Падения великих людей

Вскорости после рождения близнецов Антоний куда-то подался в надежде на крупное поражение на поле брани, которое даст ему повод отлучиться на три года. Его третья жена Фульвия к этому времени умерла и он женился на Октавии, сестре Октавиана, одного из своих бывших приятелей по триумвирату. Затем он опять вернулся к «Клео» и снова остался ни с чем. Дальше – больше. Не обременив себя даже тем, чтобы уведомить Октавию, он женился на Клеопатре и остался с ней до конца своих дней и даже после. У них появился еще один ребенок. Иногда Антоний делал попытки завоевать Азию. Но это легче сказать, чем сделать.[126]

Когда Антоний вошел в свои пятидесятые, он отяжелел, обленился и стал больше пить, так что Клеопатра начала всерьез размышлять, а не была ли вся эта история ужасной ошибкой.

Римлянам порядком надоела вечная неразбериха в Александрии, и вскорости отвергнутый приемный сын Юлия Цезаря Октавиан нанес Антонию поражение при Акции.

Кое-кто утверждает, что Клеопатра ускорила конец Антония, изменив ему с Октавианом. Она покинула его во время битвы, отправив ложное послание, послужившее причиной его самоубийства. Как бы там ни было, а она желала жить в свое удовольствие.[127]

Она могла бы прийти к соглашению с Октавианом, но на сей счет у того была иная точка зрения. Октавиан был наглым малым с рыбьими глазами, в длинном шерстяном нижнем белье и с высокими моральными принципами. Он захотел забрать с собой Клеопатру в Рим и там выставить ее в качестве пленницы.

Вот так, в возрасте тридцати девяти лет и пробил ее час.[128] Она была последней царицей Египта и стала частью исключительно скучного проекта под названием «Римская империя».[129]

Интимная жизнь Клеопатры у многих вызывала чувство сильной зависти – о ее похождениях слагаются песни и легенды. Однако не существует никаких доказательств того, что она держалась за руки с каким-то мужчиной, кроме худосочного старого Юлия и престарелого недоумка Марка. Если вы все еще верите в то, что ее жизнь была сплошной нескончаемой оргией с амурными приключениями, – это ваше дело. Сведения о ее наружности, даже о цвете ее волос и длине носа, сильно отличаются. Я утверждаю, что она была прекрасной брюнеткой и ее нос был отличной формы. Она никогда и никого не могла испугать своим видом, если, конечно, немного приводила себя в порядок.

К вашему сведению, трое детей Антония и Клеопатры были взращены многострадальной женой Марка – Октавией.[130] Клеопатрина Селена вышла замуж за царя Нумибии Джубу. Александр Гелиос, возможно, плохо кончил, и, как мне кажется, я потерял след Птоломея Филадельфийского. Октавиан казнил Цезариона. Он таки сделал это.

Октавиан, как известно, стал императором Августом и, как это принято, одной из ведущих фигур истории. Он правил Римской империей сорок лет, несмотря на все свои хронические болезни, которые, кажется, приводили в недоумение докторов его времени.[131] Каждую весну он страдал от расширения диафрагмы. У него был также тяжелый случай стригущего лишая.[132] Его самочувствие с годами ухудшалось и, принимая ванну, он испытывал страх обострения болезни. Возможно потому, что не влюбился в Клеопатру. А у нее и без того хватало всяких неприятностей.

Нерон

Император Клавдий Тиберий Германик Неро (54–68 гг.) был сыном Агриппины Младшей и Кнауса Домиция Агенобарбы и унаследовал худшие черты каждого из родителей. Его отец любил гоняться за маленькими детьми, а также выдавливать глаза у людей. На сей счет ходили разные слухи, о которых лучше не упоминать.[133] Агриппина была сестрой Калигулы. Такие вещи нельзя проигнорировать.[134]

Нерон был рожден в Антиуме 15 декабря 37 года н. э. Его нарекли Луций Домиций Агенобарб, посему он известен как Нерон Клавдий Друз Германик. В тот период истории любое родство с Германиками открывало все двери. В наши дни оно не стоит выеденного яйца.[135]

Во многих отношениях Нерон был впереди своего времени. Он кипятил питьевую воду для того, чтобы удалить из нее грязь, и охлаждал ее кубиками антисанитарного льда для того, чтобы вернуть ее обратно. Он присвоил апрелю свое имя, переименовав его на нерон. Однако идея не прижилась, потому что апрель – это не нерон, и нет никакого смысла настаивать, будто он таковым является. Во время его четырнадцатилетнего правления, говорят, процветали отдаленные провинции. Они же были далеко от него.

Поскольку характер Нерона оставлял желать лучшего, мы как-то склонны забывать о его хороших сторонах. А пожалуй, нелишне вспомнить, что он не убивал своей матери до тех пор, пока ему не исполнилось двадцати одного года, и совершил это только для того, чтобы потешить свою любимую Поппею Сабину, на которой позже женился и, когда она была беременной, забил ее до смерти ногами.[136] Скорее всего, это произошло по ее собственной вине, поскольку она устраивала скандалы, когда он после скачек поздно возвращался домой.

Первая жена Нерона Октавия,[137] дочь императора Клавдия, далеко не отвечала всем его требованиям. Она принадлежала к тому типу женщин, которые всегда имеют на кого-нибудь зуб. Она невзлюбила Нерона за то, что он отравил ее младшего брата Британика. Он умер бы так или иначе, раньше или позже, но Октавия пыталась и из этого извлечь какую-никакую пользу. Нерон отправил ее в ссылку, затем сварил ее живьем в потоке кипятка, поступавшего в ванную, и женился на Поппее, ибо любовь всегда найдет себе дорогу.

Его следующей женой была Статилия Мессалина, которая не была той Мессалиной, о которой вы подумали.

Та была Валерия Мессалина, кузина Нерона и третья жена Клавдия. Она была худшей из худших женщин Рима, и ей очень нравилось быть таковой. Она была настолько злобной, что в принципе ненавидела всех людей, ведущих нормальный образ жизни. Она жаловалась, что они ее утомляют.[138]

Статилия и близко не была столь интеллигентной, как Валерия. Она, правда, время от времени задумывалась и выходила замуж четыре раза, но в круг разумных людей так и не попала.

Умственно Нерон был не вполне развитым человеком. Он свободно изъяснялся по-латыни. Его наставник Луций Анней Сенека был стоиком, или иначе, притворщиком.

Сенека говорил о тщетности земного богатства и в то же время сам был весьма богат. Когда ему было предложено прекратить ссужать деньги под неимоверно высокие проценты (если уж он так относился к богатству!), он заявил, что это будет противоречить принципам философии стоиков. К тому же, он считал, что уделять так много внимания такому мелкому предмету – ниже его достоинства, что он должен думать о более высоких вещах. Это создало ему репутацию мыслителя.[139]

Нерон, в конце концов, пресытился мыслями Сенеки и приказал ему исчезнуть с глаз долой, хоть провалиться, что тот и сделал.

Он отдал такой же приказ сенатору П. Клодиусу Петасу Тразею только потому, что он чем-то смахивал на философа. Бедолага сенатор едва ли мог претендовать на роль мыслителя, однако он имел несчастье обладать внушительным видом и вызывал уважение, когда молчал.

Агриппина была Нерону замечательной матерью, хотя всегда проявляла стремление быть боссом. Матрона старой школы, она возглавляла реформистскую партию в Риме и руководила затеваемыми ею убийствами, включая собственное.[140] Она не убивала своего первого мужа, отца Нерона, но приучила его к выпивке.

Ее второй муж внезапно умер после того, как составил завещание в ее пользу. Ее часто обвиняют в том, что она накормила отравленными мышьяком грибами своего третьего мужа императора Клавдия, считая, что Нерон мог заменить его, и чем быстрее, тем лучше. Так говорят, но стоит ли верить этому? Весьма возможно, что обмен веществ в организме Клавдия внезапно вышел из-под контроля и что появившиеся симптомы были ошибочно приняты за действие мышьяка. Да и сам Клавдий вполне мог съесть что-нибудь несъедобное во время помрачения рассудка.

Клавдий был старым человеком. После смерти Калигулы его нашли прячущимся за портьерой и провозгласили императором по ошибке.[141] Калигула однажды бросил его в реку, дабы избавиться от него, но кто-то его выудил оттуда.[142]

С тех пор у него случались нервные срывы.[143] Большинство людей считали Клавдия слабоумным, потому что он написал сборник скучных исторических этюдов и пытался быть смешным в компаниях. Его интересовало только прошлое. Когда друзья спрашивали его, почему он ничего не пишет о современных событиях, у него снова начинались припадки. Ни один из четырех его браков не был удачным. Он всегда читал какую-нибудь книгу.[144]

Тем не менее, Клавдий осуществил несколько значительных строительных работ. Он построил «Виа Клаудиа» – замечательную дорогу, ведущую в долину Дуная, по которой позже прошли варвары, овладевшие Италией. Он также изобрел три новых буквы: одну, представляющую гласную «у» для того, чтобы отличить ее от некоего иного «у», другую – для звука между «и» да «у» и еще одну, звучащую как «бс» или «пс». Впоследствии их вынуждены были выбросить, поскольку никто не мог их выговорить.[145]

Агриппина долго была большой проблемой для Нерона, досаждая ему своими рассуждениями, кого он должен убивать, а кого нет. Поскольку он был обязан ей всем за убийство Клавдия, он мечтал убить ее как можно нежнее. Он не желал заставлять ее страдать и поэтому осуществление этого замысла отняло у него немало времени. Трижды он давал ей быстродействующий яд, но увы – безрезультатно. Затем «поправил» потолок в ее спальне таким образом, чтобы он обвалился и придавил ее во сне. Конечно же, и это не сработало. Такие вещи никогда не срабатывают. Или потолок не обваливается, или жертва в эту самую ночь предпочитает спать на диване.

Затем он пытался утопить ее в лодке с проваливающимся дном. Суденышко, однако, тонуло слишком медленно, и она уплыла прочь, подобно норке. Нерон после этого потерял голову (а кто бы на его месте не потерял?). И поручил своему вольноотпущеннику Анисетусу применить что угодно. Грубый, но чувствительный парень взял дубину и забил ее до смерти. Может быть, пещерный человек сделал бы это лучше.

Мы не можем быть доподлинно уверены в том, сколько других убил Нерон, ибо некоторые из историй – просто сплетни. Вы знаете, как оно бывает. Когда ты убьешь несколько людей, к тебе прилипает дурная слава. Тебя начинают обвинять в каждом трупе, который появился где: нибудь в окрестности, и во всем прочем. А это к добру не приводит.

Возьмем, к примеру, великий пожар, который уничтожил почти весь Рим в 64 году н. э. Поговаривают, что поджег его он. Будь это так, Нерон не пиликал бы так во время пожара, поскольку к тому времени скрипку еще не изобрели. Он играл на лире и пел о падении Трои. А что в этом ужасного? Конечно, не стоило подвергать пыткам христиан доказывая, что это дело их рук. Даже несколько замученных до смерти – уже много.[146]

В любом случае, он восстановил город по современному плану. Пределом совершенства был Золотой Дом, как он его называл, – императорская резиденция длиною в милю, оборудованная вращающимся банкетным залом, с украшенными золотом и драгоценными камнями стенами, с машинами для распыления духов во всех направлениях, с двухъярусной квартирой для его ручной обезьяны и, конечно, с собственной статуей высотой в 120 футов. Переселившись туда, он заявил, что начал жить как человек. Я не могу найти подходящее сравнение. Может быть, получится у вас?

Пение Нерона иногда вызывало нелестные отзывы, впрочем, далекие от того, что говорили о его пении при пожаре Рима. А он пел и пел, дома и на публике, под аккомпанемент своей лиры и аплодисменты пяти тысяч клакеров, выносливость которых возрастала в присутствии солдат с обнаженными мечами. Сопровождаемый личными телохранителями, он подходил к переднему краю сцены и вопрошал аудиторию, слышали ли они лучшего певца? Они всегда отвечали» Нет, не слыхали».[147] Если вас занимает вопрос, почему пел Нерон, ответ достаточно ясен. Люди поют, потому что они думают, что могут петь.[148]

Он дебютировал в Неаполе через пять лет после смерти матери. По крайней мере, она была хоть от этого избавлена. Во время его выступления в театре произошло землетрясение, и он развалился после заключительных аккордов. Нерон спасся. Нередко во время его концертов молния ударяла вблизи сцены. Но каждый раз мимо.

