Помоги проекту - поделись книгой:
— Я на минутку только: хотел добежать, поменять ему кассету «Рэмбо» на «Рокки», и сразу назад. Представляешь, только подбежал к воротам, а тут из-за забора, снизу из оврага — «мишка». Прям на меня. И как твой тигр: замер, будто сам меня испугался, понимаешь? А я… вот… в общем, штаны мои потом мокрые оказались. Деда, скажи: я теперь трус, значит?
В глазах мальчика Кирилл Федорович видел крошечное отражение мягко колышущегося пламени свечи, стоявшей тут же, на столе. На миг даже показалось, что отражение как-то поплыло вниз в Митиных глазах, к длинной реснице, и растаяло… Парень отвернулся, шмыгнув носом.
— Мить, честное ветеранское: это не имеет никакого отношения к храбрости…
— Но ты-то ведь тогда один на один с целым тигром оказался, и ничего — сам сказал!..
Митя осекся, потому что где-то за окном послышался нарастающий свист.
Снаряд разорвался, наверное, в трех-пяти домах вниз по переулку. Митя резко прижал ладони к своим ушам и зажмурился, прошептав:
— Хоть бы не в Мусика, хоть бы не в Мусика, хоть бы не в…
Из прихожей они услышали твердый голос Аслана:
— Так! Все в подвал по лестнице, быстро! Ира, ты первая с Адамом — там внизу Иса поддержит. Тещ-щ-ща, вы где? Тамерлан?
Даже теперь дед Кирилл не мог не отметить про себя какой-то особой теплоты, прямо-таки шуршащей в голосе зятя, когда тот произносил слово «теща», и непроизвольно улыбнулся — ранее в своей жизни он не встречал ни у друзей, ни у знакомых такого бережного отношения к родне, особенно к женщинам.
Тамерлан подскочил на кровати, ринулся к дверям, потом резко замер и, обернувшись, спросил:
— Дед… ты?..
— Давай иди, иди, Митя, я тоже, я сейчас. — Он осторожно приподнялся на постели и перенес ноги на пол.
Ох уж эта немощь, эта одышка, эта постоянная боль в груди. И это нескончаемое бегство. Ну, лишь бы его котелок не продырявился — не время сейчас, до Пятигорска бы дотянуть.
Кирилл Федорович выпрямился во весь рост и вдруг замер, пробормотав:
— Старый пень… надо было сказать ему! Конечно, надо было, вот я…
— Тесть мой, как вы тут? — На пороге появился зять.
Второй взрыв прогремел чуть дальше первого, но в той же стороне — значит, метили направленно в одну точку.
Аслан двумя шагами преодолел разделявшее их пространство и, аккуратно обхватив тестя спереди, приподняв, мелкими шажками доставил к подполу, в котором собралась уже вся семья — Ира, Галка, Иса…
Ту ночь они пережили, обошлось, лишь старый кот Джохар неподвижно лежал под сенью абрикосового деревца. Но он умер от старости, как заверил Митю потом отец.
А дед Кирилл умер в Пятигорске две недели спустя. Отступление к Москве совсем подорвало его силы, и в последние дни он находился между реальностью происходящего и какой-то другой, из своего далекого прошлого. Когда сознание ненадолго возвращалось к нему, он пытался что-то сказать Тамерлану, но Аллах лишил деда Кирилла дара речи после той ночи, когда не стало Джохара. Все, что у него получалось, это по-детски жалобно заглядывать в быстро повзрослевшие Митькины черты и нечленораздельно что-то мычать, немощно указывая на свои ноги. Все успокаивали его, пока наконец Тамерлан не положил конец никому не понятной суете деда, прошептав ему на ухо лишь несколько слов:
— Дедуля, я услышал. Ты рассказал мне тогда не всю правду про то, как с «тигром» повстречался. Но ведь к храбрости это не имеет никакого отношения, я знаю, ты мне сам говорил, поэтому не переживай. Все будет хорошо, скоро приедем в Москву.
Кирилл Федорович благодарно ему кивнул и нервно улыбнулся, сжав костлявыми пальцами узкую ладонь внука. С тех пор его и отпустило.
А через три дня мальчик горько плакал на могиле деда в одиночестве, когда все уже вышли за ограду. Необычный блеск он видел и в глазах старшего брата, но Иса плакал молча, стиснув зубы. Адам же, самый младший, ревел вовсю — и по поводу, и без. Хотя к настоящему мужеству ничто из этого не имело никакого отношения.
Посмотреть бы только вот еще в глаза тем, кто деда снова заставил воевать…
Нина Байрамова
До 90-х — сотрудник Грозненского нефтяного института. В 90-е — вынужденные переселенцы с детьми. После 90-х — журналист областного еженедельника.
Я не имела права быть слабой
Все было, как у всех: семья, дети, работа, дом… Летом — отпуск и отдых на Черном море. Какие-то планы и мечты, хлопоты по дому… А главное — уверенность в завтрашнем дне, потому что есть все для этого — высшее образование, мозги и все вышеперечисленное.
А потом вдруг все ушло. Просто резко закончилось. Даже приятные хлопоты по дому… Его, дома, просто не стало. И все, что происходило в его стенах, превратилось в воспоминания. А сами стены — в руины. Потому что случилась война. Чеченская.
Но сначала стали пропадать люди. Часто дети. Их просто хватали на автобусных остановках или даже вырывали из рук родителей на улице, запихивали в машину и увозили. А затем требовали с убитых горем мам денежный выкуп. Все, у кого имелись родственники в других городах России, стали прятать детей там.
Так и я оказалась на Кавминводах. А конкретно — в Пятигорске. Это были тяжелые 90-е. Определив нас туда, мой муж очень скоро самоустранился от нерешаемых проблем, связанных с нашим проживанием. Его самого приняли в другой семье, одели в кожу и меха, посадили на полное обеспечение, окружили теплом и лаской. Я же, оказавшись без денег, без работы, без жилья, без поддержки родных и друзей, на долгие десять лет выпала из нормальной жизни.
Нужно было решать вопросы первостепенной важности, причем не в какой-то очередности, а все сразу. Крышу над головой в Пятигорске предложили совершенно чужие люди. Мы с детьми спали на полу пустой комнаты общежития, поделив постель с тараканами, полчища которых обжили жилплощадь раньше нас. Дети посещали школу зачастую голодными. Было время, когда из еды был только хлеб и растительное масло, на котором я его поджаривала. С таким завтраком они шли учиться, это же ели на обед, а затем на ужин. Однажды упавшего в голодный обморок сына увезла прямо с урока «Скорая помощь». Никто в школе не подозревал о наших проблемах, и истощение детского организма приняли за приступ острого аппендицита. Тогда сыну помогла сбежать из больницы его сестра, и приехав из Пятигорска, где мы жили, в аэропорт Минеральных Вод, где я работала, он остался ночевать на лавочке под прикрытием сложенных картонных коробок. Кстати, тогда же на наших глазах проходила операция по освобождению заложников — сначала детей в автобусе, потом в вертолете…
Работа в чужом городе была не всегда. Жилье тоже. Все в жизни было временным и недолговечным. Как-то занесло нас в Оренбург. Проезд туда по направлению миграционной службы был для нас, вынужденных переселенцев, бесплатным.
В поезде мне стало плохо, в глазах потемнело, я потеряла сознание. Сын тогда решил, что я умерла, и откуда-то издалека я слышала, что он громко кричит, зовет меня. Поезд остановили на какой-то станции, вызвали бригаду медиков, которые констатировали факт истощения организма и нервной системы. Потом меня кололи, потом капали, потом… Центр временного размещения в Оренбурге. В комнате метров в восемнадцать нас жило человек двадцать разных по возрасту и характеру людей. Спали на старых двухъярусных железных кроватях: дедушки, бабушки, дети и их мамы. У каждого свое горе. Вот мама с пятилетней дочкой. Это все, кто остался от многодетной семьи. На глазах женщины в один момент погибли муж и пятеро остальных ее детей. Руки, ноги, куски разорванных их тел метнулись, как фейерверк во время бомбежки Грозного. Дети просто не успели перебежать на другую сторону улицы и укрыться вместе с мамой. Они спешили, но успели лишь на тот свет. Она же смотрела на разбросанные по земле фрагменты родных тел и старалась переключиться на момент прощания с ними.
Страшные истории, сконцентрированные в большом количестве, так как каждый имел свою, могли составить целую библиотеку томов. Можно было свихнуться, слушая их. Однако каждого в тот период занимала лишь своя жизнь.
Жизнь моей семьи, уже без мужа, который оставил нас именно тогда, в самое трудное и страшное время, изобиловала каждодневными событиями. Это как короткие клипы, эмоционально окрашенные, где черные тона преобладали над всеми другими. Работать приходилось где угодно и кем угодно. Высшее образование от московского вуза стало ненужным. Миром правил беспредел. И когда вдруг появлялась неожиданная возможность накормить детей, счастью не было предела. Помню, как отправилась получать продуктовую посылку в Красный Крест в Пятигорске. Гуманитарная помощь поступила из-за рубежа. Килограмма крупы, сахара, макарон, муки и бутылки растительного масла мне с детьми хватило бы надолго. Слезы радости выступили от созерцания такого количества продуктов, за которыми я пришла с сынишкой. Но уже спустя несколько минут слезы стали горькими от обиды. Выяснилось, что вожделенная посылка получена моим мужем: в списке стояла его подпись. Он отнял и бесплатный пай у своих детей, благополучно доставив его в ту, новую, сытую семью, которая пригрела его и оградила от проблем и голодной смерти.
Как-то он открыл мне дверь дома, где проживал, с тарелкой источающего аромат специй горячего мяса — не мог расстаться с ужином. Я же зашла, чтобы сообщить ему, что детям нечего есть, и попросить помочь. Гнев, ярость, ненависть потревоженного зверя, вызванные моим приходом, запомнились мне навсегда.
Помню, как приехала на время в Грозный из города на Кавминводах, куда вывезла детей, пряча от надвигающейся на нас, жителей Чечни, беды. От железнодорожного вокзала до моей пятиэтажки — рукой подать. В школе эту дистанцию мы пробегали на время, когда сдавали нормы ГТО. Теперь эти метры оказались для меня непреодолимыми. Поезд прибыл под утро, уже светало, и я, взяв за руки обоих детей (младших школьников), направилась к до боли знакомым, родным окнам на втором этаже моего дома. Пройдя метров тридцать, мы оказались прижатыми к высокому забору резко вырулившим из-за угла автомобилем. Салон его был набит не вполне адекватными подростками. Ночные гонки по опустевшим улицам Грозного были явлением обычным. Машины не просто угоняли у русских, их отнимали молодчики под страхом смерти. Разбили сегодня одну, назавтра останавливают следующую, выгоняют водителя, приставив дуло пистолета. А то и просто душат, затянув на его шее проволоку. И снова в путь на поиски приключений и адреналина. В ту ночь я с детьми стала объектом, удачно подвернувшимся под руку, точнее под колеса одной из таких машин. Оцепенев от страха при виде стволов автоматов, торчащих из окон автомобиля, дети вросли в землю. Издевательский смех не предвещал добра. Из немого шока нас троих вывела выходка маленького сына: он бросил в дверцу машины пустую стеклянную бутылку от минералки, как бы протестуя против скверной ситуации, заложниками которой мы оказались. Звон разбитого стекла вернул из забытья детей, и они «сгреблись» в кучу под мое крыло. Но остервеневшие подростки дали задний ход и с налету, визжа колесами, направились на нас с агрессией, злостью и руганью.
Не помню, как мы оказались на исходной позиции — в зале ожидания вокзала. Здесь валялись грязные бомжи, источающие зловоние, ходили непонятные личности с двумя автоматами, по одному на каждом плече, здесь смерть шла рука об руку с жизнью. Один неверный шаг — и никто не будет даже знать, где искать тебя. Эти несколько часов до начала рабочего дня, когда по улицам Грозного начинают ходить люди, мне пришлось с детьми сидеть на вокзале в полном кошмаре. Да и потом повторить попытку попасть домой я решилась лишь в сопровождении каких-то бабушек, которым было со мной по пути.
Некогда родная жилплощадь, где стены впитали ауру былого семейного счастья, встретила суровым холодом отчуждения. Как выяснилось, свет по вечерам в квартирах включать было опасно. К вечеру я положила под кровать железяку непонятного происхождения — видно, муж когда-то принес. Как будто железка могла спасти меня от нападения, случись ворваться людям в мою квартиру. Но это еще не все. К прутьям балкона привязала толстую бельевую веревку: меня бы она, может, и не выдержала, а вот дети в случае чего могли бы спуститься по ней со второго этажа и убежать. С приходом темноты дома можно было только лежать и молчать, не подавая признаков жизни. И все же ближе к полуночи постучали. Страшно было даже дышать. Стук становился громче и настойчивее. Затаившись в дальней комнате, мы ждали исхода. Детей даже предупреждать не надо было, чтобы они не вздумали вдруг заплакать. Все интуитивно немели в этом городе.
Видимо, отчаяние и временное бессилие сделали меня в итоге сильной. Нужно было поднять детей, дать им образование. Так и случилось, но намного позже. Потеря собственного жилья и скитания по съемным квартирам настолько укоренили в сознании мысль о бездомности, что много лет еще я не могла привыкнуть к ощущению, что вновь приобретенная квартира на земле покровской — моя. И ценности, что сегодня я ставлю во главу угла, — не те, что были вчера и позавчера.
Асель Омар
Даур
— Что же это ты — такая красавица и без охраны? — прогремел надо мной чей-то голос в толпе у чужой аудитории.
В полумраке коридора высокая фигура преградила путь. Тонкий мышиного цвета гарусный свитер с седой нитью под замшевым пиджаком. Я подняла голову и столкнулась со спокойным и равнодушным взглядом голубых глаз. Молодой кавказец смотрел прямо и нагло, не мигая. Его красота не могла не поразить, она затмевала утонченный пижонский шик одежды.
Это была красота северного горца — первозданная, смелая, щедрая. В бледности лица, в очертаниях тонких губ, точеных узких скулах звенела и билась музыка неведомой мне человеческой природы, свободной, неприступной, суровой и упрямой. Вокруг огромных глаз — длинные легкие ресницы, но глаза смотрят жестко, заставляя отступить и смешаться. Зазвенел звонок. «Даур! Запомни, меня зовут Даур!» — пронеслось мне вслед.
Это короткое звонкое имя с тех пор всякий раз оживляло в моей памяти мужественное лицо, в котором напоминание о нежности можно было прочесть лишь в рисунке век и воздушных ресницах, но плотно сжатые губы, волевой подбородок, крепкая переносица и грубоватый глухой голос выдавали жестокость.
«Куда спешишь, красавица?» — неожиданно раздавалось где-то рядом, и цепкая жилистая рука преграждала мне дорогу везде, где бы мы ни встретились, и он просто молча и беззастенчиво смотрел столько, сколько ему хотелось, потом уходил, бросая напоследок с прищуром: «Готовься, скоро уедем в Сухуми».
«Зачем, зачем я с ним поздоровалась? Надо было молчать, надо было все время молчать!» — ругала я себя. Кто-то подсказал мне, что на Кавказе женщина не должна ни с кем разговаривать. Откуда мне было это знать, мне было восемнадцать лет.
Он танцевал бешено и неистово. Это было на новогоднем вечере. Даур вошел в зал в окружении своих товарищей и тут же заставил перепугавшегося диск-жокея поставить его кассету. Свита его расступилась. «Алхаз, держи!» — крикнул Даур, бросая в сторону свиты длинный лайковый плащ. Плащ был кем-то пойман. Даур сделал несколько резких первых движений. Музыка — суровая, ритмичная, барабанная, почти без мелодии — закружила его. Все расступились. Даур танцевал один. То приподнимаясь на цыпочки, то опускаясь на колени, он то и дело вскрикивал «ха!», бил ладонью о ладонь, тут же широко разводя руки, и резко поворачивал голову в сторону, отчего на лицо спадали иссиня-черные пряди челки.
В то время в Москву приехала моя мама. Мы выбирали компьютер в маленьком салоне на Пятницкой. Один продавец, толстенький и невысокий, терпеливо объяснял преимущества последней модели «Пентиума», второй, с дьявольски модной китайской бороденкой, развалясь в крутящемся кресле, пробурчал недовольно в сторону: «Не все ли вам равно в вашей Средней Азии!» Пробурчал так, чтобы мы услышали. И мы услышали, переглянулись, но пререкаться было некогда, да и не хотелось.
— Мне надо валюту поменять, — сказала мама.
— Обменник напротив, — бросил бородатый, кивнув в окно. На другой стороне тихой улочки виднелась оранжевая вывеска «Exchange».
— Не мог бы кто-нибудь из вас меня проводить, для подстраховки?
— Еще чего, там абхазская территория. — Лицо бородатого вытянулось.
— Чья?
— Этот обменник абхазцы контролируют, я туда не ходок! — казалось, от возмущения встопорщилась даже бородка продавца.
— Вообще-то это ваша территория… Ваша страна, в конце концов, — сказала мама. Полненький продавец, все это время переводивший взгляд то на маму, то на своего напарника, видимо, чувствуя за него неудобство, тихо и быстро проговорил, натягивая пальто:
— Пойдемте, я вас провожу.
Бородатый пожал плечами, хмыкнул и отвернулся. Мне подумалось, что вот надо же, он боится таких, как Даур, а тот, что пошел с нами в обменник, выходит, не боится. Он тщательно проверил упаковку, подклеил ее скотчем и улыбнулся на прощание с извиняющимся видом.
Я тоже боялась Даура. Завидев его издалека, старалась незаметно проскользнуть мимо. Но это меня не спасло. На кафедре готовились праздновать юбилей преподавателя русской литературы. Несколько человек из нашей группы попросили помочь накрыть на стол, в том числе и меня. Девчонки ушли за посудой в столовую, я осталась на кафедре одна, когда в дверь заглянул Даур. Он стремительно приблизился, говоря опять что-то насчет красавицы. Я отпрянула, пятясь к окну. Как назло никто не заходил, и в небольшой комнатке над старыми лакированными столами и пишущими машинками стояла жуткая тишина. В длинное узкое окно проникали сизые зимние сумерки. Даур подходил все ближе. И тут я почувствовала, что в одной руке за спиной я сжимаю столовый ножик, которым я только что разрезала суфле.
— Отойди, Даур, иначе я тебя зарежу, — сорвалось у меня почти шепотом, но, видимо, от отчаяния это прозвучало настолько правдиво и уверенно, что Даур, дико глядя на перепачканный в креме нож, отшатнулся назад. Дверь за ним захлопнулась, потянув за собой сквозняком форточку.
В тот новогодний вечер, когда мне пришлось наблюдать его страстный до исступления танец, он выдохнул свое последнее «ха!» и разрешил диск-жокею продолжать вечер по намеченной программе. Заиграл какой-то блюз. Еще никто не пришел в себя от неожиданного выступления Даура, и в середине зала не появилось ни одной парочки. Он прошел через весь зал и вдруг остановился напротив меня. Свита, перешептываясь, наблюдала у стенки.
— Разрешите вас пригласить, — почему-то на «вы» сказал Даур. Не дождавшись ответа, он повлек меня к центру, соединил свои руки у меня за спиной, оставив между нами почтительное расстояние. От напряжения этот проклятый блюз казался бесконечным. Даур смотрел куда-то в сторону, он тяжело дышал, на лбу блестели бисеринки пота. Белоснежная шелковая рубашка вздымалась на груди, в вороте поблескивала тонкая золотая цепь.
— Спасибо, — сказал он в конце.
В последний раз я увидела Даура во дворе института. Стояла прохладная бледная весна, сухой асфальт был чисто выметен. Даур схватил меня за руку.
— Погоди. Ты меня извини, если что… — Он крепко пожал мою руку. — Ты хорошая девушка… Если кто обидит, скажи — Даура знаешь.
И ушел, высокий и стройный, оставив меня в изумлении. Только блеснула цепь на мощной шее. Про себя я не смогла не отметить, что это уважение досталось мне недешево.
Признаться, я вспоминала о нем, когда его уже давно не было в Москве. Окончив институт, он уехал домой и сразу попал на войну. Разгорелся грузино-абхазский конфликт. Я вспоминала о нем, когда на экране телевизора мелькали кадры хроники уже новой — чеченской — войны. Показывали эти гордые горбоносые лица в туго затянутых косынках с арабской вязью на лбу, а вокруг танки, танки, камуфляж, стволы автоматов и почерневшая изуродованная земля. Такой запомнилась мне история первой чеченской кампании. Лица с колючими и жесткими взглядами, а на них — выражение суровой неприступности. Сказать честно, я переживала за этих людей, не желая при этом встретиться с ними в реальной жизни.
С той поры прошло без малого пять лет. Я заканчивала институт и собиралась ехать домой в Алма-Ату. И на том же самом месте, где я в последний раз видела Даура, у старой облупленной скамьи, где я остановилась полюбоваться заполненной зачеткой, услышала знакомый глухой голос:
— Ну привет, Нургуль.
Это был Даур.
— Привет, — не сказать, чтобы я обрадовалась встрече.
— Вот зашел в институт, а знакомых никого и не встретил. Только тебя.
В его голосе звучало столько обычной доброжелательной, с грустинкой, человеческой интонации, столь нехарактерной для него, что я удивилась: может, обозналась?
— Даур?
— Даур-Даур.
Мягкое серое кашемировое пальто, тупоносые начищенные туфли, запах дорогого одеколона — все тот же шик, но как переменился Даур! В его лице, в еле наметившихся мелких морщинках вокруг глаз не было и следа былой удали и самоуверенности. Потускневшие глаза хранили усталость и затаенную тревогу, но вместе с тем его лицо приобрело какую-то новую, обветренную и грубоватую прелесть.
«Такси-такси, вези-вези, вдоль ночных доро-ог…» — донеслось из студенческого кафе.
— Зайдем? — кивнул он в сторону открытой двери. — Пожалуйста! Так мне грустно здесь стало, когда увидел этот двор…
Мы взяли кофе и сели за свободный столик. Мне так ясно помнился тот, довоенный юный Даур — легкий и сильный, что теперь, глядя на него, у меня сжалось сердце. Теперь передо мной сидел взрослый мужчина, осунувшийся, с усталым взглядом и темными кругами вокруг глаз. Он сухо и коротко рассказал о том, что несколько лет провел в окопах, что в Москву приехал в Склиф.
— Пива не хочешь? — спросил он.
— Нет, спасибо.
— Замуж не вышла?
— Нет.
— Ну парень-то есть?
— Есть.
— Ну и хорошо… А ты помнишь Алхаза? Со мной учился? Он ведь всю войну тут, в Москве, отсиделся. Магазин купил. Я у него остановился… Завтра мне на рентген. Осколок в боку, да еще ухо надо проверить, левым совсем не слышу.
Он говорил так же отрывисто, однако я поняла, что впервые разговаривала с ним без страха.
— Спасибо, что поговорила со мной. А то, знаешь, так взгрустнулось… никто меня не знает, не помнит, не то, что раньше.
Мы вышли на улицу и медленно двинулись по промозглой Бронной. Неужели только теперь я поверила в романтизированные, как мне некогда казалось, образы горцев из русской литературы, в Хаджи-Мурата и Казбича, и поняла, что эту документальную хронику я смотрела через призму так называемого художественного вымысла, читанного еще в школе? И неужели эта правда оживает только вместе с новыми войнами, так обостряющими человеческие отношения? Даур шел молча, глядя под ноги, засунув руки в карманы распахнутого пальто. Под ногами хлюпала привычная московская слякоть. Мокрый снег осыпал прохожих, спешащих домой после трудового дня. Мы расстались на Страстном.
Николай Кузнецов
Служил в рядах Советской армии. В 1992 году поступил в институт. Работал слесарем, компьютерщиком, далее сторожем, связистом, менеджером, частным мастером.
Кино из детства
Ленка бежит и хохочет, широко распахнув руки. Волосы растрепаны, ноги исцарапаны до колен высокой травой. Ленка запинается обо что-то невидимое и валится прямо в небольшой сноп…
В маленькой полутемной комнате негромко трещит кинопроектор «Русь», эдакое стрекотание электромоторчика и продергиваемой кинопленки формата восемь миллиметров. Я помню, с каким пиететом папа мне объяснял принципы любительской киносъемки. Но, правда, ввиду то ли своей бестолковости, то ли полной невозможности понять все тонкости домашнего кинопроизводства, но я так ничего и не поняла. Запомнила лишь как хранить кинопленку и как заправлять ее в кинопроектор…
Поделиться книгой: