейчас были похожи на брошенных детей, которые собрались в группу, чтобы привлечь к себе внимание взрослых.
— Прошу прощения, — залепетал доктор, — что отвлекаю вас. Но вы не могли бы ответить мне: когда нас доставят на аэродром?
— Хоть сейчас, — отмахнулся от ученого эсэсовец. Отыскав взглядом гауптшарфюрера, он окликнул его и приказал отвезти яйцеголовых на аэродром, не дожидаясь отправки всего каравана. Кивнув, тот быстро согнал исследователей в кучу и быстро погрузил их, понукая оружием, в автомобили.
«Слава Богу избавился от них, — облегченно подумал унтерштурмфюрер. — Остался только этот суровый обер, которого нужно отдельно от всех доставить к Гиммлеру». Надо сказать, что Шнайдер боялся этого ученого всей душой. От рослого и широкоплечего оберштурмфюрера, руководителя исследовательского центра, всегда исходила аура льда и хладнокровия, от которой он покрывался холодным потом и начинал дрожать как осиновый лист. Доктор мог одним взглядом прибить каждого из бойцов к земле, даже не проронив ни единого слова при этом.
Мысленно перекрестившись, унтерштурмфюрер подошел строевым шагом к сидевшему на железном ящике руководителю НИЦ и проговорил:
— Господин Штемпфель, мне приказано вывезти вас из Африки отдельным самолетом. Поэтому прошу сесть в мой личный автомобиль, шофер доставит вас на законсервированный аэродром. На штабном «Шторьхе» вас доставят через Рим в Берлин.
Доктор поднял на ротного пронзительный взгляд, обдавший того волной презрения, и лениво сказал:
— Шнайдер, так уж и быть, я покину вас. И вот что я скажу вам на прощание. Только послушайте, пожалуйста. Все равно вы все не вывезете, поэтому ту документацию, которую подняли сюда — грузите, а остальное, что осталось внизу, — уничтожьте любой ценой. В руки англичан не должна попасть ни одна бумажка.
— Я не могу, оберштурмфюрер, — запинаясь, произнес командир роты. — У меня приказ Гиммлера.
— Да в пекло твоего Гиммлера вместе с его приказом, — сплюнул на песок доктор. — Скажи честно: ты тупой?.. Я думаю, что нет. Мне кажется — твоя шкура давно чувствует нависшую опасность. Это первый признак приближения неприятных событий. Так что, в твоих же интересах последовать моему совету.
— Что же делать? — прошептал Шнайдер.
— Часть бойцов оставь в охранении снаружи, — ученый поднялся во весь свой громадный рост. — Часть отправь в бункер с приказом разнести там все в пух и прах. Уяснил?
Унтерштурмфюрер ничего не ответил. Он медленно кивнул. Собравшись с мыслями, ротный прошел к одному из грузовиков, забрался в кузов, привлек к себе взгляды своих подчиненных, и отдал несколько приказов собравшимся вокруг него людям. «Главное, чтобы успели», — вскользь подумал начальник эвакуируемого исследовательского центра, садясь в «кубельваген» ротного.
— На аэродром, — сказал он коротко водителю и, передернув затвор MP.40, позволил себе расслабиться…
За полчаса трудового марафона все ящики были погружены на оставшиеся машины и отправлены в сторону Тобрука, где находился недавно отремонтированный аэродром. «Надеюсь, Кессельринг еще держит власть в воздухе», — Шнайдер проводил взглядом очередную эскадрилью «мессершмидтов», летевших в сторону линии фронта.
За время усиленной работы канонада усилилась в разы. Солдаты стали бросать настороженные взгляды в сторону горизонта, где посреди верблюжьих колючек, камня и песка сошлись лоб в лоб англичане и немцы.
Разделив роту на две части, Шнайдер отправил первую половину под командованием штурмшарфюрера Фишера в бункер с заданием все уничтожить, а сам остался со второй половиной в охранении. Распределившись по периметру, его группа приготовилась к отражению возможной атаки со стороны английских коммандос.
Зарывшись в песок, ротный молча рассматривал в бинокль окружающий пейзаж, размышляя, откуда противник может ударить. Он ожидал, что британцы по своему обыкновению произведут стремительный рейд на джипах, и строил оборону исходя из этого, но эсэсовец никак не предполагал, что враг десантируется прямо сверху, из планеров. Он это даже в расчет не брал, думая, что их родное люфтваффе все еще держит марку первоклассных летчиков-истребителей.
Зря надеялся.
— Англичане! — раздался вопль, но тут же оборвался.
Резко перевернувшись на спину и бросив взгляд в тыл, ротный увидел, как на песок поочередно опускаются парашютисты. Шнайдер на мгновение онемел: происходящая картина казалось нереальной. И когда тишину вспорола первая автоматная очередь, он пришел в себя и проорал:
— Вражеский десант! Всем отражать атаку!
«Черт. У нас научились, не иначе», — подумал он.
Следом за его приказом было что-то сказано громким голосом по-английски. Десантники, кто уже оказался на земле, залегли и открыли стрельбу на поражение; сверху также летели свинцовые «гостинцы».
— Оберманн, — процедил унтерштурмфюрер, — Бекер! Живо к Фишеру с приказом поторопиться. Он нужен здесь!
Солдат коротко кивнул, поправил пробковый шлем, сползший на глаза, и ужом пополз к жерлу прохода в бункер. Изредка постреливая по врагу, солдат приподнимался, зигзагом пробегал несколько метров и вновь ложился на землю.
Плотность стрельбы с обеих сторон достигла апогея и долгое нахождение в вертикальном положении грозило смертельной порцией свинца. За несколько метров до прохода в бункер Бекер поднялся в полный рост и, сделав несколько шагов, рухнул носом в пыль с пробитым черепом.
— Черт! — ругнулся Шнайдер, срезая автоматной очередью британца, убившего Бекера. Тело английского солдата переломилось пополам и упало на бок так, что рука с повернутой кверху руку ладонью оказалась вытянутой, будто тот собрался что-то у кого-то попросить.
Расклад сил изменялся чуть ли не через каждые две-три минуты боя: мертвый немец — два мертвых англичанина, мертвый англичанин — три мертвых немца. Сложность, в которую попали обе стороны, заключалась в невозможности начать хоть как-то двигаться, чтобы занять более выгодную позицию для ведения огня, поэтому стрельба велась с самых неудобных мест.
Поделиться книгой: