Помоги проекту - поделись книгой:
— Подскажите, если знаете, где этот родник оптимизма, я тоже охотно из него почерпну, — наконец вставила и Габия, которую еще в молодости муж бросил с тремя детьми.
С пылом начавшийся разговор как-то увял, вспыхнувшее было пламя погасло, они снова поглядывали на оркестрантов, танцоров и на соседние столики. Время ползло ужасающе медленно. Кристина уже который раз украдкой бросала взгляд на часики. И ведь никуда она не спешила, никто ее не ждал. Наверное, просто разучилась сидеть спокойно, расслабившись.
— Временами мне кажется, что я все еще не начала жить, — снова жалобно улыбнулась Альбинуте. — Работа, детские хвори, вечная беготня, заботы — и это жизнь?
— Всему свой час, дорогая! — Риманте снова ухватилась за записную книжку, казалось, сейчас процитирует еще одну ценную мысль, но только полистала странички, испещренные телефонными номерами. — Надо не забыть педикюрше звякнуть. — И вдруг спросила: — «Вечерку» читали?
Увы, свежего номера ни одна не видела, и Риманте сказала, что на второй полосе газеты помещена статья ее мужа. Да, новые советы врача о здоровом питании. Суть? Не углеводы и всякие там белки, главное — есть без спешки, смаковать, настроиться так, будто слушаешь музыку…
Они снова ели, потягивали коньяк из высоких рюмочек, Марта заказывала всякие лакомства и призывала их угощаться.
…На столик скользнула тарелка с карбонадом, Кристина подняла голову на девчонку в белом переднике, увидела в дверях пожилого человека в кепке. Ни одного знакомого лица, ни одного.
— Принесите к кофе рюмочку хорошего коньяка, — попросила она.
— Сколько? — деловито спросила девчонка.
— Рюмочку. Только рюмочку.
— Пятьдесят граммов?
— Половину того.
— Меньше буфет не отпускает.
— Ладно, — согласилась Кристина, не спуская взгляда с девчонки. Кого же она напоминает? Чье это лицо, чьи глаза?
Карбонад успел остыть, но был нежирный, хорошо поджаренный, с румяной корочкой, и Криста с удовольствием уплетала его с малосольными огурцами. Не рассердится ли тетя Гражвиле? Скажет, пренебрегла ее обедом.
Женщины за столиком как-то странно молчали. Еще больше разрумянились, однако обмякли, погрузились в глубоко скрываемое горе.
— А ну-ка, женщины, — сказала старшая и приподняла руку, но рука тут же упала на колени. — Показали, как надо, поддержали тебя, Владзя. Будешь теперь богатой соломенной вдовушкой. Такой домина, гараж да машина…
Плечи Владзи затряслись.
— Все мое! Мое! А ему — во! — показала фигу, окольцованную, позолоченную, и, видно, тут же застеснялась. Помолчала. — Но почему-то он ничего не требовал, не упирался, не выражался… Я-то ведь думала… И такими глазами на меня смотрел… Ну, будто слепой…
— Именно, — закивала головой старшая.
— И куда он после суда потащился, интересно? — скривила губы Владзя.
— А ну-ка, женщины…
Женские руки взяли рюмочки.
И Криста снова увидела Марту Подерене в скромном, но безупречно сшитом платье из натурального шелка, услышала несколько приподнятый ее голос.
— Женщины! — Марта словно хотела вывести их из состояния дремы. — Не так уж много у нас развлечений, не так уж часто удается вырваться из дома. А когда появятся внуки? Вы можете себе представить, вчера мой Бернардас и говорит: «Бабуся, — говорит, — бабуся…»
Марта рассказала, как толково говорил ее Бернардас вчера, что он сказал неделю назад и кем он может стать завтра, если будет развиваться такими темпами, — жаль только, что родители снохи маловато уделяют ему внимания, а она сама просто изнемогла: полдня провозится с внуком и едва жива.
Подруги делали вид, что слушают Марту, затаив дыхание, однако мало что слышали. Мешали собственные мысли, а может, — нежный лирический голос певца.
— Выше нос, женщины! — Марта двумя тонкими пальцами подняла рюмку.
Габия наклонилась к Кристе и вполголоса сказала:
— Марцелинаса сегодня утром видела.
Криста спокойно отодвинула рюмку.
— Какого?
Совсем зря спросила. Ну, конечно, зря.
— Твоего Марцелинаса, бывшего. Забежала в обувное ателье, гляжу — стоит у кассы. Заметил меня, но вроде бы не узнал. Хорошо сохранился, только какой-то… сама не знаю…
Кристина не первый раз слышит от подруг подобные речи. Навеки обрублены узы, связывавшие с Марцелинасом, но и по сей день она не может понять, почему так ранит ее каждое упоминание о бывшем муже.
— А он еще живет с этой?.. — Любопытный взгляд Габии так и впился в Кристину.
— А мне какое дело! — отрезала она и почувствовала, что лицо неудержимо заливается краской.
бередил душу певец, как назло выбравший эту песню.
Когда они около десяти вечера поднялись, Альбинуте неожиданно вспомнила:
— Скоро день рождения Кристины.
— Правда!
— Опять удобный случай, чтоб встретиться.
— Почему ты такая погасшая, Криста?.. Золотце?
— Криста…
— Женщины…
На улице загомонили, загалдели, всей стайкой двинулись к троллейбусной остановке, и в конце концов Кристина осталась в одиночестве ждать свою «пятерку». Троллейбус все не показывался, и она решила немного пройтись. Шагала медленно, незаметно для себя миновала одну остановку, другую. Под ногами гулко гудел мост через Нерис, в воде поблескивали городские огни, всеми цветами радуги сверкали фонтаны. Кристина шла не оглядываясь, по-всегдашнему прямая, с высоко поднятой головой. Развевался расстегнутый плащ, ветер трепал голубой платок на шее. У перекрестка, дожидаясь зеленого света, неожиданно для себя подумала: не хочу отмечать свой день рождения… не хочу… ни в ресторане, ни… не хочу отмечать…
Потом она ухватилась за эту мысль; может, потому и сбежала, уехала, не сказавшись подругам? Сейчас небось ищут, перезваниваются, строят догадки: куда девалась Криста? Где же она запропастилась?
Кристина улыбнулась, словно выкинула озорную шутку, и тут же почувствовала, что ей ничуть не весело, что нет у нее причин для радости. Ей просто не хотелось быть одинокой в стайке подруг и дома одной сидеть не хотелось. Не хотелось, не хотелось…
За столиком слева женщин уже не было.
Кристина достала зеркальце, помаду, подкрасила губы и стала ждать счет.
Куда теперь пойти? Что делать в оставшиеся полдня? Почему только полдня? А завтра? Послезавтра?
Сбежала, чтобы не быть одной?
И неужто только от подруг сбежала?
Одна, одна…
Од-на… од-на… од-на… Мерно стучат ее шаги, рассекая полуденную тишину пустынной улочки.
Од-на… од-на…
В тот раз точно так же стучало в висках.
Зазвонил телефон. Кристина подняла трубку. Трубка потяжелела, она хотела повесить ее, но не повесила. И не сказала: «О чем нам говорить? Нет, нет, Марцелинас, будь здоров…» Итак, трубки она не повесила и этих слов не сказала. Час спустя она услышала дверной звонок и бросилась к двери, но вдруг застыла в тесной прихожей. Может, не открывать? Не отвечать? Была и нету, ушла. Но внезапно отбросила сомнения.
Буйная поседевшая шевелюра, очки в черной оправе подчеркивали правильные черты лица, бежевый костюм сидел безукоризненно. Все, даже стройная еще фигура, напоминало, что он был недурен собой, но Кристина глядела на него тусклыми глазами; казалось, вот-вот спросит: «Мы где-то когда-то встречались, верно?»
— Можно присесть? — Марцелинаса, по-видимому, стеснял ее взгляд.
— О, конечно, — спохватилась Кристина, принесла с кухни корзинку с белым наливом и уселась спиной к окну.
Разговор не клеился. Несколько слов о работе — и тишина. Несколько слов об общих знакомых — и опять тишина. И безмолвный поединок скрещивающихся взглядов.
— Как Индре?
Словно рану задел — Кристина напряглась, застыла. Сейчас отдышится и выпалит: «Ты еще спрашиваешь? Сам виноват и спрашиваешь, как Индре?»
— Прости, — Марцелинас снял очки и кончиками пальцев потер усталые глаза, лоб. — Прости.
Столько лет она молчала, но сейчас скажет, пускай знает Марцелинас, как тяжело ее одиночество. Ты виноват, Марцелинас, что нет Индре, что все так…
— Весточки не получала? Где Индре? Где она? Голова идет кругом.
Кристина все-таки подождала, справилась с волнением и гордо ответила:
— Что бы ни было, Индре меня не забудет. Успокойся.
— Конечно, — поддакнул Марцелинас. — Я только не понимаю… я много чего не понимаю.
Ты виноват, Марцелинас, ты один виноват, — витали над ними несказанные слова, и чем дольше Кристина молчала, тем больше удивлялась себе: она может молчать… она все еще может молчать…
Руки Марцелинаса вяло лежали на коленях, пальцы все время как бы тискали что-то, двигались без устали. Кристина глядела на них. Должна же была на что-то глядеть.
— Индре было восемнадцать, когда я пришел ее поздравить. Тогда ты сказала: «Поговорите, я оставлю вас одних» — и надела пальто.
— Почему ты разрешил тогда мне уйти? Почему сам ушел? Почему не посидел с Индре? Может, ваш разговор… Иногда человеку одного доброго слова достаточно.
Марцелинас потряс головой, потом обеими руками пригладил лохматые, с проседью волосы.
— А тебе не кажется, Криста… — наконец произнес он ее имя, помолчал, пальцем приподнял очки на носу. — А тебе не кажется, Криста, что ничего больше не осталось? Ничего больше нету. Ничего.
Зачем он пришел? Оправдываться? Обвинять ее? Не раз уже они разговаривали за эти годы жизни порознь. Встречались на улице, останавливались, перебрасывались словом, другим, больше о дочке, однако Марцелинас никогда не позволил себе никаких намеков, всегда был степенным, даже галантным, и, глядя со стороны, никто бы не подумал, что беседуют бывшие супруги.
— Пока Индре здесь жила, я знал… мы оба знали… верили, ждали. Нету. Ничего больше нету! Почему все выскальзывает из рук, течет между пальцами как летучий песок?
Марцелинас не отличался сентиментальностью; он умел трахнуть кулаком по столу («Это последнее мое слово!»), рассердившись, мог целый день не раскрыть рта, скрутить в бараний рог не только своих подчиненных, но и дочку, однако, бывало, начнет рассказывать какую-нибудь уличную историю (автомобиль старика раздавил, дети кидались камнями и одному — в голову; контролер в троллейбусе набросился на деревенскую женщину, которая не знала, что делать с билетом), и глаза увлажняются, он прячет их, отворачивается. Видно, к старости стал еще жалостливее. А может, не только возраст виноват?
— Все ускользает — дни, годы, вера… Что нам остается-то?
— Не слишком ли поздно задумался, Марцелинас? Где ты раньше был? Что предпринимал?
— Раньше, раньше, — он снова мотнул головой; Кристину всегда раздражала эта его привычка «отпугивать мух». — Где раньше были, вот именно? — выпучил круглые, затуманенные глаза.
Кристина поднялась со стула, отвернулась к окну, сжала пальцами краешек занавески.
— Ты непременно хочешь… ты хочешь, чтоб я… чтоб мы… — ее голос сорвался. — Какой смысл опять затевать спор, осыпать друг друга старыми попреками?
Марцелинас снова встряхнул своей пышной шевелюрой.
— Да, да, — сказал он покладисто. — Ты права, Криста, я совсем зря. — Встал, одернул пиджак, застегнулся. Полы пиджака мятые, словно он возвращается из далекой поездки. — Почему ты до сих пор не в отпуске?
— Не в отпуске? — Кристина обернулась, поглядела с удивлением. Не в отпуске… Разве могла она хоть на день оставить дом? После работы бежала в пустую квартиру и ждала, вдруг зазвонит телефон, и она услышит… вдруг придет письмо, телеграмма… Ах, Индре…
— Отдохнуть необходимо. И если понадобится моя помощь… Правда, недельки две мою машину еще в сервисе подержат. Авария была как будто и пустяковая…
— У тебя была авария?
— Мы даже ничего друг о друге не знаем.
Кристина снова устремила глаза в окно, но лишь на миг.
— Спасибо, не понадобится мне твоя помощь.
— Я бы подвез. Если к морю… сейчас ведь не достать билеты ни на автобус, ни на самолет.
— Благодарю, не стоит.
Дернулась щека, лицо как-то вдруг посерело.
— Ты ведь зашел не просто так, верно? — спросила Криста у Марцелинаса уже в прихожей.
Он не оглянулся, смотрел на дверь.
Поделиться книгой: