Осеннее равноденствие. Час судьбы

Постояла у двери. Воздух в комнате задрожал от боязливого стрекота осенних кузнечиков.

— Так и не вернулась…

— Чеся-то? Вернется, как же, за Бронюсом побежала.

Криста вытянулась на кровати, закрыла глаза и прислушалась: вдруг опять раздастся скрипичный концерт кузнечиков.

Где-то далеко промчалась по улице машина.

II

Шум оживившихся улиц пробудил Кристину ни свет ни заря. Едва открыв глаза, увидела в полумраке дубовый шкаф, украшенную бумажными кружевами лампу под потолком и снова зажмурилась. Неужто все еще длится сон? Белел снег, до того рыхлый и глубокий, что она брела по нему, как сквозь туман. Вдруг засомневалась: снег ли? Обеими руками слепила снежок и запустила. Еще один снежок слепила и, когда замахнулась опять, увидела облепленную яблоками яблоню. Огромные, румяные яблоки. Подбежала и стала срывать яблоки, холодные, как лед, даже руки заныли. Бегом припустила домой, снова шла по этому невесомому снегу и, едва открыв дверь, закричала: «Мама, гляди!» Она была юная, совсем еще девчонка, и держала в охапке румяные яблоки. Кристина столкнула с груди одеяло, протерла глаза. Где она? Дома! Дома… Дрогнули краешки губ, на лице появилось умиротворенное выражение, словно вдруг забрезжило утро далеких солнечных воскресений, когда она, еще не знавшая больших забот, просыпалась в этой кровати счастливая — никуда не надо спешить, никто не ждет; понежится теперь, поваляется в постели, убаюкиваемая тихими, осторожными шагами матери. Шаги. За стеной шаркает шлепанцами тетя Гражвиле. Наверняка уже поздно, подумала Кристина. Чтобы узнать, который час, ей надо встать и взять из сумочки часики, но она не встанет. Какое ей дело до времени. Господи, она же хочет забыть часы, минуты, это постоянное поглядывание на часики. Девять пятнадцать — летучка… в одиннадцать — вызывает начальник… до пятнадцати чтоб был отчет… в шестнадцать — планерка… Кристина затыкает пальцами уши и все равно слышит голоса: мужские, женские; гомон, хлопанье дверей, телефонный трезвон. Но я ведь дома… Дома! — едва не восклицает. Однако это слово, даже произнесенное тихонечко, обладает магической силой, возвращает покой ее мыслям. Кристина поднимает руку к снопу солнечных лучей, падающему из окна, легонько шевелит длинными тонкими пальцами, словно умывая их под золотым дождем, а потом этим чудотворным бальзамом натирает лицо, веки. И сама себе улыбается. Оттого, что здорова. Что глаза ясные. Что на дворике так знакомо скрипит колодезный ворот и плещется вода. Что негромко журчит разговор женщин на улице… Что она дома… Да, она дома, дома и ни о чем другом не желает думать. Вот повернется на бок и будет так лежать без конца, поскольку ничто происходящее за стенами комнаты или на улице ее не заботит. Ничто ее сегодня не заботит. Сегодня воскресенье детских лет.

Осторожно приоткрылась дверь, тетя Гражвиле просунула голову, повременила. Кристину так и подмывало притвориться спящей, однако она зашевелилась, обернулась.

— Не разбудила? Горе ты мое…

Глаза испуганные, глядит ласково, смиренно, без слов извиняясь за вторжение.

— Правда, уже не спала?

— Лежу себе полеживаю. Кажется, весь день так могла бы…

— А ты и не торопись вставать. Отдыхай, детонька. Я только хотела сказать: завтрак на столе, если чай остынет, подогреешь. А в обед я прибегу.

— Зачем эти хлопоты, тетя…

— Для меня радость, детонька, — и тут же забеспокоилась: — Вчера ты мне так ничего и не сказала про Индре.

Кристина сжимает край одеяла, крепко зажмуривается и видит свою дочку — печальную донельзя, словно ее выгоняют из дома. Глаза устремлены в весеннее небо за окном, но она ничего не видит, совсем ничего, и только помертвевшие губы с трудом произносят: «Так надо, мама…»

— Она работает, Индре-то?

— Работает… Наверное, работает. Лучше не спрашивай, тетя.

— Детонька… — тетя испуганно замолчала. — Глаза у тебя невеселые. И с лица не очень-то…

А когда ее глаза были веселыми? Когда ее лицо было отдохнувшим, без тени забот? Кристина не помнит.

— Очухаюсь.

— И я так говорю. — Потопталась, как-то бочком придвинулась поближе и зашептала: — Чеся только на заре вернулась, и одна. «Зачем ты мне жизнь губишь?» — рыдала в коридоре. А Лев дверью хлоп, да на улицу. Только что, но ты, наверно, не слышала. Так вот… О господи, только бы не опоздать, вот сраму-то будет. Больные ждут, все ждут… Я побежала, детонька, ты уж не сердись, что одну оставляю, иначе не могу.

Вскоре ее торопливые шажки протукали под окном и растаяли в уличном шуме.

Кристина снова напомнила себе, что она дома и обязана ни о чем не думать, все выбросить из головы, однако прежнее настроение не возвращалось. Лежала расстроенная, поначалу даже не понимая отчего. Уселась в кровати, уставилась в овальное зеркальце, внимательно изучала посеревшее лицо, затуманенные глаза, торчащий, заострившийся подбородок, искала новые морщинки. Еще шаг — и старость. Всего один шаг через порог. Как подкошенная повалилась на подушку, мучительно зажмурилась, стиснула зубы, ибо волей-неволей пришлось согласиться — беспощадны следы времени, особенно последних дней, месяцев, лет. Ничем не поможет даже всевластная косметика — усмехнулась криво, безнадежно. Однако, повалявшись так какое-то время, встала, без всякого желания сжевала бутерброд, потом заставила себя умыть лицо кипяченой тепловатой водой и устроилась перед зеркалом.

День тащился медленно. Решив и ногой не ступать на улицу, перебрала привезенную одежду и обувь (почему серое платье не взяла, почему темно-коричневую сумочку не прихватила, босоножки? — равнодушно подумала), снова забралась в постель, даже задремала. Пробудившись, почувствовала покалывание в затылке. Не всегда дневной сон на пользу. Побродила по комнате, выдвинула ящик шкафа, порылась в книгах. Все они были старые, школьных времен, чаще всего подаренные по случаю окончания класса или ко дню рождения. Наконец выбрала захватанную, с загнутыми уголками, видно, прошедшую через многие руки. Уселась, раскрыла и углубилась в историю падения мадам Бовари, над которой когда-то проливала слезы. Листала страницу за страницей, добралась даже до середины книги и все чего-то ждала, надеялась на что-то. Может, на испытанное когда-то чудо, на волнение, сковывающее душу и тело, на увлекательную дорогу в неведомое. Увы, этого в книге не оказалось, и Кристина испугалась: неужели она так зачерствела? Отупела, заскорузла? А потом спохватилась — ведь читает-то она одними глазами, слова не доходят ни до ума, ни до сердца. Не книга виновата, не печальная судьба Бовари — это она, Кристина, не может ничего в себя впустить, принять.

Отложила книгу, легла. В уголках глаз блеснули слезы. Только бы не вздумала забежать домой тетя Гражвиле, только бы она оставила меня в покое, прямо-таки молилась про себя Кристина…

На следующее утро она встала рано, отперла дверь комнатки, ведущую прямо в коридор, и вышла во дворик. На скамье у стены сидел большой лохматый кот. Пробуравил зелеными глазами — незнакомая! — и нырнул в вишенник у забора. А за вишенками, возле хлевка, на красном мотоцикле — Миколас Тауринскас, почему-то медлит трогаться с места, поглядывает на высокое небо и ласточек, сидящих на телевизионной антенне. «Если я в какой день горсточку гвоздей не скомбинирую, вечером заснуть не могу», — как-то размахивал он руками во дворе и честил сына Альфонсаса за то, что тот не умеет жить. Сына-то больше нет, пьяный решил покататься на озере и вывалился из лодки. Что сейчас надумал Миколас Тауринскас? Видно, не может решить, куда руль повернуть…

«Интересно, Гедонисы еще спят?» — подумала Кристина, проходя мимо их окон. Краешком глаза заметила треснувшее стекло, заклеенное голубой изоляционной лентой, пожелтевшие занавески, несколько зеленых помидоров на подоконнике. Наверняка спят. Просто так подумала, Гедонисы ее совсем не интересовали, это точно.

За покосившимися складиками, деревянными сарайчиками и свалкой всевозможного мусора, скопившегося за многие годы и заросшего полынью, чертополохом, высоченной крапивой, спускалась с горки тропинка. Кристина издалека глядела на озеро, на большой, похожий на гору, вынырнувший из тумана остров. Хоть не чувствовалось ни малейшего ветерка, вода рябила, лишь прибрежная отмель блестела черным стеклом. В застрявших среди тростника клубах тумана закрякала дикая утка, по-видимому предупреждая свой выводок о какой-то опасности.

Кристина, пожалуй, не скажет, по чему больше скучает: по дому своего детства или по озеру. А может, и нельзя так ставить вопрос. И дом на зеленом берегу, и обнимающее город озеро Гилутис — единое живое существо, которое не разделишь, не разорвешь пополам. Где бы она ни оказывалась — в роскошных гостиницах Москвы, Ленинграда, Киева или в тесных комнатках санаториев Крыма и Друскининкай, — проснется ночью, и перед глазами из мглы прошлого проступает старый дом над озером, красные, набрякшие от горячей мыльной воды мамины руки, дым отцовской цигарки, слышится его надсадный кашель, визг сестренок, вспоминается, как изредка плавали на лодке к острову среди озера, словно в сказке все это было. «Как тебе хорошо, у тебя есть родной дом», — не раз твердили подруги. «У меня есть дом, в котором я выросла», — отвечала Криста, потому что адрес родного дома сохранился только в ее паспорте.

В прогалинах камышовых зарослей, уткнувшись носами в песчаный берег, дремали лодки. Одни широкие и длинные, просмоленные щедро, как ботики рыбаков Куршского залива, другие стройные, легкие, выкрашенные в желтый, зеленый цвет, третьи — со скошенной кормой, выгнутые из листа жести или фанеры. И все крепкими цепями привязаны к железным или дубовым кольям. Но Кристине сейчас и не хочется на озеро. Она стоит под сенью густой ольхи, стоит в странном оцепенении…

…Девчонка вскакивает на залитый солнцем камень и вглядывается в прозрачную воду — там всегда носятся стайки уклеек, а иногда блеснет даже красноперка. Девчонка опускается на корточки, ищет две буквы, высеченные на боку этого большого камня, гладкого, отшлифованного волнами и обращенного к озеру. Вдруг ее окликают: «Криста!» Голос этот озерной волной докатывается издалека, и девчонка вскоре чувствует крепкие, жесткие руки парня. «Паулюс», — говорит она…

Кристина вздрогнула, словно и впрямь прикоснулась к ней эта рука, и медленно побрела мимо кустов одичавшей смородины, мимо лодок и серого камня, торчащего из воды. Правда, невдалеке остановилась, обернулась, словно собираясь возвратиться, но только поплотнее закуталась в необъятную кофту тети Гражвиле. Как хорошо, что прихватила ее, пронизывает до костей. Прибавила шагу, даже пробежалась немножко и вдруг остановилась, огляделась — будто оказалась перед широкой, не перепрыгнуть, канавой. Куда теперь? Тропинка поднимается к улице, а улица идет по высокой насыпи с забетонированными откосами и сворачивает к самому берегу озера. В таком виде Кристина не покажется в городе, тем более в новом массиве, получившем странное название — Шанхай. Лишь издали посмотрит на него. Солнце приятно припекает плечи, поблескивает в окнах кирпичных домов, заливает золотом красные шиферные крыши, влажные от утренней росы. Но ведь за эти два года здесь выросло еще больше домов, и Кристине отсюда трудно распознать унылые, голые улицы, то тут то там обсаженные хилыми липками. Честно говоря, она плохо знала Шанхай, оказавшись дома, редко ходила по его улицам. Просто избегала этих улиц на двух холмах, этих слишком аккуратно выстроенных больших домов и маленьких коттеджей. Почему? — даже не спрашивала себя. Боялась искать причину, не хотела мутить устоявшуюся воду? Почему же сейчас с таким любопытством смотрит она в ту сторону, почему взгляд ее бегает от дома к дому, проникает на балконы, увешанные разноцветным бельем, провожает летящие мимо машины. Где-то там Паулюс, трепещет мысль. Где-то там Паулюс Моркунас живет…

«Зачем ты приехала, Кристина, зачем?» — спрашивает вполголоса и, еще минутку постояв без движения, все в том же оцепенении, поворачивается, бредет назад. Поднявшееся солнце шпарит прямо в глаза, вслед за удаляющейся лодкой радугой сверкает водяная дорожка, набегая все ближе и ближе, к самому берегу… К серому камню.

— Так я и думала — Криста!

Прислонив таз с выстиранным бельем к боку и придерживая его обеими руками, на тропе стояла Чеслова и ждала ее. Халат расстегнулся, и высоко обнажились ядреные, пышные бедра; завязанная на затылке красная косынка скрывала волосы, еще сильнее подчеркивая сверкающие серьги.

— Твоя тетя еще вчера мне шепнула, что ты приехала. Хотела сразу забежать, но говорит, лежишь. Может, заболела?

— Ах, эта тетя…

— Она жуть как о тебе заботится, только о тебе и говорит. — Переставила таз к другому боку. — Как поживаешь, рассказывай.

— Поживаю, Чеся. Поживаю, — неопределенно ответила Кристина.

— И все еще одна? — Чеслова оглядела ее с головы до ног и почему-то рассмеялась. — Да есть кто-то, наверно.

— Никого нет, одна.

— Что? — откликнулась Чеслова. — Одна? Ты? Такая баба и одна?

Простодушное удивление Чесловы развеселило Кристину.

— Поверь, Чеся.

— Эх, Криста. Уж не сердись на меня — всю жизнь ты была скрытницей, знаю, помню.

— Думай, как тебе угодно.

Выцветшие глазки Чесловы пригасли: может, и правду Кристина говорит.

— Зато я процветаю! Все лучше и лучше. Как в газетах пишут. — Сделала несколько шажков в гору. — Загляни вечерком потрепаться.

Когда соседка звала ее к себе, Кристина обычно отнекивалась, выкручивалась, а если и заходила, то на минутку, словно и впрямь в этот час ее ждали дела. Вот и теперь ничего не ответила, только кивнула, покосившись на Шанхай. И тут же без всякой причины мучительно заныло сердце, и Кристина застыла, вслушиваясь. Откуда этот далекий барабанный бой, пронзительные вопли флейт? Почему она видит свою Индре, ее Данаса… маленького Данаса, спрашивающего: «Я правда тебя застрелил?..»

Ах, господи, как бы мне хотелось ни о чем, ну ни о чем не думать.

* * *

Собираясь в больницу, тетя Гражвиле сняла на кухоньке крышку белой кастрюльки («Мясцо отварила, все сложила, только потушить»), ткнула пальцем в синюю («Картошка почищена, соль уже клала»), открыв шкафчик, показала алые ребристые помидоры («С огорода, не какие-нибудь там магазинные; сметана в холодильнике»), приподняла стеклянный кувшинчик с компотом («Если не сладкий, сахару подсыпь») и сказала с порога:

— Ешь, детонька. Ты только ешь.

Кристина так и думала: пообедает дома и усядется у раскрытого окна с книгой в руке. Даже читать не станет — будет сидеть и бездумно глазеть на Родниковую улицу, на проезжающие машины, торопящихся людей, галдящих детей. Серебряной россыпью будет мерцать листва осины Миколаса Тауринскаса, а тень от этого старого дерева будет все удлиняться, удлиняться, к вечеру уже заслонит тетин огородец с яблоньками, затемнит окно, а потом и весь дом накроет. Так исподволь, с затихающим уличным шумом, с посвежевшим ветром приползет вечер, и невольно мелькнет мысль: «Еще один день прошел. Дома». Однако где-то около полудня почувствовала, что голова отяжелела, что глаза не просто глядят в окно, а провожают людей, силясь как бы проникнуть в каждого и каждого спросить о чем-то. Быстро оделась и сама вышла на улицу. Почему она должна сидеть затворницей? Ах, Криста! И сама ты должна увидеть Вангай, и тебя пускай увидят, если кто-то, конечно, тебя еще помнит и может узнать. Но сколько там этого старого города? (В Шанхай она не пойдет, нет!) Десять улиц, от силы пятнадцать. Четыре длинных выбегают с площади Свободы и удаляются, изгибаясь по холмам, в поля, во все стороны света. Кристина, маленькая девочка, когда-то любила спрашивать у отца: «Если бы я по этой улице шла да шла, куда бы дошла?» — «До Вильнюса бы дошла. Это Вильнюсская улица», — серьезно отвечал отец. «А если по этой улице шла бы да шла?» — «Может, даже в Риге бы оказалась, если бы только тебя через границу пропустили. Это Морская улица». — «А если по этой?..» — «В поле бы пошла, свиней пасти», — терял терпение отец.

Кристина не станет утверждать, что с самого детства хорошо знала родной город. Все ее дни пробегали в крохотном дворике да на берегу озера. Почему-то озеро не так страшило родителей, как улица, по которой раз или два за день проносились машина или мотоцикл. Зато в базарные дни или в престольные праздники с самого утра громыхали по ней телега за телегой и все окрест воняло конским навозом и мочой. Под вечер женщины, вооружившись старыми ведрами, совками да голиками, выбегали собирать эти «подарки деревни» для своих огородов, нередко даже ссорились при этом. Тогда на улицу выходила и Кристина — после наставлений матери не отставать от нее ни на шаг. Соседки смеялись над матерью — дескать, держит девчонку у своей юбки, а та отвечала: «У города пасть никогда не закрывается, не знаешь, в какой миг цапнет». Но когда Кристине настало время идти в школу, матери не осталось ничего другого, как примириться с этими страхами, и каждое утро, стоя на пороге, она напоминала, чтоб девочка остерегалась этой «пасти». Поэтому городские улицы с красивыми названиями пришли в ее жизнь с большим опозданием.

Мерным шагом, не торопясь и слишком не озираясь (хотя видела она каждого человека), она обогнула площадь, некогда мощенную булыжником, местами ухабистую, пробежала взглядом по запыленным витринам магазинов, остановилась перед книжным, в окне которого валялись брошюрки с выцветшими, свернувшимися дудочкой обложками, хотела войти, однако за планкой перекошенной двери белел тетрадный листок со словами: «Уехала за товаром». На стене соседнего деревянного дома с заделанной кирпичом дверью висела доска объявлений, полная развеваемых ветром бумажек, которые, как заведено, извещали, кто что продает или покупает, кто что нашел или потерял. Здесь же яркими красками сверкала и афиша кинокартины «Свидание после полуночи». Мимо ограды костела, за которой шелестели клены, Кристина свернула на улицу Здоровья, перед белой трехэтажной больницей замедлила шаг, поглядывая на широкие окна, за которыми иногда мелькали полосатые пижамы больных. Там, в одной из палат, хлопочет и тетя Гражвиле, незаменимая нянечка. А вот и Трамвайная улица. Кристина всегда любила эту спокойную, с зелеными садиками улицу. Нравилось ее необычное название. Трамвайная улица? — удивлялись многие, приехавшие из далеких и больших городов. В этой дыре да Трамвайная улица? Однако каждый старожил мог рассказать, что в прежние времена в городе был бургомистр, науки он проходил в Лиепае, в первую мировую изъездил всю Америку, но обосновался здесь. И частенько публично говорил: «Нам нужны города, говорю я вам, дабы фабрики дымили, машины гудели. А чем наш Вангай не Чикаго? И стоит возле озера Гилутис, как возле Мичигана. Что поменьше город? Вырастет. Что трамваев нету? Будут трамваи!» И скоро доказал, что не бросает слова на ветер: одну из улиц города нарекли Трамвайной, большими буквами написали это название на табличках, приколотили их к стенам и повелели всем ждать — настанет час и побежит трамвай. И случилось же так, что уже на другой день тряпичник Шмуль вернулся из своих путешествий по дальним деревням. Тележка тарахтит, несмазанные колеса вихляются, визжат, а сам еврей сидит на кучах тряпья, одну ногу перебросил через грядку тележки, охаживает кнутом клячу по изнавоженным бокам и все нукает и нукает. И едва он въехал на эту свежепереименованную улицу, как дети выскочили из домов и радостно завопили: «Трамвай! Трамвай!» Шмуль ничего не понял. «Ну, дети, Шмуля не знаете? Шмуль я. Шмуль, ну». К детям присоединились и взрослые: «Трамвай! Трамвай приехал!» Название осталось и по сей день. Многие из улиц Вангая окрестили по-новому, потом опять, и не раз, перекрестили, а эта называется все так же, все ждет своего трамвая.

Мимо торопились люди — местные, приехавшие из деревень за покупками, или оказавшиеся в Вангае проездом. Не один из встреченных внимательно приглядывался к Кристине: молодежь, по-видимому, думала: какая-то приезжая, но так элегантно одета, что не скажешь, сколько ей лет. Старшие прикидывали: вроде бы знакомая, может, из нашей школы… На Мельничной улице встретила старичка. Пиджак аккуратно застегнут на все пуговицы, узел галстука подтянут, в руке пухлый кожаный портфель. Не тот ли это портфель, на который когда-то с такой тревогой устремляли глаза ученики — в нем письменные по математике… И старичок тот же самый, и портфель у него тот же самый, с медной застежкой, потрепанный. «Добрый день, учитель». Остановился старичок, поморгал бойкими глазками, насупил лоб, а потом как захохочет тонким бабьим голоском: «Вот так так… вспомнил! Теорему бинома вызвал тебя доказать. Гляжу, пишешь-пишешь, вижу, что не читала, думаю, сейчас посажу, однако еще жду. А потом глядь на доску — доказала. Правильно доказала, хоть и по-своему. Пятерку тебе поставил. Вот так так… Хорошие у меня были математики, но больше всего Моркунаса любил. Паулюса Моркунаса, может, помнишь? Хотя, правда, он намного раньше кончил, ты еще малышкой была». Только на год раньше, учитель, хотела напомнить Кристина, но сдержалась и подумала: только бы не зарделись щеки, как у школьницы, — так было давным-давно, когда математик в классе всем ставил в пример Паулюса. «Я рад, что Моркунас на моем месте, могу спокойно отдыхать», — сказал учитель и засеменил прочь мелкими осторожными шажками, сияя белой, как сугроб, головой.

Кристина пересекла оживленную, как всегда, Вильнюсскую улицу, направилась по Тропе Гилутиса, и когда перед глазами снова открылась площадь, неожиданно растерялась, будто заблудилась. У продуктового магазина стояла стайка людей, в основном женщины, и чего-то ждала. Рослый детина, прислонившись к столбу электропередачи, пил из горлышка пиво, то и дело рукавом рубашки вытирая лоб и губы. У автобусной остановки тоже ждали пассажиры, некоторые из них махали проезжающим мимо машинам, однако те не останавливались. Высоко поднявшееся солнце накалило булыжник площади, стоящий в стороне грузовик с красным кирпичом, проникало через высокие окна ресторана «Гилутис». Дверь ресторана открыта настежь. Почему бы не зайти? На людей посмотрит. Вдруг… На что она надеется все-таки, чего ждет?

Кристина уселась за свободный столик у окна. Отсюда видны дверь и вся площадь. Посетителей по пальцам можно сосчитать, куда меньше, чем она думала, хотя и обеденный час. Конечно, тут же спохватилась Кристина, в обед многие бегут домой — в хлевке поросенок хрюкает или гуси гогочут, а у многих и коровенка на пастбище километрах в двух, попробуй сбегай, переведи на новое место, подои, за всем присмотри. А если дети одни дома оставлены, за них переживаешь.

Кристина оттолкнулась вместе со стулом от столика, заложила ногу на ногу, откинула голову. Стеклянная дверь открыта. Вдруг войдет… вдруг увидит знакомое лицо… Поглядывала через плечо гордая, уверенная в себе. Неподалеку сидели три женщины. Одна, пожалуй, ровесница Кристины (странно, что не знает ее), две другие помоложе. На столике поблескивала бутылка водки, отпитая до половины. Лица женщин чуть раскраснелись, но они молчали, вертели в пальцах полные рюмки, заглядывали в них, словно в какую-то бездну. Наконец старшая мотнула головой:

— А ну-ка, женщины!

Все трое дружно подняли рюмки, минутку подержали их перед собой, наконец переглянулись и выпили.

Подошла официантка, швырнула на столик меню и повернулась. Кристина задержала ее:

— Что можете предложить?

— Написано, — ответила официантка с ледяным лицом.

— Все есть?

— Из вторых — только карбонад.

— Тогда карбонад.

Кристина заказывала, не спуская взгляда с лица юной официантки. Совсем еще юной, девчонки, это лицо казалось ей знакомым, она его где-то видела. А может, все родившиеся и выросшие здесь люди обладают каким-то неизъяснимым сходством? Ледяная маска, которую успела напялить эта девчонка, не может скрыть характерных черт продолговатого лица, унаследованных от отца или матери. Кто ее отец? Кто мать? Может, Кристина их хорошо знала, и эти глядящие мимо карие глаза, прямой крупноватый нос должны ей о ком-то напомнить.

— Наверное, в Вангае родились? — мягко, стараясь не обидеть, спросила она, однако официантка, словно не расслышав, пробурчала под нос:

— Все?

Кристина проводила девчонку взглядом. Даже ее вихляющая походка кого-то напоминает, подумала она, но глаза снова увидели открытую дверь и троих женщин. Младшая крепко держала бутылку пальцами, на которых блестели перстни.

— Не могу, дрожат. Нервы.

— Дай-ка мне, — сказала старшая и взяла бутылку. — А все-таки подвезло тебе, Владзя.

— Пускай ищет другую дурочку, — ответила Владзя и взъерошила поблескивающей золотом рукой мелкие кудряшки. — Спасибо, хорошие показания вы дали.

— Именно, — согласилась третья.

Старшая наполнила рюмки, и женщины снова уставились на них. И Кристина вгляделась… в свою рюмочку, хрустальную, на высокой тонкой ножке, янтарем сверкающую от грузинского коньяка.

…Оркестр исполнял тоскливую мелодию, танцевало несколько пар, между столиками, за которыми в основном сидела молодежь, лавировали кельнеры в пиджаках кирпичного цвета. Звуки музыки переплетались с гомоном речей, звяканьем вилок и ножей, звоном бокалов с шампанским. О многом поговорили, многое обсудили, Марте Подерене, виновнице этого вечера, сказали самые прекрасные слова, какие, конечно, только может найти женщина женщине. Марта казалась счастливой, она из последних сил занимала подруг, ни одну не обделяла вниманием: «Альбинуте, Криста, ешьте хоть что-нибудь… — напоминала, упрашивала. — Габия, и ты, Риманте… Я так рада, что мы все вместе. Хотела домой пригласить, да сами понимаете… ненавижу бегать по магазинам…» Они были давнишние подруги, как сошлись в юные годы, так по сей день неразлучны. Но так ли на самом деле?.. Дрожь пробежала по спине Кристины: остыли мы, выдохлись — словно шепнул кто-то ей на ухо. Бывало, даже с маленькими детьми собирались, если беда — среди ночи друг дружку будили, друг к дружке бегали, если для одной радость — радость и для всех. Мало ли дурачились, хихикали, фантазировали… верили, ждали… И с мужьями ходили, семьями дружили. Сейчас — все чаще одни. Ни Альбинуте, ни Габия о своих мужьях и не обмолвятся. Давно молчит и Кристина. Но и о детях — в полрта. Только Марта о своем внуке может щебетать не переставая, даже не чувствуя, что этими рассказами что-то отнимает у подруг. Встречаются все реже и реже, без приглашения не забегут. Остались дни рождения. Может, мы устали? Да, устали мы… постарели… Какой ужас, неужели Криста сказала вслух, о чем подумала?

— Постарели мы, — словно поддакивая ей, жалобно усмехнулась Альбинуте. — Раньше, бывало, только заиграет музыка, ноги сами поднимаются, а сейчас ничего. Ну, совсем ничего.

— Мужчины толпой накидывались, поделить не могли, — вспомнила Габия, затуманенным взором обводя ресторан. — Где теперь мужчины? Одни бабы да сопляки.

— Постарели мы, — повторила Альбинуте, уставившись в одну точку. Может, увидела своего Андрюса, бывшего певца и музыканта инструментального ансамбля, уже не один год подпирающего углы гастрономов. Альбинуте пасет его, приводит домой, такого тихого и покорного, и все удивляются, как она может это выдержать… — Постарели, — еще раз сказала Альбинуте.

Риманте, дородная, грудастая женщина, многозначительно подняла палец.

— Во! Вспомнила, — порылась в сумочке, нашла записную книжку, полистала засаленные странички. — Люблю кое-что записывать, а то понадеешься на память… Не в том смысле, что могу забыть, а в том, что люблю точность. Итак, Софи Лорен: «Я никогда не думаю о своем возрасте. Наверное, потому, что чувствую себя молодой. Моложе, чем тогда, когда мне исполнилось двадцать».

— Верно сказано! — восхищенно хлопнула в ладоши Марта. — Прочитай еще раз, хочу взять на заметку.

— Артистка, и все тут, — Альбинуте осталась равнодушной. — Каждое слово — игра. Самореклама гаснущей звезды.

— Софи Лорен — гаснущая звезда? — возмутилась Риманте.

— В нашем возрасте, увы.

— В нашем возрасте… Что такое — наш возраст?!

Марта Подерене, всегда любившая верховодить и, конечно, быть в центре внимания, важно склонила голову на плечо, прищурилась:

— Я считаю: женщину нашего возраста можно сравнить со здоровым спелым яблоком. Сочное это яблоко, ароматное.

— И в любой день готово упасть с ветки, — охладила ее пыл Альбинуте.

— А кто знает, может, в этом падении — пьянящая услада? Может, стоило ждать этой услады целое долгое лето?

— Ты хочешь сказать, что осень — самая прекрасная пора? — спросила Кристина.

— Ранняя осень, — уточнила Марта Подерене. — Ведь это зрелость, опыт, постоянство.

Кристина помолчала, поначалу не осмеливаясь сказать, что думает по этому поводу, но все-таки не выдержала:

— Для меня осень прежде всего — запахи увядания, гниения. И резкое убывание дня, наступление ночи. И холодный дождь, липкая грязь, свечечки на могилах…

Женщины замерли, казалось, даже задрожали от озноба, словно в ресторан ворвался ледяной ветер.

— Кристина… — Марта Подерене надула губы, мягко пожурила Кристину.

— Побольше оптимизма, Криста! — посоветовала Риманте.