Новая кофейная книга (сборник)

– А где все сейчас, – спрашивает Бетти, – где Рыжий?

– Не знаю, я с того лета никого из вас не встречал.

Бетти Д., потеря памяти в результате автомобильной аварии. Обратилась сестра клиентки. Сбежали, рыжий, сигареты. Договоренность: повторный визит через полтора года. Оплата в рассрочку.

*  *  *

– Правая рука у меня, как видишь, почти не двигается, – Идо улыбается недоверчиво, – но, даже будь я здоров, вряд ли я стал бы так нырять.

– Это ты сейчас так говоришь! – отвечает Рубик.

– А почему мы ныряли? Напомни еще раз.

– Так кинжал же – весь покрытый патиной, был воткнут в песок по самую рукоятку. Кто бы стал просто так оставлять такую вещь, спрашивается? Мы его вытащили, и он почти сразу же развалился. Мы пришли к выводу, что кинжал – финикийский, и никто его тут не оставил. Видимо, где-то вблизи от берега находится затонувший корабль; кинжал оттуда вымыло волнами и выбросило на сушу. Мы решили попробовать этот корабль обнаружить. Месяц тренировались, задерживали дыхание. Я до сих пор помню это ощущение: будто на вдохе не внутри меня, а вокруг все застывает – даже шумы не звучат, а становятся объемными и неподвижными; и время останавливается тоже. И во всем этом, где-то очень глубоко, и есть человек, живая точка. Потом я попросил у отца его лодку, сказал – для рыбалки. Мы отплыли от берега и стали нырять. Нам ничего не удавалось разглядеть, мы устали, и я хотел плыть обратно. А ты сказал, что все-таки попробуешь еще раз. Пока тебя не было, я смотрел на горизонт, и мне вдруг показалось, что море перестало быть проницаемым. Солнце отражалось от него, от всей его поверхности, и резало глаза. И в эту секунду ты вынырнул. Сказал, что тут относительно мелко, и ты нашел корабль! Правда, это оказался другой корабль, вернее, катер – современный, с трубой. Тебе даже удалось заглянуть в один из иллюминаторов, но ты ничего там не увидел.

Идо Р., осколочное ранение в голову. Почти полная потеря памяти. Обратились родители клиента. Кинжал, лодка, горизонт. Договоренность: письма раз в четыре месяца.

*  *  *

– Что мне делать? Нужно расслабиться, да?

Горничная вносит поднос с кофе. У нее смуглая кожа, черные волосы забраны в тугой пучок. Туфли на плоской подошве приглушают звук шагов. Она расставляет на столике крошечные чашки из полупрозрачного фаянса. От ее одежды пахнет стиральным порошком и чем-то еще – улица ранним утром, когда асфальт еще не прогрелся на солнце.

– Обычно все-таки близкие обращаются.

– Начинайте, – говорит.

Рубик пытается рассмотреть его лицо, но клиент развернул коляску так, чтобы сидеть спиной к окну. Солнце спускается к морю. Контуры человека перед ним напоминают огромную замочную скважину. Далеко внизу – город с белесыми крышами. Ровные линии разбиваются кронами деревьев. Рубик замечает на одной из узких улиц медленно двигающуюся темную точку – грузовик, следит за ним взглядом.

– Однажды мы с приятелями угнали автомобиль. Среди нас был один мальчик. Кстати, не знаю его имени. Потом его все стали называть «Уж», потому что как-то раз в беседке, где мы собирались, обнаружилась змея. Я, кажется, первый ее заметил, краем глаза – мне показалось, что в углу лежит скомканная магнитофонная лента. Только спустя несколько минут я спохватился – откуда тут ей тут взяться: еще вчера вечером ничего такого не было. Вгляделся, вскочил, и все остальные – тоже. «Не приближайтесь к ней», – кричат. В одном углу змея, в другом – все мы. А тот мальчик тогда подошел к ней и взял в руки. Говорит мне, – я рядом стоял: «Она безобидная. Хочешь дотронуться?» Я протянул руку, и помню, что мои пальцы в паре сантиметров от нее – застыли. Будто воздух между ними и существом, которого я пытался коснуться, стал плотным и колючим. Я думал, что «потемнело в глазах» – просто такое выражение, но почувствовал именно это. Словно вокруг сумерки, и все в них стало серым и зыбким. Я зажмурился и двинул руку вперед. Змея оказалась на ощупь сухой, теплой и немного шероховатой.

Так вот, Уж однажды пригласил нас поездить на машине. Сказал, к ним приехал его дядя, и готов нас покатать. Надо сказать, что раньше мы дома у Ужа никогда не бывали. Мы пришли к нему, он нас встретил у подъезда. Машина стояла у них под окнами – длинная такая, горбатая со стальной фигуркой мчащегося зверя на капоте. Уж принес с собой ключ. Помню, мы увидели брелок, и ахнули – там такой же зверь мчался. А Уж так неторопливо обошел двери, каждую открыл, говорит: «Садитесь, располагайтесь». Я его спрашиваю: «А посигналить пока можно? Или хотя бы руль покрутить». Уж мне: «С ума, что ли, сошел?». Ждем дядю. Пять минут, пятнадцать, полчаса. Кто-то предложил Ужу за дядей сходить, напомнить ему. А тот: «Нет, дядя у меня такой, что лучше его не беспокоить». Стали ждать дальше. Никто не приходит. И тогда Уж говорит: «А зачем нам этот дядя вообще сдался? Я вас сам покатаю, даже еще лучше. Меня брат в прошлом году водить научил». Нам поначалу не по себе стало. Спрашиваем: «А тебе за это ничего не будет?». Уж: «А мы быстро». Оставался нерешенным только один вопрос: Ужа за рулем могли заметить и остановить машину. Но мы нашли выход. У одного из нас отец работал в полиции. Этот наш знакомый сбегал домой и вернулся с форменной фуражкой и синей рубашкой с погонами. Рубашка была Ужу сильно велика, а фуражка съезжала на переносицу, и приходилось ее поднимать. Уж достал из кармана штанов солнцезащитные очки и надел их, потом сел за руль и сказал: «Можно ехать».

Выехать со двора удалось не сразу. Двигатель дважды глох, и один раз машина дала задний ход вместо переднего. Уж нас успокоил, объяснив, что просто немного отвык за те месяцы, что не водил машину. Наконец ему удалось вырулить на улицу, и дело действительно пошло лучше. Недалеко от нас проходило шоссе. Улица вывела прямо к нему. Близился полдень, дорога была почти пуста. Со стороны Ужа были дюны; я сидел рядом с ним, со стороны моря. Мы набрали скорость и мчались, открыв окна. Два ветра врывались в машину. В одном был сухой песок, в другом – соль.

– И вы говорите, что не знаете, как звали того мальчика, Ужа?

Рубик качает головой.

Анонимный клиент. Частичная потеря памяти. Единственное посещение.

*  *  *

Рубик стоит на перроне, листает блокнот, делает в нем пометки. Мимо проносится электричка. Ее освещенные окна похожи на пленку фильма, в котором пытаешься разглядеть каждый кадр, но сделать это, по определению, невозможно. Вспышки света искажают фигуру Рубика: в его груди черная пустота, выше – провал, за которым нет ничего, даже цвета. Электричка уезжает, и он снова выглядит как обычно, только волосы растрепались от ветра. Потом прибывает поезд Рубика, и он заходит в вагон.

Вечерний кофе, сваренный для Рубика и его анонимного клиента Констанцией Диаз

Прежде всего, нужно отметить, в чем разница между вечерним и утренним кофе. Утренний кофе отличается от всего, что есть вокруг. Добиться такого эффекта нетрудно. Утром все – само по себе, каждая деталь мира отдельна, объемна, заявляет о своем существовании. Чтобы усилить этот эффект, в утренний кофе можно добавить ароматные пряности. Например, кардамон. Вечером действует обратный принцип. Предметы и явления входят друг с другом в соответствие (по крайней мере, внешнее), границы между ними становятся менее определенными. Вечерний кофе – не исключение. Он не должен быть очень горячим и пряным; его лучше пить из полупрозрачной посуды. Если не включать свет, можно увидеть, как пар от чашки смешивается с сумерками.

Утр и вечеров в сутках бывает несколько, и их число может не совпадать.

Черный для Веньямина

Ася Датнова

В апреле, иногда в мае, по погоде, я выхожу в город. Город в это время пахнет чем-то горелым, мокрой землей и первыми ростками травы. Сиреневым бензином. Впрочем, смотря какой город, может, и морем, цветами. Но бензин и легкая гарь все равно обязательны.

Это должен быть самый первый теплый день: когда он придет, ты узнаешь, с самого утра понятно – сегодня. Еще прохладно, вчера был снег, ледок на лужах, рано для кроссовок, и тут асфальт стремительно обсыхает, как будто зима была морским приливом, и вот настал отлив. На солнце становится почти тепло нараспашку.

Все, что я рассказываю сейчас, – вещи, которым я научился, память супер, могу доставать, перебирать, чувствовать запах, предвесенье, серо-розовый город – у меня хорошая коллекция моментов.

Я долго иду по полувысохшим тротуарам, мышцы ног работают как рессоры, слаженно, легкие расширяются, движутся ребра, приятно чувствовать тело – я спортивный, кроссовки белые, отличное сцепление с асфальтом. Обязательно пешком, не транспортом, и так, постепенно, как раз к моменту наивысшей жажды, я дохожу до кафе.

Там всегда полно ошалевшей от солнца и тепла молодежи, их разговор похож на прыжки в цветных резиновых ботах в глубокой луже: весело и брызги. Здесь дают чай и кофе с сиропами, в бумажных подписанных стаканах, с собой. Иногда лимонад. Я выбираю кофе. Я слушаю очередь, жду подсказок, настроения. Девушка с красными щеками, в красном шарфе, берет ореховый латте, большой. Для кого? Анастасия. Не то, сегодня хочу не этого. Раньше я жадно брал что попало, но теперь нет. Нужна какая-нибудь деталь. Иногда надо ждать долго. Но в итоге всегда что-нибудь приходит интересное.

Я забираю со стойки чужой заказ и выхожу с ним на улицу. Там останавливаюсь, читаю имя на стакане и, зажмурившись, делаю первый, божественный, глоток.

Невозможно пить эту имбирную сладость, которая мне досталась сегодня.

С первым глотком во мне просыпается и начинает ворочаться чужая жизнь, юная до приторности. Заглатываю дрянь. Вокруг становится шумно, бестолково, непонятно, пропадают все связи и хочется подпрыгнуть, кричать, о, так сильно, просто блеск. Хочешь ходить среди людей – веди себя более-менее прилично, я так считаю, я никогда не беру все – день, неделю, и заодно забираю немного горечи на дне, самый смак. Лично я считаю, это один из самых удачных способов, что я придумал, когда хотел быть всем, рекомендую. То тем, то этим, все попробовать, Настасья, один вопрос – почему ты пьешь эту гадость?

Потом, через неделю-другую, когда отпускает, я опять захожу в кафе, и на этот раз сам заказываю – крепкий, со льдом, щепотка соли. Называюсь каким-нибудь дурацким именем. И оставляю стакан на стойке, бесхозным. Всегда найдется кто-нибудь достаточно наивный, чтобы присвоить его.

– Веньямин, – заливается смехом длинный, вихрастый. Сегодня я, допустим, Веньямин.

Они всегда пьют с молоком, с добавками, мой – черный, он поморщится, отпив, и отодвинет. Можно не допивать. Все равно уже, шаркая, ссутулившись, он отходит посидеть за столиком в углу, у окна – место на одного, там всегда тень. Если бы он заглянул под крышечку, мог бы увидеть, как в черноте, вращаясь, пропадают звезды. За все надо платить, я считаю, это хороший обмен, забрал – отдай. Он будет пялиться в стакан, и глаза в этот момент у него будут серебряными. Это пройдет, это пока не страшно, и – не за что, смотри, смотри.

Кофе в дорогу

В уличных кофейнях, готовящих кофе на вынос, смысл один: бумажный стаканчик с крышкой. Его следует взять одному, в жуткий осенний день, чтобы грел руки, и сиротливо пить кофе на бульваре, разглядывая грязь, думать о жизни. Или в желтый весенний день – чтобы идти по городу пешком, отпивая, может, даже и покуривая – одному или с другом, болтать, идти с кофе, останавливаться с кофе, где захочешь, и бродить до заката от одной кофейни к другой. Кофе-перекати-поле, легкомысленный, некрепкий, часто дурной, кисловатый, перестоявший в кофе-машинах. Сиропно-молочный, или американо (mmericano! mmericano): сразу ты путешественник, даже в родном городе.

Кофе, приготовленный дома, вкуснее, но более фундаментален, основателен, стационарен – если угодно, в этом его минус. Возьмите одну или две порции эспрессо и разбавьте 300–450 мл кипятка, или один к одному, по настроению – это американо. Добавьте мед, молоко, специи или не добавляйте ничего. Перелейте в кружку-термос и отправляйтесь гулять. К сожалению, кружка-термос и любые другие непроливайки не издадут того прекрасного пустого звука и стука, если кинешь их в мусорку, хейхо. Картон тут вне конкуренции.

Дела семейные

Ольга Недорубова

Как волновались хозяева замка! Родственники с континента! Как их правильно принять, как их одновременно не напугать и не привлечь чрезмерно и как вообще себя вести с человеческой родней?

Визит родственников в целом прошел нормально. Правда, кузен Плик иногда, забывшись, начинал квакать, а Мори не согласилась переодеться – и выглядела несколько отстраненно в древнем своем платье, – но тут хозяевам оказалась на руку нынешняя человеческая мода. Маришка, насмотревшись на Мори, аккуратно порвала и распустила чулки, сказав, что теперь тоже будет так ходить, а Грим сфотографировал девушек вместе – и выглядели они сверстницами, несмотря на пятьдесят лет разницы.

Впрочем, по порядку.

Вообще-то семья Гари и семья Бижо не были связаны кровными узами ни в каком из смыслов этого словосочетания. Но однажды дедушка Шу, бродячий дух семьи Гари, влюбился в девушку из семьи Бижо и даже на какое-то время сгустился ради нее в человеческое тело. Любовь их закончилась довольно быстро – что там те восемьдесят лет, – но за это время Гари привыкли хвастаться оригинальностью дедушки Шу и называть Бижо родней – сначала в шутку, а потом и нет. Дедушка Шу еще пару веков время от времени навещал Бижо в память о своей любви, да и вообще от нежности – так что они считали его своим покровителем. Потом большая война, потом еще одна, Гари почти не выжили, Бижо не выжили вовсе – так думали, пока Грим не получил письмо с континента. Прямой потомок Мари Бижо, прапраправнучки Лили Бижо, той самой красотки, пленившей сердце дедушки Шу, нашел в семейном архиве преинтереснейшие документы, и решил связаться с Гари.

Удивительно не то, что семейный архив Бижо уцелел в войнах, пожарах и переездах – людям иногда удается сохранять и не такие вещи. Удивительно, что Алекс Бижо решился написать Гриму Гари, несмотря на то, что переписка семей велась совершенно открыто и некоторые вычитанные вещи могли любого человека отвратить от желания возобновить общение. Но, возможно, Алекс Бижо не был любым человеком; а, возможно, он думал, что в семействе Гари имена наследуются, и тот Грим, к которому он обращается, совсем не тот же персонаж, с которым так оживленно переписывались его прапрапрародственницы.

Получив письмо, Грим задумался. Пока собиралось семейство – кузена Плика высвистывали со дна пруда, куда он ввиду отличной погоды отправился медитировать еще два дня назад, Мори будили и поднимали наверх, Кари, наоборот, пытались угомонить, а Луку – заинтересовать внешним миром, – Грим молча думал. Бижо ехали в путешествие на континент, и маршрут проложили так, чтобы приехать через неделю и целый день провести в замке. Им хотелось воочию увидеть дальних родственников.

Услышав это, Кари захихикала и еще долго не могла успокоиться. Последний раз ее видели воочию в день похорон, а после того она пользовалась невидимостью, свойственной призракам, и сгущаться не желала категорически.

Увидеться с внезапно обретенными родственниками возжелали все. Мори, знавшая семью Бижо только по рассказам старших, хотела собственных впечатлений о настоящей человеческой родне; Крошка Мю жаждала показать детям Бижо – там же есть сейчас дети? а сколько им лет? а как их зовут? – свою коллекцию облаков и ночных кошмаров; Грим с нежностью вспоминал длинные вечерние беседы с потомками Лили Бижо; кузен Плик рассказывал о последней охоте гигантского сома, в которой чуть не погиб Антон Бижо (а сом погиб безвозвратно); однако Гари были уверены, что нынешние Бижо – не совсем те, какие были раньше, ведь люди так недолговечны, так быстро сменяются. Нынешних Бижо не хотелось испугать слишком сразу.

Луку, как всегда, назначили главным информатором – благодаря интернету в частности и своей страсти к письменному слову вообще он либо знал, либо в момент мог узнать о людях все, что могло потребоваться семейству. Кари решила играть роль «невидимого духа замка» – Гари точно знали, что люди не только верят в привидений, но и немного расстроятся, не обнаружив в таком древнем замке хотя бы парочки. Так что вторым призраком назначили было крошку Мю, недавно пережившую очередную реинкарнацию и еще не отрастившую себе достаточной телесности; хоть и однозначно видимая, сквозь стены девочка проходила спокойно, а задумавшись, могла провалиться и сквозь пол, так что время от времени случались неловкости. Но крошка Мю привидением становиться отказалась наотрез, пообещав быть внимательнее и при родственниках соблюдать границы. Кузен Плик в целом был вполне похож на человека, волосы – ну а что волосы, сказал Лука, сейчас это модно, вон, люди тоже наматывают на голову и веревки, и перья, а у Плика чешуя и рыбьи кости, это стиль такой, популярный в некоторых сообществах. Кузена Джошуа сначала расстроили тем, что он никак не сможет познакомиться с новыми Бижу – до перехода в человеческую форму ему оставалось еще две недели, – но потом он согласился при гостях молчать и сойти за собаку. Ну, почти собаку.

Перед самым приездом Бижо Гари сначала решили было даже украсить замок плакатами и разноцветными надувными шарами – но поняв, что чувствует по этому поводу дом, отказались от идеи. В конце концов, решили Гари, мы те, кто мы есть; это родственники едут к нам в гости, а не мы к ним, пусть привыкают.

Еду заказали в ближайшей деревне – кузен Джошуа время от времени ужинал в тамошней харчевне к восторгу шеф-повара.

В назначенный день все волновались так, что кузена Плика пару раз стошнило, крошка Мю провалилась с чердака в погреба, пролетев дом насквозь – извините-извините-извините, – а кузен Джошуа ушел в овчарню – присутствие овец успокаивало его и настраивало на романтический лад. Мори, несмотря на яркое солнце, вылетела встречать гостей – так что о приближении красной машины к замку хозяева знали еще задолго до того, как «Джуг» въехал в распахнутые ворота.

Гари затаили дыхание. Бижо распахнули двери машины и вышли.

Алекс Бижо – высокий, почти с Грима ростом, в нелепой гавайской рубашке.

Лиза – наоборот, невысокая, круглолицая, круглоглазая, вся будто составленная из шариков.

Маришка – длинноногий тощий подросток в полосатых чулках, длинной черной майке-платье и с такой прической, рядом с которой даже волосы кузена Плика казались вполне себе обычными.

Реми – мелкий, кругленький, весь в мать.

Напротив них стояли Гари, забывшие дышать.

Грим Гари, высоченный, костлявый, бледный от лунного загара.

Мори, сонная и встрепанная после полета, в длинном белом одеянии с прорехами.

Кузен Плик, толстоватый, зеленоволосый, икающий от волнения.

Лука, длинноволосый, круглолобый, в очках с толстенными стеклами – без них он видел слишком много.

Крошка Мю в облике маленькой девочки.

Кузен Джошуа, улыбающийся во всю пасть.

И невидимая Кари.

Они так и стояли бы, глядя друг на друга, если бы Реми не завопил с уверенностью пятилетнего человека, которого никто никогда не обижал:

– Дяааадяааа!

В секунду он повис на шее Грима, и остальные, хохоча, бросились обниматься.

Потом никто не мог вспомнить последовательности событий – вроде бы сначала хозяева показывали гостям сад, и одна только прогулка по угодьям кузена Плика заняла почти час, и, уморившись, все устроились пить лимонад на задней террасе; вроде бы потом гостям грозила прогулка по дому – но девочки (Мори, крошка Мю, Кари и Маришка) ускакали на чердак, откуда долго чем-то грохотали, а кузен Плик увлек Реми верхом на кузене Джошуа («хороший песик! самый умный песик в мире! папа, нам срочно нужен такой же!») осматривать дальние погреба («а там есть стррррашные вещи? – смотря что ты считаешь страшным, мон анж; вот, например, дядя Лука – он все про всех знает, и если бы не забывал – был бы самым страшным существом на свете… – нет, Плик, нет, я хочу цепи и решетки и камеру пыток! – нну давай посмотрим, может быть, что и найдем… а просто глубокий темный подвал, освещенный чадящими факелами, тебя устроит? – уау! хочу темный подвал!»). Вроде бы потом приехал кейтеринг, симпатичный черноусый парень, сын хозяина трактира, – и не успел даже выгрузить еду из машины: коробки, горшочки и большие горшки, полные самой настоящей человеческой еды, по воздуху влетели в дом и чинно проследовали в направлении столовой. Увидев это, Лиза Бижо спросила: «Колдовство?», получила ответ: «Ну что ты, просто невидимые слуги, очень удобно», – и вздохнула: «Мне бы таких завести». Лука открыл было рот рассказать, что невидимые слуги – часть живого дома, и на континенте никак, никак не удастся завести таких, ведь один только дом прорастал сюда несколько веков, – и смолчал, чтобы не расстраивать кузину.

После ужина – гости отдали должное трапезе, а хозяева отдали дань вежливости, заставив еду исчезнуть со своих тарелок, – Грим Гари и Алекс Бижо удалились на веранду, куда невидимые слуги подали коньяк и кофе. Мужчины сидели в плетеных креслах, закинув ноги на пуфы, курили сигары и созерцали закат. Алекс спросил, действительно ли в последней войне Гари и Бижо сражались на одной стороне, и Грим подтвердил это, «хотя у германцев форма была красивее». Грим спросил, как семье удалось уцелеть – и Алекс рассказал о единственной выжившей, Мари Бижо, о том, как она увозила на континент письма и семейный альбом, и о том, что было после. Грим упрекал себя за то, что не защитил родственников, Алекс отвечал: «Хорошо, что сами уцелели и дом спасли». Грим молчал о своих утратах – замок в частности и вся семья вообще тяжело пережила гибель близких, – а Алекс ничего не рассказал о том, что кричала по ночам его бабка, просыпаясь от дурного сна.

Когда закат отполыхал, Алекс произнес:

– Нам пора. Уходить надо тогда, когда хочется побыть еще немного, – и Грим отметил, что присущая Бижо рассудительность не рассеялась во времени.

Когда замок скрылся за поворотом, Алекс остановил машину и вышел. Пока он снимал гавайку и облачался в привычный сьют, Маришка перебралась на водительское сиденье и придвинула его поближе к рулю.

– Сигару? – спросила Лиза.

– О, спасибо, – выдохнула Маришка.

Мать обернулась к Реми, сын достал из рюкзачка коробку, из нее – одну сигару, провел пальцем по ее кончику – тот отвалился, отрезанный будто лазером. Лиза кивнула «спасибо», взяла бревнышко у сына, протянула дочери и зажгла маленький язык огня на указательном пальце. Маришка закурила, затянулась, еще и еще, набирая в легкие дым; мотор завелся без единого движения ключа, и Реми закричал:

– Папа, давай быстрей, Маришка завелась!

Алекс запрыгнул на заднее сиденье и вытянул ноги.

«Джуг» сорвался с места. Маришка сидела за рулем, высунув в окно левую руку с сигарой, а правой дирижировала в такт мелодии, которую поймал и проигрывал Реми.

– Громче! – распорядилась она, и брат добавил басов, зазвучав, как группа хеви-метала.

К рулю Маришка не прикасалась – ей это было не нужно, «Джуг» слушался взгляда. В принципе Маришка могла вести машину и с заднего сиденья, ей просто нравилось сидеть впереди – а ее отцу комфортнее было там, где можно было вытянуться во весь рост. Вот и сейчас он расслабился – и вытягивался, и вытягивался, пока Лиза не отозвалась с переднего сиденья:

– Дорогой, твои колени у меня подмышкой.

– Прости, дорогая, увлекся. Тело затекло с отвычки.

– А почему ты не мог расслабиться у дяди Гари? – спросил Реми, не переставая звучать мелодию.

– Они так гордятся своими человеческими родственниками, – улыбнулся Алекс. – Не хотелось их расстраивать. Ничего, будем теперь общаться, мы к ним, они к нам, письма, разговоры – через какое-то время привыкнут.

Кофе в семействах Бижу и Гари высоко ценят и принимают в себя при любой возможности.

Семейство Бижу предпочитает мягкие новозеландские сорта, а в их отсутствие – африканские. Можно было бы сказать, что в жилах этой семьи – кофе вместо крови, если бы вместе с любовью к черному напитку они не унаследовали от Лили Бижу полное, тотальное неумение его варить. Кофе, приготовленный любым из Бижу, можно было бы использовать как заменитель допинга: любой выпивший залпом чашку этого напитка бежал очень быстро, кричал очень громко и швырял тяжелые предметы очень сильно, стараясь попасть в несущегося перед ним кофевара. Так что до появления в широкой продаже высококачественных кофемашин семья Бижу пила совершенно различный кофе везде, где придется; и, найдя хорошую кофейню, ходила туда чаще, чем это принято.

В те времена, когда семья Бижу жила неподалеку от семейства Гари, кофе гостям варили невидимые слуги живого дома – и тогда разделить удовольствие от напитка могли члены обеих фамилий. Потому что при всей неисчерпаемости ресурса – то есть при доступности семейству Гари любой физической вещи, от новозеландского кофе до якутских бриллиантов, – пить сам напиток из них мог только кузен Джошуа, которому не нравился вкус – так что процесс терял смысл для всех участников.

Ведь призраки семейства Гари питались воспоминаниями, иллюзии – впечатлениями, а чудовища – переживаниями. Соответственно, для того, чтобы выпить чашку кофе, семейству Гари нужен был тот, кто это сделает. Находясь рядом с любителем кофе, делающим первый глоток, любой из Гари разделял все его ощущения: горечь и мягкость напитка на языке – тепло, разливающееся по телу, – бодрость, поднимающаяся от рук к затылку – резкая сосредоточенность и прилив вдохновения – обострившаяся четкость мысли… К сожалению, любитель кофе иногда начинал разговаривать, и если он не был приятным собеседником, впечатление от напитка бывало испорчено. Так что при всей любви к кайфу от кофе, Гари его испытывали нечасто.

Возобновив общение двух семейств после долгого перерыва, Алекс Бижу придумал для Грима Гари преизящнейший выход: достаточно поставить на границе замковых земель – там, где семейство начинает чувствовать незнакомцев, – автомат по продаже кофе – и кайф кофемана обеспечен; при этом общаться с лишними людьми – не нужно.

Способ был опробован и признан годным; с тех пор невидимые слуги дома послеживают за тем, чтобы путник, подъезжающий к границам владений семейства Гари, получал стаканчик лучшего кофе в этой части Вселенной.

Так что, путешествуя по Старому Свету, не пренебрегайте кофейными автоматами, особенно теми, что расположены в уединенных местах – кто знает, частью какой истории вам посчастливиться стать, если напиток вам понравится.

Поправки

Татьяна Замировская

Пассажир номер 2 прилетел, и вдруг оказалось, что его не было на этом рейсе.

Возможно, каким-то диким образом он не прошел регистрацию; либо его регистрация не менее необъяснимым образом аннулировалась. Так или иначе, трансконтинентальный рейс из Парижа не содержал в себе такого человека, как он, сообщил ему эмиграционный офицер, хмуро рассматривавший его бумаги: командировка, бизнес-карточки, паспорт, права, все в наличии, и все не то. Ни малейшего намека на такого человека, как вы, покажите посадочный талон – и уставился на него с недоумением и брезгливостью, как если бы где-то в Марокко только что рассекретили банду преступников, производящих с залихватской постколониальной бойкостью рулоны и ленты поддельных посадочных талонов, и он об этом уже прочитал в ленте новостей, а этот несчастный неловкий пассажир – нет. Да и зачем производить поддельные посадочные талоны, если еще не освоена механика подбрасывания сомнительных пассажиров на необходимые рейсы синеватыми землистыми кукушечными яичками – да и это, в принципе, зачем?

– Вот сейчас будем выяснять зачем, – недружелюбно сообщил офицер.

Пассажир номер 2 ушел вместе с парочкой неизвестно откуда взявшихся, будто кто-то выхватил из-под елки две подарочные костюмированные фигурки, полицейских в красивых костюмах. Его привели в комнату для «проверки безопасности», так было написано на двери. В комнате, помимо Пассажира номер 2, было еще много других пассажиров – все такие же растерянные.

– Почему так много народу задержали? – спросил у плачущей женщины в черном платке.

– Пока летели, ввели новый иммиграционный закон – там список стран, которым аннулировали визы, – ответил кто-то другой (женщина так плакала, что даже, кажется, не расслышала вопроса, вся черная, как облако). – Но у меня вообще гринкарта, и все равно не пускают, безумие какое-то. И звонить адвокату не дают. Хотя, наверное, лучше если для нас всех найдут какого-то одного общего адвоката. А вы из какой страны?