Падения великих людей

Когда герцог возвратился домой, соотечественники принялись его обвинять. Но вопли этих жалких людишек до него просто не доходили.

Филипп был большим поклонником дипломатии, или искусства лжи.[250] Ему все же удалось обманывать каких-то людей какое-то время.

IV. Кое-кто из гигантов

Людовик XIV

Скорее всего, Людовик XIV родился в 1638 году случайно. Его родители – Людовик XIII и Анна Австрийская – были женаты двадцать два года и не имели детей.[251] По причине столь длительного ожидания младенца нарекли Louis Dieu-Donne, или Людовик Богом данный. Впоследствии он был известен как Louis Roi-Soleil, или Людовик-Показушник. Будучи исключительно занудным ребенком, он постепенно возвел эту черту своего характера в принцип жизни. В дальнейшем он приобрел довольно широкие познания по большому кругу вопросов, но не знал ничего конкретного ни об одном из них.

Некоторые исследователи объясняют занудливость Людовика его социальным положением – короли более-менее находятся вне критики. Такой подход едва ли применим в данном случае. Другие полагают, что в детстве учителя умышленно удерживали его в состоянии невежества. Однако никакие профессора не в состоянии так отменно выполнить работу, если ученик не демонстрирует естественной склонности к выполнению их наставлений. Иначе они где-нибудь да совершат ошибку.[252]

Временами Людовик демонстрировал проблески интеллигентности, а затем все продолжалось по-прежнему.

Людовик XIV определенно принадлежал к семейству Людовиков. О нем тяжело писать, потому как жил он очень долго и всегда что-то предпринимал. Среди его увлечений были и женщины, вторгавшиеся в малые страны, аннексировавшие Алсак и Лоррейн и затем сдавшие Алсак и Лоррейн в нарушение Нантского эдикта. Каждый желал заполучить Алсак и Лоррейн, потому что они были полны страсбургских гусей.

Весь период своего правления Людовик XIV работал по восемь часов в день. Другие короли давали возможность своим министрам совершать собственные ошибки, однако Людовик настаивал на том, чтобы важные ошибки совершались лично им.

От природы он был человеком скорых решений. Принимал он их почти автоматически, но при этом возникало столько проблем, что для их решения требовались эксперты.

Жан-Батист Кольбер, авторитет в индустрии, сельском хозяйстве и финансах, ежедневно работал по шестнадцать часов и поэтому сумел сделать для страны вдвое больше, чем от него ждали. Он разработал свод суровых законов для каждого из видов деятельности, поэтому ремесленники оказались банкротами, а крестьяне питались травой, крапивой и пекли хлеб из отрубей. Некоторые из крестьян зашли так далеко, что начали одеваться в тряпки.

Поскольку Кольбер не верил в спрос и предложение, он сделал их незаконными и заменил Ловким законом, который впоследствии привел к Миссисипскому пузырю. Он приказал каждой семье иметь по десять детей, чтобы, когда они подрастали, было кого подстрелить в сопредельных странах. В результате у французов было столько детей, что сегодня у них едва ли приходится по одному ребенку на семью. После смерти Кольбера Людовик XIV увековечил его деятельность отменой Нантского эдикта и, таким образом, изгнав наиболее искусных ремесленников из Франции, заложил твердую основу Французской революции.

Длинная серия войн, которые вел Людовик XIV, также помогала разрушать страну. Это называлось la gloire.[253] Людовику было тридцать лет, когда окончилась Тридцатилетняя война, и, как он не пытался, так и не смог достигнуть чего-нибудь столь же продолжительного.

Начав со вторжения во Фландрию, он раздул интенсивную войну против голландцев, в которой добыл титул Людовика Великого, или Людовика Чурбана, за то, что не сумел нанести поражение Вильгельму Оранскому. Война против великих союзников длилась десять лет, после чего разные стороны конфликта вернули назад все, что они добыли в ней, и события развивались так же, как и прежде, за исключением того, что каждый стал на десять лет старше.[254] Один из самых острых вопросов, грозящих большими осложнениями, касался тарифа на сельдь.[255] Селедка оказала куда большее влияние на историю, нежели кто-то может себе представить.

Война за испанское наследство[256] длилась тринадцать лет, и все было бы замечательно, не вмешайся в нее герцог Марлборо. Дела пошли от плохого к худшему, и так продолжалось до тех пор, пока каждый встречный-поперечный мог победить французов. По случайности, любимый отряд Людовика был разбит человеком по имени Ламли.[257]

Хотя Людовик лично не принимал участия в сражениях,[258] он проявлял живейший интерес ко всему, что происходило с его армией, даже к личному благосостоянию солдат. Он издал приказ о том, что о раненных следует заботиться наилучшим образом, ибо они могут понадобиться вновь. Иногда он выезжал на войну в карете с парой фавориток и гигантских размеров ящиком с едой, благодаря дамам сохраняя безопасную дистанцию от линии фронта. По сей причине в некоторых местах он был известен как Людовик Такой-Сякой.[259]

Вы можете быть уверены в том, что Людовик XIV построил Версаль, огромное уникальное место, забитое мебелью Людовика Каторза и мадам де Монтеспан. Поскольку мадам де Монтеспан становилась все толще и толще, Людовик построил для нее особое помещение, где было побольше места. Версаль состоял из сотен маленьких квартир, и некоторые истории, которые в них происходили, не попали в книги.

Когда погода была достаточно теплой, в садах устраивались изумительные маленькие приемы, особенно в определенных местах, называемых кустарником короля и кустарником королевы.

Людовик XIV также изобрел этикет. Каждое утро в восемь часов его будил valet de chambre, который стоял на часах и спал в углу комнаты, будучи полностью одетым в этот опасный для здоровья час.[260] Затем в покои впускались лучшие люди, которым позволялось наблюдать за одеванием короля. На самом деле, в Версале было так много этикета, что заниматься какими бы то ни было серьезными делами было просто невозможно, если они, конечно, случались.

Воздадим ему должное: Людовик XIV поднял технику одевания и раздевания на публике до такой степени совершенства, которой она уже никогда более не достигала. Почему именно этот процесс возглавлял этикет? Ответ на этот вопрос находится за пределами нашего исследования.

В любом случае, те читатели, которые полагают, что общественная жизнь сегодня выдвигает чрезмерные требования, должны признать, что, по крайней мере, они не обязаны подниматься в семь тридцать и отправляться наблюдать за тем, как кто-то надевает свои штаны.[261]

К двадцать первому году своей жизни, когда он женился на испанской принцессе Марии-Терезе, Людовик уже успел пообщаться с довольно большим количеством других дам, начиная со старой одноглазой мадам де Бювуа, соблазнившей его в восемнадцатилетнем возрасте. Она была первой дамой его спальни после его матери и, предположительно, его наставницей по этому разделу домашней науки. Мне любопытно, вставал ли после этого Людовик с той ноги. Вскорости он прогуливался в кустарниках короля с Олимпией Манчини, племянницей кардинала Мазарини. Поговаривают, что дочь одного из садовников родила ему ребенка. Что ж, он никогда не пропускал свои дневные занятия в парке.

Думаю, что здесь уместно упомянуть о мадемуазель де ля Мот-Худанкор, хотя я и не обладаю никакими достоверными сведениями о ней. Возможно, это всего лишь разговоры. Заслуживает внимания также идиллическая связь с Марией Манчини,[262] маленькой сестренкой Олимпии, желавшей стать королевой Франции и в конце концов заставить его вести себя надлежащим образом.[263] Быть может, Людовик и был увлечен ею, но должен был по политическим мотивам жениться на Марии-Терезе.[264] Ее отдали замуж взамен за мир на Пиренеях, да еще хорошенько присматривали за ней. Она была коренастой, с тяжелым подбородком, плохой фигурой и черными зубами. Ну что ж, нельзя иметь все сразу.[265]

Вслед за этими событиями Людовик стремительно сблизился с Генриеттой Английской, женой своего женоподобного брата Филиппа Орлеанского, однако еще стремительнее он от нее переметнулся к Луизе де ля Валери. Она представляла собой совершенно иной тип слезливой барышни, от которой у него появилось несколько детей, и уже после этого он позволил себе переключиться на мадам де Монтеспан, с которой завел девять детей.[266] Мадам де Монтеспан не принимала «нет» в качестве ответа. Она была ослепительной красавицей с великолепными связями и наклонностями задиры.[267] Видя, что он становится несколько тяжеловесным, она принялась подсыпать в его вино некоторые добавки, дабы улучшить его joie de vivre. В качестве последнего шага она пыталась смешивать кровь летучей мыши и мед. Это делало Людовика больным.[268]

Мария-Тереза умерла в 1683 году, в тот момент, когда мадам де Монтеспан отсутствовала при дворе. Людовика нередко обвиняют в том, что он плохо относился к своей жене. Это вполне может быть досужим вымыслом. Ибо, если это так, тогда кто же каждую ночь посещал ее покои хотя бы для того, чтобы поприветствовать ее, а однажды он даже позволил ей проехаться в его карете вместе с двумя его фаворитками. Он обещал ей измениться к тридцати годам, но все откладывал и откладывал это дело до сорока пяти лет – года ее смерти.

Он начал проявлять беспокойство по тому поводу, что он грешник – таким и бывает всегда начало конца личностей с романтическим темпераментом. Он осознавал, что пришло время предпринять решительные шаги, но вместо того, чтобы покончить с собой, женился на мадам де Мантенон, набожной вдове сорока девяти лет.[269]

Мадам де Мантенон была большая мастерица создавать проблемы. Рожденная в тюрьме – ее отца осудили за грабеж, фальшивомонетничество и убийство – она вышла замуж за юмориста. Ее первый муж Скаррон не был весельчаком, но все же был веселее Людовика XIV. После этого была гувернанткой пяти выживших внебрачных детей мадам де Монтеспан. Мантенон постепенно привлекла внимание короля, обманывая свою благодетельницу и разрушая ее репутацию, ведя душеспасительные беседы с королем, поскольку отличалась исключительной религиозностью и проявляла интерес к высоким материям.

Поскольку мадам считала гугенотов дьявольским отродьем, ей было нетрудно склонить Людовика к разрыву Нантского эдикта, деянию, что привело к массовым убийствам, пыткам и голоду. Воспрепятствовать ее стремлению творить добро было невозможно.

Памятуя о неприглядном прошлом невесты, Людовик никогда не рекламировал свой новый брак. Он желал прослыть честным человеком, и этого было достаточно. Более того, ему надлежало заботиться о своем положении и о будущем королевских шельмецов.[270] То, что думала мадам де Мантенон, не имело значения. Надо думать, она была женщиной незаурядного ума, украшенной талантом к язвительным комментариям. Как жаль, что ее замечания по этому делу навсегда утрачены для нас. Этикет же, напротив, жив и поныне. Я всегда верил в то, что она отпустила на сей счет не один комментарий. Она ведь была всего лишь человеком, не так ли?

Опасаюсь, что они не выглядели идеальной парой. Мадам де Мантенон обычно появлялась в обществе закутанной в кучу платков, опасаясь ревматизма и пытаясь защититься от простуды. Она смертельно боялась сквозняков, в то время как Людовик обожал свежий воздух, всегда широко распахивая окна и поясняя насколько полезно мерзнуть. Со временем он начал себе противоречить. Подагра прогрессировала, зубы болели, и у него начала развиваться привычка говорить часами ни о чем и без какой бы то не было последовательности.[271] Мадам де Мантенон любила сидеть рядышком, занимаясь рукоделием, и, смею утверждать, про себя размышлял: анеужели надо было пройти через огонь и медные трубы, чтобы ее мечты осуществились таким образом. Вот так оно и длилось целых тридцать лет, хотя временами казалось, что и значительно дольше. Называлось это Pancien regime.

Умер Людовик XIV в 1715 году на семьдесят втором году своего царствования и не дотянув всего лишь нескольких дней до своего семьдесят третьего дня рождения, оставив мир нисколько не лучшим, нежели когда пришел в него, а в некоторых отношениях – даже намного худшим. Не стану утверждать, что по нему горевала масса друзей, потому что друзей у него не было. Он не хотел иметь никаких друзей. Напротив, люди радовались. Тем более, что он их никогда не любил. Трон унаследовал его правнук, Людовик XV, который ни в чем не был лучше его.[272]

Жизнь этого монарха свидетельствует о том, что можно сотворить при наличии длительного времени, денег и отсутствия здравого смысла. Было бы приятно вспомнить кое-что из его замечательных деяний или хоть какие-то оставленные в назидание потомкам ценные мысли. (Мы действительно могли бы их использовать.) В период, когда l’esprit звучал вовсю, Людовик по известным причинам был тихоней. Он ненавидел l’esprit. Когда он слышал о витающей над Версалем классической мудрости, у него тут же возникало жуткое подозрение, что за этим что-то кроется.

Лишь невезением можно объяснить то, что Людовик XIV умудрился прослыть в истории благодаря известному изречению, не бог весть какой глубины. Тщательное исследование обнаружило, что он не бросал в лицо президенту Парламента Парижа в 1655 году знаменитую фразу «L’Etat,c’est moi!», или «Государство – это я!». Он никогда не помышлял о таких вещах.

Тем не менее, я убежден, что он действительно произнес: «Il n’y a plus de Perrndes», или «И больше никаких Пиренеев», после провозглашения герцога д’Анжу королем Испании в году 1700. Это звучит как раз в его стиле. Но, увы, заявление не выдержало испытания временем. Да и само оно послужило причиной войны, которая продолжалась тринадцать лет, и при ее окончании Пиренеи находились точно там же, где и были прежде. Кстати, они и сейчас находятся на том же месте.

Мадам Дюбарри

Мари-Жанна Дюбарри шесть лет была близким другом Людовика XV. Если быть совсем уж точным, то с 1768 года и вплоть до его смерти в 1774 году. На первый взгляд может показаться, что это никого не касается, кроме, разумеется, ее самой и, естественно, Людовика. Но это далеко не так, ибо сей эпизод истории проясняет нашим современникам, насколько наивны были люди в те времена. Увы, они свято верили, что появились на свет лишь затем, чтобы весело проводить время.

Жанна была дочерью белошвейки Анны Беко, которая трудилась в поте лица до тех пор, пока не обзавелась парой меховых шуб. Как-то на работе ей повстречался Жан-Батист Гомра, который оказался таким же, как и прочие мужчины. В результате их знакомства 19 августа 1743 года (другие источники называют 1746 г. – Прим. пер.) на свет появилась маленькая Жанна. Расположение звезд предопределило львиный характер малютки, правда, не без легкого прикосновения особенностей знака Девы.[273]

Никто не мог назвать ее бездельницей. Она перепробовала немало занятий, предпочитая, правда, положение компаньонки или служанки в приличных домах. И все у нее получалось хорошо, за исключением одной малости – она неизменно испытывала трудности с тем, чтобы удержаться на работе, и как-то так всегда получалось, что управляющие спускали ее с лестницы. По причине бедности Жанна так и не сумела овладеть правилами пристойного поведения, каковыми отличаются представители высших сословий.[274] Не следует упрекать ее в этом, как и в том, что она обладала пепельно-серыми волосами, невероятно голубыми глазами и великолепной фигурой.

Временами дела шли совсем неплохо. Когда ей исполнилось пятнадцать, она решила овладеть парикмахерским делом. Молодой наставник обучал ее профессиональным тайнам настолько тщательно и долго, что его мать подняла большую бучу, в изобилии награждая известными нехорошими эпитетами и Жанну, и ее мать. Анна Беко решила защитить свою честь в суде, однако судья посоветовал отозвать иск.

Полицейские документы не подтверждают сведений о том, что Жанна служила у самой вредной старухи Парижа мадам Гурде. Пользовавшийся доверием хозяйки слуга утверждал, что видел там ее собственными глазами. Ну и что из этого? И, кстати, чем это он там занимался в это время?

В семнадцатилетнем возрасте Жанну приняли в популярный в те времена магазин дамских шляп под названием «Дом Лабилля», который посещали блестящие франты и повесы всех возрастов.[275] Там она и познакомилась со служащим лодочной станции мсье Лювалем.[276] Но, видать, именно в этот момент у мсье кончился фарт, ибо как только казначей станции мсье Ради де Сент-Фуа обнаружил внезапный интерес молодого служащего к кассе станции, его тут же вышвырнули с работы.

Девице пришлось встретить самозванного графа Жана Дюбарри. Этот повеса и распутник содержал игорный дом для благородных и богатых граждан. Вот так оно само собой и случилось: Жанна плавно и незаметно внедрилась в истеблишмент, где комфортно обитала несколько лет. Принимая во внимание состояние его здоровья, даже завистники не наводили на нее напраслину и мирились с мыслью, что она была всего лишь подружкой графа. Ведь всем было хорошо известно, что он страдал от воспаления глаз и множества других хворей и по сей причине носил на макушке два печеных яблока, скрываемые под шляпой. Мне не приходилось слышать о результатах такого способа лечения.

Дюбарри хотел от Жанны немногого – украшать своим присутствием его заведение, встречать наиболее важных гостей и помогать им чувствовать себя там как дома.[277] Для такой работы она была прекрасной находкой, ибо сама природа наделила ее добротой и радушием. Для нее был невыносим сам вид сидящего в углу старого миллионера, подавленного ощущением одиночества и неизбывной печали, и она делала все для того, чтобы хоть немного его развеселить. В поразительно короткий срок она овладела всеми премудростями общения с такими джентльменами – достоинство, позволившее ей занять хорошее положение. К тому же она обзавелась замечательными связями.

Где и каким образом встретились Жанна и Людовик, истории неизвестно. Однако известно, что это событие произошло в июне 1768 года. Ей уже стукнуло 25, а он в это время как раз оказался свободным. Июнь того года выдался замечательным. Королева умерла 24-го числа.[278]

Накануне этого события Людовик проводил беседу (так он предпочитал называть такие встречи) с Жанной. И вскорости она въехала в версальские апартаменты, непосредственно расположенные над его покоями. Некоторых маркиз это привело в ужас, ибо после кончины мадам де Помпадур их не покидали надежды обосноваться там. Помпадур сумела прожить с ним двадцать лет, что является абсолютным рекордом в данной области.[279]

Смерть Помпадур лишила его личную жизнь всякого смысла, поскольку, кроме жены и детей, в ней не было ничего стоящего.

С того времени он провел беседы с дюжиной молодых женщин, в том числе с мисс Смит, с которой так и не поладил.[280] В последние четыре года у него не было официальной любовницы. Согласитесь, такое положение дел едва ли могло длиться долго.[281] Поскольку дело нельзя было оформить через суд, не внеся некоторые поправки в ее социальный статус, Людовик выдал ее замуж за Джулиана Дюбарри.[282] Хотя титул и был подложным, Дюбарри числились джентльменами, поскольку их предки, по крайней мере, насколько известно истории, ни единого дня не занимались честной работой. Брак сделал Жанну столь респектабельной женщиной, что она могла появляться с Людовиком в обществе или оставаться с ним наедине, или делать и то и другое.

Итак, Жанна превратилась в мадам Дюбарри и заняла свое место в истории. Джулиан покинул город вместе с Мадлен Лемо. И все было бы прекрасно, не найдись какие-то маркизы и другие особы, морали которых такой поворот событий наносил непоправимый ущерб. Они ужасно расстроились по этому поводу. Многие тогда верили, впрочем, как и сегодня, что иметь законнорожденную любовницу более аморально, чем незаконнорожденную. А вы разве так не считаете?[283]

Пытавшаяся соблазнить Людовика графиня де Грамон прекрасно подходила для этой цели. Прибывшую в Версаль в качестве жены его внука Марию-Антуанетту такая новость потрясла до кончика носа.

Муж Марии-Антуанетты в некотором смысле отличался от своего деда, поэтому у нее было достаточно времени для сплетен.[284] Оппозиционная партия «антиДюбарри» набирала сил в суде, не собираясь ничего прощать этой счастливой парочке.

Некоторым историкам невдомек, почему это Людовик обратил внимание на молодую персону простого происхождения в то время, как мог себе позволить разжиться благосклонностью одной из графинь с лошадиным лицом и изысканными манерами.

Увы, одна из причин подобного недосмотра заключается в том, что, несмотря на свои пятьдесят восемь лет, у него все еще было хорошее зрение.

Пытаясь прояснить ситуацию и прекратить споры по этому поводу, вспомним, что Людовик писал своему премьер-министру дюку де Шузель: «Она очень хороша собой. Она мне нравится, и этого достаточно». Подобное заявление окончательно сбило с толку тех, кто читал или слышал об этом.[285]

Если быть до конца откровенным, следует признать, что кругозор Людовика был исключительно ограничен. Он слыл человеком одной идеи, свято верившим в то, что стоящим делом следует заниматься настолько часто, насколько это возможно. И он занимался этим сорок лет подряд и еще поражался, отчего это временами возникают интервалы.

У вас появилось намерение заметить, что у него мог бы развиться интерес и к другим сферам, например к птицам и цветам. Что ж, он предпринимал попытки и в этом направлении: помещал клетки с птицами в задней комнате, где также хранились книги, старые карты и огромная коллекция конфет. Какое-то время он изучал ботанику в садах Версаля. Но как: то обнаружил, что это не совсем то, что его привлекает в жизни.[286]

Итак, в квартире Жанны, что на самом верху лестницы и еще один марш вверх, проводились великие дни и ночи. По моему мнению, греховную природу этих встреч несколько преувеличивают. Не вызывает сомнений, что в свое время Людовик был весьма и весьма впечатляющей персоной. Однако его «разговорная» сила понемногу убывала, и вскоре пополз слух, что тоник из сельдерея уже не помогает ему, как прежде.[287] Возможно, истина заключается в том, что в обществе Жанны Людовик мог расслабиться. Я испытываю сомнения в том, что он предпринимал попытки оправдывать свою репутацию огромного зверя.

Жанна всегда пребывала в веселом, радостном и игривом состоянии. Людовик же обожал игривость, хотя его собственные попытки в этом направлении никогда не приносили ему успеха. В стремлении прослыть хорошим парнем он однажды наступил на ногу иностранного посланника, страдающего подагрой, однако никто так и не рассмеялся. И ему пришлось покинуть поле юмора и забавы.[288]

Жанна веселилась за двоих. Она швыряла коробку пудры ему в лицо, обзывая его мельником Жаком, и он ревел от смеха. Она использовала в приятной беседе не совсем литературные выражения, и он лопался от ржачки. Что тут скажешь, такие вещи могут быть весьма забавными.

Конечно, не обходилось без кофе. Вне сомнений, вы слышали, как Людовик готовил его в маленькой кухне своей Жанне, как она смеялась, когда напиток сбегал, и как самозабвенно они пили его в уютных комнатах.

С годами Людовик по-настоящему привязался к этому напитку. Процедура кофепития была настолько отработана, что он мог получить чашечку этого напитка в любое время дня и ночи, как только ощущал в этом потребность. Доктор неоднократно предупреждал его о вреде кофейной привычки, ибо по достижении шестидесятилетнего возраста у Людовика начались приступы головокружения. Возможно, дело было не в кофе, а в этой чертовой лестнице.

Что же еще, кроме красоты и веселого нрава, было секретом шарма Дюбарри? Уму непостижимо, как ей удавалось задержать свое старение во всех его разновидностях – особенно в их худших чертах – до самого конца и даже заставлять его хранить относительную верность? Тем более, если принимать во внимание, что их совместная жизнь протекала в атмосфере скандалов, интриг и визитов-бесед с новенькими хорошенькими кандидатками.[289] Ответ, возможно, таится в том, что она иногда оставляла его одного: как только он желал провести вечер со своей коробочкой для нюхательного табака, она этому не препятствовала.[290] Если же он заявлял, что дела задержат его допоздна в своем кабинете, она желала ему хорошо провести время и обещала увидеться с ним попозже. Она не упрекала его в том, что отдала ему лучшие годы своей жизни, и считала, что вполне в состоянии провести вечер в одиночестве, и чего это кто-то должен о ней заботиться. Но это всего лишь мое предположение.

Полагаю, что уместно упомянуть о любви Жанны к одеяниям и украшениям. Так-то оно так, однако не будет ли логичным предположить, что она полюбила Людовика за его деньги? Будь это так, она покупала бы новые платья и новые бриллианты каждый день и обустраивала бы гнездышко так часто, как только бы пожелала. Уверяю вас, без всякого ропота со стороны двора.

Людовик отличался щедрой душой, а для мужчины это уже кое-что, не так ли? Он никогда не испытывал колебаний потратить ли миллион или два из государственных фондов на ее прихоти, даже когда дела в королевстве шли неважно.[291]

Время от времени Людовик позволял ей подавать собственные проекты генеральному инспектору. Это экономило время и избавляло его от усилий в тех делах, которые он недолюбливал.[292]

Жанна никогда не брала для текущих расходов больше, чем ей требовалось, то есть лишь то, что было на тот момент в казне. По одной из оценок, за пять лет она обошлась Франции в $62 409 015. Естественно, за такие деньги любая леди испытывала бы чувство глубокой признательности. Способны ли такие деньги купить честную перед Господом всепоглощающую любовь, мне неведомо. Говорят, что так не бывает, и полагаю, что довольно вульгарно даже поднимать этот вопрос.

Как известно, ничто не длится вечно. Людовик XV умер от оспы в мае 1774 года. За пять дней до своей кончины он отослал Жанну прочь, доказывая этим поступком, что раскаивается в содеянном. Он оставался с ней в горе и в радости, а расстался лишь из-за боязни попасть после смерти в плохое место. Он любил ее, но постоянно боролся со своим чувством. Если бы он выздоровел, то наверняка вернул бы ее назад. По крайней мере, позвольте так считать. Кое-кто из графинь не смог скрыть своей радости, а Мария-Антуанетта даже отписала своей матери Марии-Терезе: «Это тварь была представлена конвенту, и каждого, чье имя было замешано в скандале, удалили из суда».

Во время следования похоронной процессии никто не рыдал и не вопил от горя: «Вот несут нашего любимого Людовика!» А ведь много лет назад, когда он заболел, толпа в Метце кричала нечто подобное. Тогда она верила, что это он выиграл войну практически в одиночку, не щадя себя ради ихнего блага. А на самом деле он стал больным, предаваясь пьяному разгулу с графиней Шаторо. Но они об этом не знали. Теперь же у катафалка потешались крикуны: «Вот он – любимчик дам!» Такое можно заявить лишь об избранных.[293]

Жанна прожила еще почти двадцать лет. Богатая, активная и не обойденная вниманием мужчин, немного округлившаяся, но в свои пятьдесят все еще хорошенькая, как картинка. Она стала одной из жертв Французской революции, затеянной некоторыми философами, возомнившими, что мир можно сделать лучшим местом для жизни. Они хотели, чтобы все французы были свободными, равными и счастливыми, а попытались достичь этой цели путем отсечения наибольшего количества голов. Жанна отправилась на гильотину за свои роялистские симпатии в 1793 году.[294] Приговор был достаточно справедлив. Жанна не любила простых людей. Она знала их слишком хорошо.[295]

Нет большего заблуждения, нежели утверждение, что мадам Дюбарри явилась причиной Французской революции. Это самое последнее, что только может прийти на ум. Все, чего она желала, так это потратить мешок денег на разные безделушки. В дни своей славы она никому не причинила вреда, за исключением дюка де Шузеля, который слишком часто приставал к ней по поводу банковских счетов. Она его уволила и заставила Людовика платить ему ошеломительную пенсию, дабы бедный человек не слишком уж переживал.[296] Она была последней королевой левой руки Франции.

Меня никогда не интересовала сцена с гильотиной. Размышляя о мадам Дюбарри, я предпочитаю видеть ее на подходящем месте в Версале – в маленькой квартирке, по лестнице вверх до конца и еще один марш. Войдя туда, мне мерещится Людовик, взбирающийся в полночь по задней лестнице в королевском одеянии. У него слегка багровое лицо и он отдувается в предчувствии приступа атеросклероза. Он открывает двери и обнаруживает Жанну в прелестном неглиже и с видом ангела – более чем когда бы то ни было. Ну да, не бывает ничего лучше, чем чашечка хорошего кофе.

Петр Великий

Царь Алексей Михайлович Романов и его вторая жена Наталья Кирилловна Нарышкина не могли натешиться своим сыном Петром. Правда, какое-то время.

В раннем детстве у мальчугана просматривались перспективы на то, что со временем из него получится эрудированный человек.[297] Его учитель Никита Моисеевич Зотов не препятствовал развитию индивидуальности ребенка. Не мудрено, что по завершении обучения царевича Зотова назначили шутом при дворе.[298]

Возвели Петра на царский престол в 1682 году.

Итак, десяти лет отроду он получил законное право потешаться над самыми знатными подданными. Он, вообще, отличался пристрастием к юмору, выбивая киркой зубы и сшибая головы во время фейерверков. Петр знал, чего ждет от него толпа.

А тем временем Россией правила его единокровная сестра София. Это нежное создание верило в движение за женские права, пытаясь организовать убийство Петра. Пришлось бросить ее в темницу, дабы у нее появилось время осмыслить задуманное.[299]

Однажды в четверг Петр решил реформировать Россию, дав ей все преимущества западной цивилизации. Этот день нарекли Черным четвергом. Он думал, что с чем большим числом недоумков обсудит проблему, тем больше о ней узнает. И отправился за границу.

Путешествовал инкогнито – под личиной плотника Петра Михайлова. Однако, поступая таким образом, привлекал к себе еще большее внимание.[300] Довольно сложно оставаться инкогнито, если ты – русский царь ростом в шесть футов, восемь и три четверти дюйма.[301]

Отправляясь в Англию, Петр надеялся разузнать, каким образом следует обустраивать дела дома.[302] Остановился он в доме Джона Эвелина, который снимал адмирал Бенбоу и, в свою очередь, сдавал в субаренду Петру. За время своего жития в этом доме Петр разбил около трех сотен оконных стекол, изодрал множество перин и практически превратил свое пристанище в руину.[303]

Далее его путь пролег в Голландию, где он намеревался побольше разведать о строительстве кораблей. В Заандаме он целую неделю проработал простым плотником. Приходил, правда, поздно, обедал часа три, работу заканчивал рано и в итоге мало чему научился.[304]

Маленький деревянный домик, в котором он прожил эту неделю, ныне посещают толпы туристов.[305]

Петр стремился к учению, чтобы было о чем поговорить. После встречи с ним вдова курфюрста Ганновера София записала в своем дневнике: «Петр принял китовые пластины в корсете за наши кости. Он заметил, что у германских дам дьявольски твердые кости».

Во Франции он качал на своем колене Людовика XV, рассматривая лежащую в кровати мадам де Мантенон. И писал из Парижа домой: «Осталась только одна бутылка водки. Я не знаю, что делать дальше». Естественно, там удивлялись, почему он не возвращается в Россию. Наконец, он внял общему мнению.

Изучив западную цивилизацию изнутри, встретившись с архиепископом Кентерберийским и получив почетную степень доктора права Оксфордского университета, Петр вернулся в Россию. Реформы начал со стрельцов, обезглавив одних, вздернув других и поджарив на медленном огне третьих. Остальных он закопал живьем.[306] Около двух тысяч обезглавленных стрельцов всю зиму пролежали в общественных местах.[307] Обозленные родственники стрельцов распускали о Петре жуткие слухи, в основном весьма далекие от реальной картины жизни.

Затем он заставил бояр, этих заскорузлых консерваторов, сбрить свои длинные седые бороды, в которых водилось множество микробов. Бояре к ним привыкли и не желали с ними расставаться. Да, бояр можно было бы побрить, но сколько б на это ушло времени![308] Многие годы современники ломали голову над вопросом, почему Петр издал закон, запрещающий бороды.[309] Случалось, боярину обрезали бороду, а он подбирал ее и хранил под кафтаном и все оставались довольны.[310]

В те времена условия жизни были просто ужасны, поскольку еще не существовало Соединенных Штатов, которые могли бы оказать стране финансовую помощь.[311] И Петру приходилось сорок пять раз чеканить новые копейки, но его копейки весили намного больше старых. Он ввел много других финансовых усовершенствований и принял бюджет с меньшим количеством медных денег.[312] Взятки и коррупция запрещались, за исключением узаконенных самой властью.

Петр ненавидел все старомодное, в том числе Москву. Посему построил новый город на гиблых болотах Балтийского моря и назвал его, угадайте, в чью честь?[313] На строительстве Санкт-Петербурга годами работало сорок тысяч крестьян. Петр основал в Санкт-Петербурге музей естественной истории и, дабы привлечь туда склонных к алкоголю соотечественников, приказал наливать каждому визитеру стакан браги. Это сработало.

Петр прославился тем, что нанес поражение Карлу XII, убив множество шведов. Во время великой Полтавской битвы Карла ранили в пятку, а Петру прострелили шляпу. Побежденный спасся бегством, переправившись на другой берег реки Буг, где и застрял на пять лет.

Россия заполучила Ливонию, Эстонию и другие территории, на которые зарились весьма немногие. Ливония была тогда частью сегодняшней Латвии. В основном ее населяли ливы, которые были чем-то вроде литовцев.[314]

Это приводит нас к Ивану Мазепе. Истории известна яркая страничка, связанная с судом польского короля Яна Казимира. В свободное от работы время Мазепа изучал ботанику наедине с миссис Фалбовской. Курс обучения закончился весьма неожиданно – он обнаружил себя привязанным к дикой лошади. Очевидно, дело обошлось не без вмешательства ревнивого мистера Фалбовского. Лошадь погнали в степь. Обреченного на смерть Мазепу спасли казаки.[315] Мазепа старался и в дальнейшем, но уже без участия миссис Фалбовской, потому что казаки-запорожцы придерживались целибата.[316] Он стал атаманом, или гетманом, прославился на Крымской войне в битве за Азов. Затем присягнул на верность Карлу XII.[317] Петр оценил такую перемену в его поведении в казнь через повешенье.[318]

Петр таки дал развод своей первой жене Евдокии Лопухиной и заткнул ей рот до конца жизни. Ее любили все, за исключением мужа.[319] Затем Петр принялся бражничать с генералом Меньшиковым. Этот ученик пирожника сделал сногсшибательную карьеру, став главным лицом в петровской армии.

Однажды за обедом Петр обратил свое благосклонное внимание на крестьянскую девушку Марту, постоянно ошивавшуюся возле Меньшикова.[320] В свое время эта дочь литовского фермера намеревалась выйти замуж за однорукого шведского субалтерна. Да видать не судьба. Проходившие мимо русские солдаты вытащили ее из печи, где она пыталась прятаться.[321] Петр и Меньшиков заботились о девице сообща, но завершилась эта трогательная история тем, что в 1707 г. Петр женился на Марте, обвенчавшись на тайной церемонии, и она превратилась в Екатерину.

Четырьмя или пятью годами позже произошла общественная церемония венчания, где двое их маленьких дочерей исполняли роль служанок невесты. По такому поводу Петр облачился в адмиральскую форму, а Екатерину сопровождали вице-адмирал и контр-адмирал флота.[322] Петр многозначительно заметил: «Я думаю, это – плодовитая свадьба. Смотрите, мы женаты только три часа, а у нас уже пятеро детей».

Большую часть времени Петр содержал Екатерину босой и беременной.[323] У них было двенадцать детей, одна из них, Елизавета, стала императрицей.