Извещение в газете

Извещение в газете

Предисловие

И у педагогики, и у литературы предмет один — человек, его мир, его противоречия, радости и тревоги. И не случайно тема школы, тема воспитания молодого поколения испокон веку вызывала у писателей живейший интерес. Ведь школа — это силовое поле нашей жизни. Именно там, как в фокусе оптической линзы, пересекаются различные проблемы окружающей действительности: нравственные, философские и даже политические и экономические. И если мы говорим сейчас о социалистическом  о б р а з е  ж и з н и, о социалистическом укладе и стиле, то укрепление этого образа жизни, уклада и стиля — одна из важнейших задач нашего общества, задача социалистической школы. Тема воспитания актуальна всегда. Проблемам жизни школы посвящена и повесть Гюнтера Гёрлиха «Извещение в газете».

«Отчего мы считаем, что с молодежью нельзя делиться нашими волнениями и тревогами? — спрашивает автор устами одного из своих героев. — Не обязательно жаловаться на безысходность положения и безнадежность, не обязательно ныть, но правдивыми мы быть должны. У нас великие цели. Как часто повторяем мы известную формулу: надо воспитывать из молодежи борцов. А значит, надо привлекать их к борьбе с трудностями». Конечно, сама по себе мысль не нова: действительно, необходимо сызмала воспитывать в людях самостоятельность и ответственность, именно в школьные годы складывается характер, формируются убеждения, и не последнюю роль играет здесь преодоление трудностей. Истины вроде бы прописные, но как же нелегко претворить их на практике, добиться, чтобы школа, ее коллектив, ее жизнь, накопленный ею нравственный капитал соответствовали животрепещущим социальным задачам бытия. «Кто из нас не знает, что многое зависит от воспитания воспитателя… У нас превосходные планы, пособий хоть отбавляй… Да, мы продвинулись далеко во многих областях, а это еще лет двадцать назад казалось нам утопией, наша педагогическая наука достигла больших успехов. Однако теперь стало особенно заметно, чего нам недостает, где у нас еще царит формализм, где мы пытаемся сплутовать, решая проблемы, которые нам ежедневно подсовывает жизнь, воплощенная в наших учениках». Слова эти, выражающие основную идею повести, принадлежат главному ее герою, учителю Манфреду Юсту, трагическая смерть которого стала своеобразным пробным камнем для всего учительского коллектива, обострила многие нравственные вопросы воспитания.

Гюнтер Гёрлих хорошо знает среду, о которой пишет, ведь ему самому довелось быть учителем в интернате, воспитателем в исправительно-трудовой колонии для несовершеннолетних. Жизненный путь писателя вообще во многом типичен для представителей среднего поколения интеллигенции ГДР: призванный в самом конце войны со школьной скамьи в вермахт, Г. Гёрлих прошел через плен и антифашистскую школу, затем последовала работа на стройке, служба в рядах Народной полиции, напряженная учеба в Литературном институте имени Иоганнеса Р. Бехера в Лейпциге, большая общественная и партийная работа. Гюнтер Гёрлих — председатель Берлинской писательской организации, член Президиума Союза писателей ГДР. На X съезде Социалистической единой партии Германии он избран членом ее Центрального Комитета.

Вступив в литературу в конце 50-х годов романом «Черный Петер» (русский перевод опубликован в 1960 г.), писатель навсегда сохранил привязанность к молодежи, интерес к самым разным сторонам ее жизни. За «Черным Петером» последовали повесть «Честолюбивые» (1959), в основу которой лег педагогический опыт писателя, роман «Самое дорогое и смерть» (1963) — первая часть пока не завершенной хроники пролетарской семьи, повести «Неудобная любовь» (1965) и «Автомобильная авария» (1967), романы «Чуть ближе к облакам» (1971) и «Возвращение на родину, в страну незнакомую»[1] (1974), посвященный «непотерянному поколению», тем, кто прошел войну в рядах гитлеровской армии, кто с малых лет дышал дурманом фашистской идеологии и нашел в себе силы освободиться от тлетворного яда. Этот во многом автобиографический роман — своеобразное подведение итогов прошлого, и в то же время писатель показал в нем становление новой жизни, зарождение тех отношений, которые являются основополагающими в современной социалистической немецкой республике.

Однако, отдавая дань неповторимости истории страны, Гюнтер Гёрлих пишет прежде всего о людях наших дней, и это весьма знаменательно, ибо такой подход воплощает настойчивое стремление писателя к переосмыслению постоянно меняющейся действительности, к углубленному анализу конфликтов и ситуаций, к формированию духовного и нравственного потенциала подрастающего поколения. Не случаен поэтому пристальный интерес Г. Гёрлиха к детям, к их взаимоотношениям с семьей и школой, о чем, кроме уже названных выше произведений, свидетельствуют и многочисленные книги для детей, такие, как «Незнакомец с Альбертштрассе» (1966), «Отец — мой лучший друг» (1972) и «Голубой шлем» (1976).

С таким вот солидным творческим багажом начал работу над повестью «Извещение в газете» (1977) писатель, дважды удостоенный премии Объединения свободных немецких профсоюзов (1960, 1966), награжденный медалью имени Эриха Вайнерта (1962) и ставший теперь уже дважды лауреатом Национальной премии ГДР (1971, 1978).

«Разве можно быть спокойным, когда пишешь о таком волнующем времени, как то, в которое мы живем?» — заметил в одной из своих давних статей Г. Гёрлих, и последняя его повесть — «Извещение в газете», — ставящая непростые проблемы жизни современной школы, намеренно остросюжетна. Начинается она с обведенного траурной рамкой газетного извещения о смерти старшего преподавателя Манфреда Юста, которое случайно прочтут друзья покойного — заместитель директора школы Герберт Кеене и его жена Эва. И смерть коллеги станет для них поводом для переоценки собственных и чужих поступков, утверждений и отрицаний, обострит их нравственное чувство. Смерть врывается в безмятежную идиллию отпуска, который они проводят в учительском доме отдыха на Черноморском побережье Кавказа. Супруги Кеене словно преступают некую черту, грань между прошлым и настоящим, а настоящее это как бы утрачивает для Кеене перспективу, они смогут жить дальше, лишь поняв прошедшее и происшедшее. Такова уж, видно, природа смерти, у нее своя жестокая бескомпромиссность, рождающая у живущих безотчетное ощущение вины, от которого трудно избавиться. Особенно когда умирает друг, человек веселый, энергичный, «моторный» — Манфред Юст.

Этот трагический эпизод, по сути, является итогом событий, о которых затем вспоминает и размышляет Кеене-рассказчик. Его собственные воспоминания переплетаются с воспоминаниями других центральных персонажей романа, с их оценками личности Юста. Из таких вот размышлений, оценок, подкрепленных письмами-дневниками самого героя, и вырисовывается достаточно полная, но неоднозначная картина жизни обыкновенной школы обыкновенного промышленного городка Л. Смерть Юста, как взрыв, выворачивает на поверхность пласт сложнейших вопросов, очерченных формулой «воспитание воспитателя». Иными словами, каким он должен быть, современный учитель, воспитывающий современное подрастающее поколение, какой должна быть современная школа, чтобы ее по праву можно было назвать школой социализма.

Уже само появление Манфреда Юста, перешедшего в обычную школу из специальной политехнической, встречено коллегами с недоумением, им это кажется шагом вниз по служебной лестнице. Дальше — больше: его экстравагантная манера одеваться, цветные шейные платки, холщовая сумка вместо традиционного портфеля, его безмерная любознательность, кажущаяся заносчивость, ирония и умение постоять за себя вносят беспокойство в отлаженную жизнь школы, нарушают привычность установленного порядка, что вызывает недоверие и даже известное предубеждение у директора Карла Штребелова, справедливо гордящегося школьной дисциплиной.

Но мало-помалу и неординарная методика преподавания, и сам Юст, как личность явно незаурядная, привлекают внимание коллег, пробуждают в них закономерное любопытство. Класс любит, чуть ли не боготворит своего классного руководителя. Действительно, Юст стремится уйти от скучной рутины, от работы в силу привычки, он хочет, чтобы урок побуждал учащихся к активному осознанному действию, а не был лишь назиданием, механически переданным сверху вниз — от старшего к младшему. Взять хотя бы его уроки государствоведения: Юст намеренно вызывает ребят на дискуссию, заставляет их задуматься, осмыслить и обобщить конкретные явления окружающей действительности, которые им уже известны. Главное — научить детей пристально всматриваться, помочь им сделать правильные выводы. «Я не против научной стороны вопроса, но я против сухого изложения теории… — говорит он. — Я бываю удовлетворен и прямо о том говорю, если ученик, пусть он даже не помнит наизусть все пункты основного закона, понял суть конституции».

На своих уроках Юст не чурается и актуальных политических проблем; он владеет наступательным методом, столь необходимым в современном идеологическом противоборстве. Ярким примером тому служит дискуссия, устроенная в классе по поводу одной из передач западногерманского телевидения, во время которой он аргументированно разоблачает подоплеку капиталистической пропаганды.

Писатель как бы намеренно ставит своего героя в критические ситуации, испытывает его педагогическую зрелость. Такова история с Марком Хюбнером. Узнав, что в семье провинившегося ученика не все ладно, Юст ответил доверием на доверие и во время разбирательства этого случая на педсовете убежденно отстаивал свое право педагога на самостоятельное решение. Быть может, педагогическое искусство в том и состоит, чтобы в большом и в малом соблюдался принцип бережного отношения к развивающейся личности. Перегибать здесь никак нельзя — сломаешь! Да, таков Манфред Юст, неудобный, неприятный кое для кого человек, обладающий и чувством собственного достоинства, и готовностью защищать дело, в справедливости которого он убежден.

Герберт Кеене, принадлежащий, как и директор школы Штребелов, к тому поколению учителей, которое начинало свой трудовой путь сразу же после войны и на долю которого выпали неимоверные трудности строительства новой, социалистической школы, становится своего рода опекуном, а затем и другом Юста. Кеене все чаще с искренним интересом посещает уроки Юста, он видит безусловную талантливость своего коллеги, понимает, что именно таким людям принадлежит будущее, понимает, но не решается оказать Юсту действенную помощь в борьбе за «систему реальных оценок» и в конфликте с директором школы. Кеене все время как бы стоит в стороне, и лишь трагическая смерть Юста заставляет его переосмыслить свои позиции, по-новому взглянуть на обстановку в школе. Кеене остро чувствует, что его собственная инертность, инертность всего учительского коллектива, предвзятость директора привели к тому, что школа отторгла Юста — человека незаурядного, но, естественно, не лишенного недостатков — как чужеродное тело.

Но можно ли сказать, что речь в повести идет о конфликте поколений? Думается, дело не в этом. У Штребелова и Юста единая цель, различны же стиль работы и подход к проблемам воспитания. Штребелов накопил большой педагогический опыт, он превосходный организатор, бесконечно трудолюбивый и преданный школе. Но опыт, как говорится, приносит подлинную пользу лишь тогда, когда его применяют творчески, с учетом постоянно меняющихся условий. А приложимы ли методы 40—50-х годов в своей изначальной форме к школе современной? Не превратились ли они у Штребелова в догму, застывшую схему, исключающую всякий поиск, всякие проявления, по его словам, «бесплодных фантазий», иначе говоря, в то, что названо в повести «штребеловщиной»? Не подменил ли директор школы собой учительский коллектив, педсовет, единолично решая важнейшие вопросы и оставляя другим только подсобную работу? Не потому ли он столь предвзято и относится к Юсту, человеку талантливому, но во многом нетерпимому и слишком самоуверенному, не потому ли так старается доказать его педагогическую несостоятельность и даже безответственность? «Вздор, Штребелов, — мысленно спорит с ним Кеене, — твое упрямство, твоя ошибочная позиция порождены твоей беспомощностью. Ты где-то остановился, стал избегать сложных вопросов, воздвигать вокруг себя стену из странных традиций. Хочешь отгородиться от неудобных новых проблем… Ты смотришь все время назад. Да, если бы ты в прошлом хотя бы обретал силы, о чем постоянно возглашаешь».

Косность и узость, желание во что бы то ни стало спасти «честь мундира», «репутацию» школы становятся нравственно опасны, особенно потому, что это касается детей. Детям нельзя говорить полуправду, нельзя скрывать от них человеческое страдание и горе, обнаженность смерти, иначе нарушается нравственный закон ответственности за все живое на земле, утрачивается уважение к человеческой жизни, теряется доверие к учителю, а без этого нельзя воспитать самостоятельных и ответственных людей.

Если бы все в жизни было однозначно, если бы можно было на все отвечать кратким «да» или «нет», если бы люди делились на только хороших и только плохих. Но так не бывает. И в этой повести нельзя сваливать все на «штребеловщину». «Я попытался, — писал Г. Гёрлих в статье, опубликованной на страницах «Литературной газеты», — не разделять героев на «черных» и «белых», на заведомо хороших и безоговорочно плохих, а показать людей, придерживающихся одного и того же мировоззрения, преданных одной и той же профессии — и тем не менее глубоко несогласных друг с другом… Моя книга направлена против проявлений косности, предвзятости, нетерпимости, против невнимания, бессердечности, равнодушия к человеку».

Разные оценки вызвала смерть учителя Юста, разное отношение, разные последствия. Из писем Манфреда любимой девушке, тоже учительнице, Анне Маршалл, вырисовывается истинный, незамутненный образ молодого человека со всеми его слабостями и недостатками — образ учителя с чистым сердцем. В письмах объясняются и причины его «странного» перехода в обычную школу из-за несогласия со своей женой по многим жизненным проблемам. Из писем мы узнаем его взгляды на школу и воспитание нового поколения, узнаем, что ему предстоит тяжелая операция, в результате которой он не сможет больше преподавать, а без этого и жить-то ему невозможно. Трагические истории бывают разные, однако в гуманистической литературе «истинная трагедия, — замечает автор, — не проповедует отчаяние и безысходность, а противостоит им». Манфред Юст не мажорный герой, но он, пожалуй, во многом соответствует нашему времени чертами своего характера, своим интеллектуальным, нравственным, социальным обликом. Герой, который может служить  д в и г а т е л е м  эпохи. И не случайно, что Герберт Кеене, его старший товарищ, как бы принимает эту эстафету, стремится продолжить борьбу Юста, стать «беспокойным элементом» в школе, пусть это и будет нелегко.

Повесть Г. Гёрлиха подкупает своей искренностью, неодномерностью, масштабностью проблем, заставляет задуматься и поспорить. Ведь новое поколение растят не с помощью нравоучительных сентенций, а на примере творческой жизненной позиции.

М. Федоров

I

В начале августа, в четверг, по всей вероятности в первой половине дня, учитель Манфред Юст покончил жизнь самоубийством.

В это же время мы с Эвой, моей женой, летели на самолете Аэрофлота из Москвы в Адлер. Все мои мысли сосредоточились на предстоящих нам трех неделях отпуска, их мы проведем в Гагре, на берегу Черного моря, в доме отдыха московских учителей, и, если бы до меня даже дошел тогда какой-нибудь слух о том, что в этот час совершилось в городе П., я никогда бы этому не поверил. Манфред Юст, тридцати пяти лет от роду, жизнерадостный, активный человек, сам покончил со своей жизнью? Я же его довольно хорошо знал, знал, какие проблемы и затруднения его мучают, знал его успехи, его надежды. И главное, знал, как страстно он любил жизнь.

Посмотрев в иллюминатор, я пытался разглядеть под нами землю. Облачная пелена скрывала от меня панораму. Наш самолет летел, как было объявлено по радио, на высоте девять тысяч метров. Эва уступила мне место у окна, она не очень охотно летала.

Заходя на посадку, самолет еще над морем протянул за собой длиннющий шлейф, казалось, он собирается сесть на волны. В прозрачной воде мне ясно видна была затонувшая шлюпка.

Посадка прошла именно так, как живо и наглядно описал мне ее Манфред Юст. Это был наш последний разговор в последний день перед каникулами. Юст остро завидовал мне: ведь я отправился в один из прекраснейших уголков нашей земли, туда, где он, само собой разумеется, уже бывал. Он еще заметил, смеясь:

— Рад за тебя, старик. Честное слово, от всего сердца рад за тебя.

Уверен, Юст был честен со мной. На мой вопрос, как собирается он провести отпуск, Юст ответил, что никаких определенных планов у него нет, попробует пожить, не думая о завтрашнем дне, пусть жизнь сама преподнесет ему сюрприз.

— Ты же меня знаешь, — добавил он, — я человек неуравновешенный и своенравный, как время от времени говорят обо мне в высших инстанциях. — И он насмешливо улыбнулся.

Я знал, что его замечание относится к столкновению с Карлом Штребеловом в мае, когда Юст, затеяв со своим классом поездку в Польшу, на побережье Балтийского моря, не поставил о том в известность директора. Юст оправдывался тем, что их недолгая экскурсия состоялась во время каникул и договариваться о ней он обязан был только с родителями, что он, мол, и сделал.

Карл Штребелов резко возразил, что подобное разделение времени в работе учителя на учебное и свободное он не признает.

Я считал, что Карл слишком уж раздувает всю эту историю, но в принципе соглашался с ним.

И упрекнул Юста.

— Ну знаешь, — ответил он, — все получилось так быстро, мне уже перед самыми каникулами неожиданно предложили жилье. Не оставалось и минуты, чтобы зайти к Штребелову. Я попросту забыл об этом. Разумеется, письмо я мог ему написать.

— Почему же ты не рассказал все это на педсовете?

Он взглянул на меня, видимо в какой-то мере сознавая свою вину.

— А почему нужно все возводить в принцип? Тотчас из всего делать проблему. И ни единого вопросика не задать, как прошла наша поездка в Польшу. А ведь я мог бы рассказать кое-что интересное.

Без принципов в нашей работе не обойтись, возразил я, но тут же понял всю бездарность моего ответа. Оттого-то, быть может, и добавил, что, имея дело с Карлом Штребеловом, всегда нужно помнить о поколении, к которому он принадлежит. Ведь он из той малочисленной когорты, что тотчас после войны, не имея достаточных знаний и навыков, взялась за работу. В ту пору было совершенно необходимо со всей принципиальностью выделить все то, что предстояло нам сделать в педагогике. Иначе у нас, мягко говоря, ничего бы не выгорело.

— Если не ошибаюсь, дорогой коллега Кеене, ты тоже принадлежишь к этой легендарной когорте, — заметил Юст.

Надо сказать, поездка в Польшу, на Балтийское побережье, была для ребят Юста незабываемым событием. Об этом мне сразу же рассказали ребята, когда, замещая его — он попросил на один день отпуск по личным делам, — я провел в его классе урок истории.

Девчонки и мальчишки девятого «Б» положительно бредили этой экскурсией.

Но августовским утром в аэропорту Адлера я начисто позабыл о школьных буднях со всеми их проблемами. Я был рад-радешенек, что Эва хорошо перенесла посадку и на ее лицо постепенно возвращаются краски.

Вдалеке высились горы Кавказа, а по дороге мы увидели первые пальмы, листья которых шуршали на теплом ветру. Так начался наш отпуск в южном краю, отпуск, который я никогда не забуду, быть может, и оттого, что вслед за ним наступило время, резко отличное от этих дней.

Мы пересекли в такси границу с Азией. Тут мы и впрямь исполнились каким-то необыкновенным чувством, и Эва предложила:

— Теперь надо бы повернуть назад и пешком еще раз пересечь границу, она же делит две части света. Как ты считаешь? В конце концов, для нас это историческая минута.

Я считал, что ей, а она хорошо говорит по-русски, стоит сказать об этом водителю, он наверняка отнесется к ее просьбе с пониманием.

Эва, как всегда, сомневалась в своем знании русского языка, но все-таки поговорила с водителем. Он развернулся и пересек границу в сторону Европы. Мы вышли из машины и медленно, взявшись за руки, перешли границу, впервые в нашей жизни вступив на азиатскую землю.

Это было удовольствие с элементом торжественности.

Но вполне возможно, что именно в эту минуту Манфред Юст в городе П. покончил с собой. Здесь было два часа дня; отсчитав три часа, мы получали среднеевропейское время. Такое совпадение, стало быть, не исключалось.

Начисто, однако, исключалось, что мы хоть в самой малой степени могли предвидеть подобный шаг Юста.

Я, правда, подумал о школе, но подумал я о моем товарище Карле Штребелове, представил себе, что сказал бы он, увидев нас, совершающих такую церемонию. Он сдвинул бы брови, и на лице его, по всей вероятности, не мелькнуло бы и самой легкой улыбки. Карл все это посчитал бы безвкусицей, поступком несерьезным и вообще не соответствующим значению момента. В этом смысле, покачав головой, он бы и высказался. Быть может, он принял бы во внимание смягчающие обстоятельства, ведь он знает Эву и относится с уважением к ней и ее работе в издательстве, поскольку результат ее труда — книги, а ко всякому печатному тексту Карл Штребелов относится с глубочайшим уважением. Только примириться с ее сумасшедшими идеями он не в силах.

Я улыбнулся своим мыслям, и Эва поинтересовалась, понятно, чему я улыбаюсь.

— Вспомнил Карла, — ответил я.

Она глянула на меня.

— А знаешь, я бы заставила его выйти с нами из машины.

— Не переоцениваешь ли ты свои силы?

— А я обосновала бы наш поступок чуточку солиднее. Что-нибудь сказала бы в таком роде: сидя, мол, в машине, не ощутить так этого события, ни разумом не воспринять, ни чувствами. Как же, Карл, сказала бы я, как же ты опишешь его своим ученикам?

Я рассмеялся:

— И эту его привычку ты считаешь недостатком?

— Недостатком? — переспросила Эва. — Нет, достоинством.

Да, отношение Карла Штребелова к детям было его достоинством.

Водитель широко распахнул перед нами дверцу.

— Харош, — сказал он, — наша Грузия. Дивная, очень дивная страна.

Бывают у человека периоды неправдоподобно, фантастически благополучные, когда не верится, что все происходящее не сон. Так все вокруг хорошо и прекрасно.

Вода в гагринской бухте не всегда прозрачна, предупреждали нас, к берегу чего только не прибивает, и особенно много медуз при ветре. А уж августовская жара! Томительная, знойная, ведь даже самый легкий ветерок не доходит сюда с севера или востока, его не пропускают высокие горы. Столбик термометра может подняться выше 30 градусов. Дышать будет трудно.

Ничего подобного в дни нашего отпуска не случилось. Вода была зеленоватой и чистой, без всяких медуз, температура не поднималась выше тридцати, и никакого зноя не ощущали мы на берегу гагринской бухты.

Мы, видимо, родились в рубашке, Эва, во всяком случае, твердо в это верила, и только сознание, что в недалеком будущем нам придется вновь ехать в Адлер и сесть в самолет, омрачало время от времени ее радость.

Мы жили в комнате с видом на море. И частенько сидели на балконе до поздней ночи.

На балконе же мы прилежно писали открытки друзьям на нашу далекую родину. И разумеется, среди прочих Манфреду Юсту.

Его я целиком и полностью предоставил Эве. Она испытывала к Юсту симпатию. Думается мне, они составили бы хорошую пару, если бы встретились раньше. Вполне может быть. Два года назад, когда Юст начал работать в нашей школе, они встретились в первый раз на вечере в дни масленицы. И с первой же минуты — Юст сидел за нашим столом — нашли тот легкий тон, который мне за долгие годы нашего с Эвой брака давался далеко не всегда. Я уж готов был приревновать Эву, но моя жена, зная меня, опередила события.

— Этот новенький — чистое сокровище. Такого второго средь вашей серьезной братии не сыскать. Бесподобно умеет кого угодно поднять на смех, но и себя не щадит. Это мне нравится. А ревновать тебе незачем. Нелепо, право.

И я не ревновал. Какое-то время это удавалось мне с трудом, но Юст очень скоро нашел с нами общий язык и надолго завоевал дружбу Эвы.

Вот, стало быть, я и подвинул Эве на балконе открытку, предложив придумать что-нибудь для Юста. Она, ни секунды не медля, тут же стала писать и прочла мне написанное.

«Дорогой Юст, Манфред, учитель на отдыхе в скучнейшей Европе!

Тебя приветствуют два без-пяти-минут-грузина. Теперь-то мы знаем, что свело тебя здесь с ума. Горы, что сбегают к самому морю? Ну да, они тоже. Вино, что развязывает язык и слегка кружит голову, когда язык начинает слишком развязываться? Возможно, возможно. Нет, Юст, Манфред, это местные женщины околдовали тебя, старик. Красавицы, огненноглазые недотроги. Так, во всяком случае, считаю я, так считает и мой милый муж Герберт, которому я бы очень и очень советовала придерживаться подобной же точки зрения. А может, ты, северный Казанова, исходя из собственного опыта, придерживаешься иной? Опустим лучше завесу молчания над роковыми тайнами. Как бы там ни было, нам чертовски хорошо.

Передавай привет Анне Маршалл, твоей коллеге и соратнице, мы надеемся, что она время от времени скрашивает тебе часы одиночества своим присутствием.

Тысяча горячих боевых приветов от Эвы и Герберта».

— Бог мой, тебе, видимо, хорошо, — сказал я, смеясь.

— Ну конечно, пусть и другим будет хорошо, — серьезно ответила Эва.

Что до Анны Маршалл, которой Эва так естественно передала привет, то — в связи с Юстом — для меня все было не столь однозначно, как это, быть может, выглядело на первый взгляд.

Эта Маршалл пришла в нашу школу год назад, то есть годом позже Юста, прямо из высшей школы в школу среднюю, испытывая немало страхов, но полная энергии, как уж исстари ведется.

Юст занялся выпускницей, стал, не ожидая указания, ее наставником, ничего удивительного: Анна Маршалл — девушка очень красивая. Так образовалось дружество двух белокурых и голубоглазых, и Эва вскоре по своему обыкновению уже прикидывала, какими были бы их дети. Еще белокурее, еще голубоглазее.

Превосходная степень от «белокурый», превосходная степень от «голубоглазый».

Анна Маршалл поначалу мне совсем не понравилась. Ее докучные вопросы, какая-то нервозная непосредственность вызывали у меня антипатию. Мне приходилось делать над собой усилие, чтобы она этого не почувствовала.

Вдобавок в то время, когда она к нам явилась, мои отношения с Юстом, после некоторой натянутости и резких стычек, стали приобретать дружеский характер. Я опасался, как бы она не помешала этому процессу. Видимо, отношения с Юстом значили для меня куда больше, чем я сам себе признавался.

Я приближаюсь к пятидесяти и принадлежу к тому поколению учителей, которое обстоятельства времени заставили долго быть молодым. Не так-то просто проявлять бодрость и прыть, когда их уже нет у тебя в том объеме, какой от тебя требуют. К тому же мы прошли тяжкий путь и знаний нам не хватало. Но мы душой и телом преданы школе.

Эти-то причины и объясняют, почему мы склонны сравнивать все и вся с нашим опытом, мерить все нашими масштабами, и нам бывает порой трудно справедливо судить о молодых, о новом поколении. Юст стал для меня чем-то вроде пробного камня. Умный, образованный, он прежде всего — и это мне пришлось вскоре признать — тоже был душой и телом предан школе.

Но тогда я полагал, что Юст иронически хмыкнул бы, услышав это, пожалуй чересчур эмоциональное, выражение. Для него все было гораздо прозаичнее. Знания, методика, психология — вот что важно.

Оттого-то я, хоть и относился к нему настороженно, вместе с тем восхищался кое-какими его чертами. Убежден, что Карл Штребелов испытывал те же чувства. Только Карл не сближался ни с Юстом, ни с другими подобными ему людьми. Быть может, он поступал верно.

Карл Штребелов подчинял все железному правилу: единодушный и сплоченный учительский коллектив гарантирует воспитание и обучение детей в социалистическом духе.

В принципе против этого правила возразить нечего.

Так вот, Анна Маршалл появилась на нашей сцене как раз в тот период, когда мы с Юстом только-только начали действовать сообща, и сразу же произвела на всех впечатление.

Но очень скоро я с удивлением обнаружил одну особенность: для Юста Анна Маршалл значила примерно то же, что он для меня; она ведь была на десять лет моложе Юста.

Кто знает, что видел он в ней и что хотел в ней выявить.

А что он прежде всего выявил в ней женщину, казалось мне само собой разумеющимся. Хотя очень скоро меня одолели сомнения, не слишком ли опрометчиво я сужу.