Падения великих людей

Екатерина Арагонская слыла одной из наиболее добродетельных женщин, когда-либо появлявшихся на земле, и она не считала зазорным напоминать ему об этом. Генрих часто отсылал ее к черту, однако ей никак не удавалось отыскать туда дорогу, поскольку она не понимала по-английски. А еще она не умела улыбаться.[387] Со временем она начала проявлять непокорность, и ее брак объявили недействительным ab initio (с начала – лат.) В любом случае, ее в свое время как бы навязали ему.[388]

Анна Болейн была моложе и краше, к тому же, ее нельзя было упрекнуть в равнодушии.[389] Напротив, ее отличали остроумие и быстрота реакции в беседе. Какое-то время подобные качества воспринимаются нормально, однако они редко вознаграждаются на протяжении длительного времени. Как это ни странно, но она с гордой чопорностью носила черную ночную рубашку из сатина, отороченную черной тафтой.[390] В 1553 году она родила королеву Елизавету и «в награду» была обезглавлена элегантным двуручным мечом.

Вот что писал об Анне профессор Поллард: «Она заняла в английской истории такое место исключительно благодаря тому, что взывала к наименее утонченной части натуры Генриха». И вот, имеем результат.[391]

Остальные жены Генриха или случайно падали с мельницы, или, как это произошло с Иоанной Сеймур, умирали от восторга в объятиях возлюбленного. В свое время Анной Клевской восторгались в южных странах, но в Англии она успехом не пользовалась. Поговаривают, что ей удалось поднять свой имидж исключительно благодаря умению разгадывать шарады.[392] Анна Клевская не обладала даром пения и игры на музыкальных инструментах подобно Анне Болейн. Она умела только прясть. Но никто не просил ее прясть. Генрих увидел ее глазами Гольбейна, изобразившего на известном портрете Анну невестой.[393] Оказавший ей помощь в организации свадьбы, Кромвель был обезглавлен через девятнадцать дней после ее развода.[394] Она стала вдвое краше, но бледность все еще не сходила с ее лица, и она так больше и не вышла замуж. С нее было достаточно.

Екатерину Говард обезглавили за акт крупного предательства с Френсисом Дерегамом Томасом Кульпепером.[395] Когда Генрих прослышал о ее предательстве, он разрыдался. Предполагаю, что он был весьма разочарован.

Генрих не особенно предупреждал их о грядущем наказании. Прежде чем они узнавали о каре, все уже было кончено.

А вот Екатерине Парр угрозы не требовались – она никогда не совершала даже мелкого предательства.[396]

В юности Генрих VIII был исключительно красив. В свои двадцать три года он был ростом в шесть футов и два дюйма, а его талия измерялась тридцатью пятью дюймами. В пятьдесят его талия, если ее можно так называть, измерялась уже пятьюдесятью четырьмя дюймами. Так что ему требовался трон невероятных размеров.[397]

Он любил теннис, метание копья, борьбу, рыцарские турниры и неизменно побеждал во всех соревнованиях, потому что сам создавал правила по ходу дела.[398] В конце концов, он развил в себе дух атлета.

Будучи Тюдором, Генрих одевался довольно броско, используя белый сатин и фиолетовый бархат, экстравагантные шляпы со свисавшим сбоку страусовым пером.[399] По торжественным случаям он облачался в золотое парчовое платье, отороченное мехом горностая и расшитое бутонами роз из драгоценных камней.[400] Даже своих лошадей Генрих накрывал попонами из золота. Кардинал Вольсей накрывал своего мула простым бархатом малинового цвета, что тоже выглядело вполне достойно.

Генрих лишил жизни законным образом более 72 000 человек – преимущественно воров. Их бросали в кипящую воду.[401] Некоторые историки предпринимают попытки представить Генриха великим государственным деятелем. По моему разумению, эти господа попросту теряют время. Как представляется, Генрих был просто модником. Стоит вспомнить, как называл его Мартин Лютер.[402]

Генрих обожал веселье и музыку. Однажды он приобрел невероятных размеров свисток из золота и с большими, как бородавки, драгоценными камнями. Генрих носил его на толстой золотой цепи. В него он «свистел так же громко, как на трубе или на кларнете».

Не забывал он и моряков, лично посещая причалы и заставляя их палить из пушек в свою честь.[403]

Как муж, Генри, конечно, оставлял желать лучшего. Однако зачем придираться к бедному человеку?[404]

Все же не будем забывать, что Генрих мог делать все, что ему только заблагорассудится. К тому же он чертовски любил джин.

На первый взгляд кажется невероятным, что у Генриха был внучатый дядя по имени Аспер. Но его у него не было.[405]

По своей смерти Генрих оставил только в Вестминстерском дворце «пятнадцать органов, два клавикорда, тридцать один верджинел, двенадцать скрипок, пять гитар, два корнета, двадцать шесть лютень, шестьдесят две флейты, тринадцать валторн, тринадцать арф, семьдесят восемь старинных флейт, семнадцать дудок и пять волынок». Неизвестно, а что случилось со свистком?

Елизавета

Королева Елизавета была дочерью Генриха VIII и Анны Болейн. Возможно, она чем-то напоминала своего отца, хотя ей и не приводилось обезглавливать своих мужей. Может быть, по той причине, что мужей у нее не было и ей, увы, приходилось обезглавливать людей посторонних.

Уж поверьте, она вовсе не намеревалась обезглавливать Мери, королеву Шотландии, и графа Эссекского. Однако каким-то образом оно так получилось.[406]

Королева Шотландии была очень красива, но и королева Елизавета в свои лучшие времена не слыла дурнушкой. Как-то само собой укоренилось представление, будто Елизавета всегда была старой леди с продолговатым лицом, выступающими скулами и резко очерченным носом. К тому же в неизменном красном парике. Таковой она была не всю свою жизнь. Когда-то была она и нежной шестнадцатилетней девушкой. И, смею заверить, довольно миловидной.[407]

Своё детство Елизавета провела вне закона. Но уже в 1534 году Парламент постановил, что считать её вне закона – чистой воды предательство. А вот, начиная с 1536 года, таким же предательством считалось почитание её в законе. Подход к ее статусу, наконец, изменился в 1543 году, но через десять лет его вернули на место. После этого можно поверить во что угодно.

Королеву Елизавету называли «девственной королевой» или еще «хорошей королевой Бесс». И, вероятно, вполне заслуженно. Она была самой интеллигентной женщиной своего времени. Посудите сами, она отказывала претендентам на её руку на девяти языках. Хотя сам процесс, когда делали предложения, ей определенно нравился. Но, к сожалению, со всеми её мужчинами было что-то не так. К тому же ей непременно хотелось быть единственной любимой. Такой вещи в те времена просто не существовало.

Королева Елизавета отличалась горячим темпераментом. Очевидно, по этой причине её эндокринный баланс был нарушен. Она ненавидела дантистов, длинные проповеди, Летис Кнолли и графиню Шрусбери. Но зато любила подарки, комплименты, танцы, признания в любви, хитрости, ручных медведей, похлебку с цикорием, эль, пиво и владельцев породистых лошадей.[408]

Лестер и Эссекс таковыми являлись. У Эссекса были очень длинные ноги, тонкая талия и маленькая головка. Он носил шляпу шестого размера и был человеком Кембриджа. Эссекс свято верил в то, что может чем-то помочь Ирландии. Однако, как известно, Ирландии ничем помочь нельзя.

Сэр Волтер Ралей носил плюшевую накидку, был отменно вежлив[409] и основал колонию в Северной Каролине. Но люди там оказались настолько ужасными, что он предпочел уехать назад.[410]

Многие годы принц Эрик Шведский неизменно и всюду сопровождал Елизавету, однако она не верила в заигрывания по-шведски. На этом языке она не только не разговаривала, но даже не желала ему обучаться.[411] Однажды Эрик послал ей восемнадцать пегих лошадей, и тоже без результата. Немного погодя Эрик сделал предложение шотландской королеве Мери, а женился на Кейт по прозвищу «крепкий орешек». И это не принесло ничего хорошего. Сам Иван Грозный тоже делал предложение королеве Елизавете.[412]

Всю свою сознательную жизнь королева Елизавета преимущественно занималась флиртом. В конце концов, у нее развилась скверная привычка мять своим партнёрам уши, приговаривая при этом: «Клянусь Господом, я отшибу им головы!» Что, возможно, отбивало охоту к дальнейшему общению с ней у наиболее чувствительных ухажёров.[413]

Подданных королевы Елизаветы называли елизаветинцами. Их нельзя было ничем очаровать.[414] Большинство елизаветинцев были оружейниками, изготовителями оловянной посуды, казначеями, шахтёрами, скорняками и кожевенниками. И таких насчитывалось около четырех миллионов.

Елизаветинцы экспортировали большое количество шерсти во Фландрию, и никто не знает, что дальше с ней делали. Они также грабили испанцев, обращали в другую веру язычников, а также разгромили «Непобедимую армаду» для того, чтобы прежде всего доказать свою правоту. В 1601 году был принят Закон о бедных, который объявлял преступниками бедных людей за то, что они не имели видимых средств к существованию.[415]

Главные интересы Елизаветы крутились вокруг нарядов, подарков от друзей и новых знакомств.[416] Хорошая королева Англии по прозвищу Бесс считала Новый год самым большим праздником календаря по простой причине: вести о том, что в этот день она ожидает много подарков, распространялись довольно быстро. И попытайтесь угадать, кто пускал эти слухи? Она никогда не упускала случая реализовать их в полной мере.

Елизавете нравилось получать драгоценности целыми горстями только затем, чтобы начать год удачно, но она принимала любые подарки в любое время, были ли это восемнадцать лошадей от Эрика XIV из Швеции, несколько верблюдов от Екатерины де Медичи, три ночных колпака от ее заключенной кузины Мери – шотландской королевы, шесть вышитых носовых платков от миссис Хагинс или маленькое подношение денег от Тома, Дика и Гарри.[417]

Более того: во время визита к лорду Киперу в 1595 году, после того как она была уже нагружена дорогими подарками, она не упустила своего с «солью, ложкой и вилкой из сносного агата». Одна из её маленьких шуток, без сомненья.[418]

Она писала королеве Шотландии Мери: «Когда люди достигают моего возраста, они берут всё, что они могут взять обеими руками, и отдают их только мизинцем».[419]

Елизавета сгорала от постоянного желания получать новые, более экстравагантные одежды. В детстве у неё никогда не было много одежды. Когда же ей было около семидесяти, у нее насчитывалось три тысячи ночных рубашек и восемьдесят париков с различной окраской волос.[420]

Когда она действительно принималась за дело, то влазила во всё, к чему только могли прикоснуться ее руки. Она носила бушель[421] «жемчуга» и, за Горацием Вальполем, «широкий воротник и ещё более широкую юбку с фижмами».[422]

Вполне естественно, что украшения, часть из которых она носила на себе, по пути могли с неё спадать.

17 января 1568 года она потеряла в Вестминстере свою первую золотую сережку. В июне она уронила четыре драгоценные пуговицы. 17 ноября она потеряла золотого тритона. И 3 сентября 1574 года она потеряла со своей шляпки маленькую золотую рыбку, инкрустированную бриллиантами.[423] За свою жизнь она потеряла кварту[424] или около того жемчуга. А вы подумали, что она припрятала их на черный день?

Её одежды были наиболее ценным достоянием Елизаветы, и, когда она бывала в настроении, она иногда демонстрировала их на себе. Однажды она показала французскому послу мсье де Мейсу, как распахивается спереди сверху и донизу её ночная сорочка.[425] Она не могла открыть воротник.

В другом случае она продемонстрировала свои шелковые чулки другому французскому послу мсье Бомону.[426] Очевидно, французские послы выводили королеву из себя.

Елизавета не была первой правительницей Англии, которая владела парой шелковых чулок. И Генри VIII, и Эдвард VI имели их также. Она была первой королевой Англии, которая их имела.

Королеве Бесс нравилось иметь мужчин при дворе; она воспринимала их как вещи, которые делают атмосферу более веселой. Когда она впервые встретила Эссекса в 1587 году, ей было пятьдесят три, а ему было девятнадцать.[427]

Другие, кроме Лестера, Эрика да Ивана, были вечно обеспокоенный бюджетом испанец Филипп II; эрцгерцог Чарлз, у которого была слишком большая голова;[428] сэр Кристофер Хаттон, барристер, которому Елизавета однажды поднесла поссет;[429][430] и дюк Аленконский и Анжуйский, который носил сережки и кружева и очень любил свою мать Екатерину де Медичи.[431] Затем был дон Иоган из Австрии, который писал своему двоюродному брату Филиппу II Испанскому: «Я краснею от стыда, когда пишу эти строки, думая о принятии заигрываний от женщины, чья жизнь и образцы облачений дают столько пищи для сплетен».[432] Дон Иоган сам был маменькиным сынком.

Елизавета отвела Лестеру соседствующую с ней спальню.[433] Королевская спальня была оснащена рогом единорога, особым чучелом райской птицы и иногда хозяином коня.[434]

Елизавета не была гурманом, но она знала что ей нравится. Во время визита к Колчестеру она смаковала устрицами так усердно, что они после ее отбытия послали воз моллюсков поставщику королевского стола для неё.

На Новый год, в дополнение к обычной дани, она иногда получала съедобные подарки – зеленый законсервированный имбирь, марципан, айвовый пирог и, возможно, какие: то торты с засахаренными сливами, которые она особенно любила.[435]

Для того чтобы все это запить, она предпочитала пиво. Вино она пила очень редко и то вместе с едой, и затем смешивала с водой, половина на половину. Она опасалась того, что её выдающиеся способности могут быть ослаблены и дать фору своим оппонентам. Её любимым напитком был медок – смесь меда и воды, сдобренная множеством приправ, трав и лимоном.[436]

За истинным блеском невозможно состязаться с Царственным Удовольствием Кенилворта – развлечения, устроенное королеве Елизавете в 1575 году Робертом Дадли, графом Лестером.[437] Развлечение стоило немалых денег, но граф мог себе это позволить, поскольку его почетный гость, в дополнение к ранее полученным подаркам, столь многочисленным, чтобы их перечислять, недавно принес ему доход в пятьдесят тысяч фунтов. Вот поэтому он и организовал вечеринку на самом деле. (А вы можете придумать лучшую причину?) Только одна вещь застряла в моем мозгу среди всех этих банкетов, масок, кусающихся медведей и других грандиозных выходок – это тот факт, что во время бахвальства перед королевой мужики при Кенилворте употребили триста двадцать хогехедов[438] пива Елизаветы.

Добрая королева Бесс в своё время, скорее всего, не только совмещала еду и питье, но и наилучшим образом разбрасывалась королевскими жестами. Однажды, после выступления в Кембридже на безупречной латыни, она информировала канцлера на великолепном английском, что если бы тут было лучше налажена поставка эля и пива, она бы задержалась здесь до пятницы.

Елизавета умерла 24 марта 1603 года на семидесятом году жизни и на двадцать четвертом году её правления.[439] Её унаследовал Джеймс I. Все было готово для Порохового заговора, Дня Гая Фокса,[440] Тридцатилетней войны, английского перевода Библии,[441] заселения Вирджинии, появления сигарет, радио, тестов вслепую и молчаливых дворецких.

Георг III

Георг III правил Англией во времена Американской революции. Естественно, наши победили. У англичан хватало патронов, и они были хороши в бою. Они просто выбрали не тех людей, и это все.[442]

Как свидетельствует его имя, Георг III был третьим из Георгов, которых с 1714-го по 1830 г. было четверо, в среднем, по одному на каждые двадцать девять лет. Кажется, никто не осознает, как много было Георгов.

Проблема с таким количеством Георгов заключается в том, что они стремились стирать отличия между собой, и это привело к тому, что для широкой публики они ныне известны как четыре Георга, или как любой старик в парике. Как распознать Георгов по отдельности – своеобразная проблема.[443]

Георг I не умел говорить по-английски, да и не пытался этого делать. Он был курфюрстом Ганновера, довольно известного города в Германии, однако считался наследником британского престола, потому что был потомком королевы шотландцев Мери. В силу сложившихся на тот момент коммерческих интересов его как компромиссную фигуру призвали на трон, где он и просидел до 1727 года, не имея наименьшего представления о том, что говорили все без исключения окружавшие его люди.

В то время королевы Англии просто не существовало: Георг I держал свою жену в тюрьме, ибо полагал, что она нисколько не лучше его самого.[444]

Хотя Георг I был исключительно скучным человеком, тем не менее, он умудрялся забавлять своих подданных. Среди них воцарилось предчувствие, что Георги только начинают свой путь, и далее дела могут пойти несколько иначе.

Однако Георг II практически ничем не отличался от своего предшественника, разве что был меньших габаритов, с более красным цветом лица и гораздо шумливее в своем поведении. Когда его охватывало волнение или злость, он начинал швырять свой парик через всю комнату и пинать стены ногами.[445]

Но чего у него не отнимешь, так это храбрости. Он нисколько не боялся Бонни, принца Чарли или любого другого из тех семи джентльменов, которых привез с собой для того, чтобы с их помощью поднять на войну Север и добыть назад по праву принадлежащий ему трон. Однажды на рыцарском дерби, когда юный претендент оказался в критическом положении и лица придворных побледнели от тревоги, Георг II выкрикнул: «Эй, вы! Не рассказывайте мне плохих новостей!» И тут же устроил дружеский ужин с его любимыми Schweinskopf и Specksuppe.

Лично я за Бонни, принца Чарли, и мне все равно, кто и что об этом думает. Только он имел право пить эль и пудрить свой парик в самые неблагоприятные моменты битвы. И еще при этом восклицать: «Джентльмены, один король – за Темзой! А другой – для Флоры Макдональд!»

Георг II втянул свою страну в несколько войн, в том числе войну, названную «войной Уха Дженкинса», которая разгорелась по причине потери слуха, когда испанец по имени Фандино отрезал ухо капитану Дженкинсу.[446] Правда, впоследствии возник вопроса не потерял ли капитан Дженкинс свое ухо на позорном столбе? Но ответа так и не нашли, да и он потерял свою актуальность после того, как англичане захватили испанский галеон стоимостью в десять миллионов долларов и все обернулось счастливой стороной.

Каролин из Анспач была примерной женой Георга II. Страдая от подагры, она лечила ноги холодной водой и заставляла себя улыбаться, выходя с ним на прогулку. Она любила его.[447]

Георг III был внуком Георга II. Он начал свое правление в 1760 году и на следующий год женился на принцессе Шарлотте Мекленбург-Стрелиц, по поводу которой рассказывали очаровательную историю. «Кто же возьмет в жены такую бедную маленькую принцессу?» – наедине с собой горевала она, пока в один прекрасный день не появился почтальон, доставив предложение от Георга, славившегося в Европе тем, что не принимал ответа «нет».

Итак, бедная маленькая принцесса запрыгала от радости и, приобретя себе несколько новых симпатичных платьев, отправилась на королевской яхте в Англию. Там она вышла замуж за короля и последующих шестьдесят лет умудрилась провести в его компании. Злые языки говорят, что, увидев невесту, Георг вздрогнул от испуга.[448]

У них было пятнадцать детей, которых, в соответствии со строгими приказами королевы Шарлотты, купали каждый второй понедельник месяца. Историки рьяно спорили по поводу мудрости или глупости этой домашней схемы. А не было бы лучше, спрашивают одни, купать одного ребенка в день четырнадцать дней подряд и непарного ребенка каждый второй субботний вечер? Или купать вместе группами по понедельникам, пятницам и на следующий вторник? Такие вопросы скорее всего бесперспективны. Главная цель достигалась, не так ли?[449] Георг очень любил детей, особенно детей других людей, как об этом прекрасно свидетельствует эпизод с маленьким мальчиком лейб-гвардейца, встретив которого, король спросил его, отечески похлопывая по головке: «А чей этот маленький мальчик?»

«Так точно, сэр, – отвечал пострел. – Я маленький мальчик солдата охраны короля».

«Тогда встань на колени и поцелуй королевскую руку», – сказал король. На что отпрыск лейб-гвардейца дерзко ответил: «Нет, я не стану делать этого, поскольку, если я это сделаю, я испорчу свои новые бриджи».

Коронация Георга III состоялась в зале Вестминстера и была весьма необычной. Королева страдала от зубной боли и невралгии, и вообще была не в духе. Церемония началась с большим опозданием. Государственный трон для короля и королевы забыли поставить, как и принести в зал меч державы.

Когда король посетовал на такое к себе отношение, лорд Эффингхем, заместитель главы геральдической палаты, признал факт действительно громадной забывчивости и тут же заверил короля, что отныне он будет предпринимать такие меры по поддержанию заведенного порядка, что следующая коронация будет проводиться в таком строгом порядке, который только можно себе представить.

Король был настолько поражен этим забавным спичем, что попросил лорда повторить его несколько раз.[450]

Лорд-распорядитель Талбот научил свою лошадь ходить назад, дабы, в соответствии с тогдашними нормами этикета, иметь возможность почтительно удаляться от королевского присутствия. Но случилось непредвиденное. Когда благородное животное вошло в зал и, памятуя усвоенные уроки, повернулось задом и в таком положении преодолело все расстояние к столу, за которым восседал король.[451] Иногда с нами происходят невообразимые чудеса.

Георг не был расположен к путешествиям. Однако в 1789 году он отправился в Веймаус для того, чтобы отдохнуть у моря. Там какой-то верноподданный старик, охваченный восторгом от присутствия короля, поцеловал королевскую спину, когда тот выходил из воды на берег. Сопровождающие короля лица тут же проинформировали его о состоявшемся акте великой измены.

В другой раз он отправился в Портсмут для инспекции линейного корабля. Даже не взойдя на борт, он заявил, что с кораблем все в порядке, и тут же вернулся домой.

Во время правления Георга премьер-министром у него был Вильям Питт Младший.[452] Леди Хестер Стенхоуп, которая ручалась, что Питт любит только женщин, была честным трансвеститом. Она была удочерена Питтом и «с блеском» председательствовала за министерским столом. Вообще-то их семейный статус можно было определить как «почти супружеская пара».

Однажды при кораблекрушении она утратила всю свою одежду и ей пришлось облачиться в мужской турецкий костюм. Увы, он понравился ей столь сильно, что стал неотъемлемой частью ее гардероба. «Хотя, казалось, не было причин предполагать, что она была сексуальным инвертом», леди Хестер иногда одевалась албанским вождем, сирийским солдатом, бедуином или сыном паши. Не правда ли, любопытно?[453]

Правление Георга III совпало с началом эпохи машин. Стефенсон изобрел локомотив, Ватт – паровой двигатель, а Харгрейвс породил на свет прядильную машину «Дженни». Дела доктора Джонсона шли все успешнее, и Адам Смит разглагольствовал о laissez faire (свободное предпринимательство).[454] А виги и тори на него здорово напирали.[455]

Однажды Георг безапелляционно изрек, что войны бесполезны. Вести, приходившие из Америки, казалось, не очень печалили его. Когда Георг узнал о сдаче Корнваллиса в Йорктауне, то заметил: «Это ничего». Однако лорд Норт, бывший в то время его премьер-министром, подал в отставку.[456]

Георг иногда забывал, по какому поводу в его владениях поднимался шум. Колонисты, как казалось, должны были исправно «платить налоги, согласия на которые у них никто никогда не спрашивал.[457]

Временами Георг III действовал весьма странно, но также поступали и другие Георги. Возможно, наиболее мучительной привычкой для нервной системы Георга III была манера бормотать «что-что-что…», причем делал он это часто и без всякой на то причины, не имея при этом в виду ничего конкретного, так что никто не мог ничего уразуметь. Он использовал это выражение «что-что-что…», само по себе или по поводу тех дел, которыми занимался в данную минуту, как, например, «итак, сейчас пять часов, что-что-что…», или, возможно, не так, а «что-что-что-что… Сейчас пять часов».

Его нередко слышали шепчущим «что-что-что…» по любому поводу, даже в тот миг, когда он удивлялся тому, каким образом яблоко попало в равиоли. В конце жизни он удивлялся этому еще чаще.[458]

Для непосредственных и всецело посредственных людей – Георг IV их человек. Его жена, королева Каролина из Брунсвика, подвергалась оскорблениям на каждом углу и в конце концов была осуждена по обвинению в содеянии супружеской измены на весьма и весьма сомнительных основаниях.

Это длинная история, однако после коронации Георг IV отправился в Вестминстерское аббатство в своей карете, а королева следовала в другой карете с опущенными занавесками. Наконец, король вышел из экипажа и отправился в аббатство пешком. Королева покинула свой экипаж и пошла в направлении ворот. Однако железные створки сильно ударили ей прямо в лицо. Она умерла тремя неделями позже, некоронованной.[459]

VI. Наконец мы уже куда-то добрались

Лейф Везунчик

Лейф Эрикссон, или Лейф Везунчик, был сыном Эрика Торвальдссона, или Эрика Рыжего, огромного веселого норвежца, который много путешествовал, а в свое свободное время убивал соседей. Из-за этой плохой привычки Эрику запретили въезд в Норвегию и он отправился в Исландию, где, как он предполагал, соседи не будут такими нервными.

В Исландии Эрик женился на Торхильде Большой, дочери Йорунда Атлиссона и Торбйорг Грудь-Кораблем. У них было трое сыновей, названных Лейф Эрикссон, Торвальд Эрикссон и Торстейн Эрикссон. Эрику очень нравилась домашняя жизнь, но как-то он вырвался из дому и убил Эйолфа Глупого, а также тех, кто отказал ему во въезде в Исландию. Итак, он снова принялся за прежнее.[460]

Следующей его остановкой стала Гренландия, где он приобрел немного больше манер и разработал новый способ докучать людям. Возвратившись в Исландию, он начал рассказывать о том, какое отличное место для жизни эта Гренландия, и, удивительно, огромное количество людей ему поверило, потому что таких людей, если поискать, всегда можно найти.

В 985 году нашей эры несколько сот человек последовали за ним в Гренландию со своими женами и детьми. Жили они в одинаковых маленьких хижинах из камня, никогда не веселились и поэтому считались цивилизованными.

После этого Эрик стал более респектабельным, потому что это приносило больше пользы.[461] Он также уверился, что убийство людей не имеет смысла: все равно их остается так много, что если даже пытаться убить их всех, то никогда не успеешь сделать что-нибудь еще.

И вот ко времени своего великого открытия Лейф Эрикссон достаточно повзрослел для того, чтобы открывать для себя еще что-то новое. Был он высок, красив, – эдакий тип викинга, – девушки замечали это, и ему приходилось много передвигаться. Поэтому он купил корабль у Бьярни Херйулссона, на котором отчалил от родных берегов и открыл Америку почти за пять сотен лет до того, как это якобы сделал Колумб, который даже слыхом не слыхивал о таком месте.[462]

Когда Лейф прибыл к побережью Канады, он сошел на берег, огляделся окрест и заметил: «Ладно, ребята, давайте выбираться отсюда!» Это одно из самых великих изречений в истории.[463]

Затем они отправились на Кейп Код, где обнаружили первоцвет клена и пшеницу. А затем старый немец по имени Тиркер нашел вино и виноград. Он возвратился в лагерь, смеясь, закатывая глаза и безустанно тараторя, как будто только что услышал замечательную шутку. Так и по сей день никто не знает, что такое поразило их смехом.

Итак, все они съели много винограда, и старого Тиркера нарекли Тиркер Ловец Винограда, а страна была названа Винленд, или Виноленд Прекрасная. Правда, находятся такие знатоки, которые утверждают, что первоцветом клена на самом деле была береза, пшеница – диким рисом, а виноградом – черника.[464]

Зиму Лейф и его люди проводили в заливе Канюков, или в Нантакете, или в винограднике Марты, или в бухте Менешмы, или других схожих местах. Вот так однажды они отплыли к устью Гудзона и обследовали там остров. Лейф тогда мудро заметил, что он стоит визита, но он бы не жил там, если бы ему его даже и подарили.