Он также отправился в Грецию и пел там полтора года, после чего вернулся в Италию и снова пел. Убить его замышляли сорок один раз, но убийцам всегда что-то мешало.[149]

Затем он объявил о представлении, в котором будет играть на органе, флейте и волынке и петь трагедию под написанную им музыку. После этого в Галлии восстали легионы и Сенат объявил его «врагом народа». Когда войска подходили к Риму, Нерон предложил выйти навстречу и покорить их сердца, спев пару песен. Кто-то должен был объяснить ему в чем дело. С помощью личного секретаря Эпафродита он перерезал себе горло 9 июня 68 года – в годовщину убийства своей первой жены. Да, никто из нас не совершенен.

III. Странные компаньоны

Гунн Аттила

Гунн Аттила[150] был ужасный тип, каких вообще-то попадается немало. Их не стоит винить во всех своих бедах, потому что дело не в них, а в наших собственных ошибках, и чем скорее вы это поймете, тем лучше для вас. Аттилу даже обвинили в падении Рима, тогда как его там и близко не было. Я не помню точно, по какой именно причине пал Рим. Возможно, это одно из самых необъяснимых событий в истории.[151] Гунны были азиатскими кочевниками, которые на низкорослых лошадях ворвались в Европу в четвертом столетии н. э. и подняли там волну преступности.[152] Их идентифицировали с хи-унг-ну, чужеземным племенем, оккупировавшим Монголию во время правления Шай-Гван-тая, хотя на сей счет у меня возникают сомнения.[153] Они передвигались с места на место в поисках пастбищ, объектов грабежа и прочей добычи. И все это они брали и брали, потому что никак не могли остановиться.

Выглядели гунны ужасно. При помощи дощечек и бандажей они делали себе плоские носы и с ранней юности покрывали лица шрамами, чтобы не нужно было бриться в дальнейшем. За счет сэкономленного на бритье времени они могли заняться тем, чтобы делать свои носы еще более плоскими. Иногда гуннские мужчины и женщины влюблялись и женились, и тогда все вокруг удивлялись, что же такого они нашли друг в друге.

Они питались мясом и кобыльим молоком, а одевались в шкуры полевых мышей. Гунны были меньше большинства нынешних людей, а полевые мыши больше современных.[154] Когда у них спрашивали, кто они такие, в ответ раздавалось нечто напоминающее ржание коня. Наверное, они пытались сказать, что они гунны, или ги-унг-ну. Римляне не считали гуннов людьми в полном смысле этого слова, что лишь отчасти правда. Как и в любой другой компании, кто-то был человеком, а кое-кто нет.[155]

Когда гунны впервые появились в Европе, они подчинили себе аланов и герулов, затем занялись остготами и вестготами, что было сложно, и ленивыми и неуклюжими тевтонами, которые безмятежно предавались легкой жизни. Однажды они вытеснили остготов за Дунай, а на следующий день затолкали их обратно. Вернувшись в свой лагерь, они принялись за любимое занятие – делать свои носы плоскими. Остготы и вестготы были настолько похожи, что их невозможно было отличить друг от друга, а если бы это и удалось, как тогда прикажете поступать с аланами, селами, гепидами, не говоря уже об англах, саксах, жунах, литовцах. Назовите три важных предмета экспорта гепидов. Назовите хотя бы один.

Аттила был одним из сыновей короля гуннов Мундзука Ужасного. Родился он где-то на Балканах около 395 года[156] столь страшным младенцем, что даже мать не знала, что с ним делать.[157] Ее, правда, не покидала надежда, что с возрастом он как-то изменится, однако, чем больше сплющивала его нос, тем ужаснее он выглядел. В шестилетнем возрасте Аттила выиграл национальное соревнование по созданию лица. Вы, верно, догадались, что ему это не стоило большого труда.

После смерти в 433 году короля Ругиллы, сменившего Мундзука, Аттила и его брат Бледа принялись править гуннами совместно. Вскоре Аттила владел ругиями, остготами и гепидами и делал с ними все, что хотел.[158] Его гуннская империя простиралась отсюда и дотуда, и дела его, как для гуннов, шли гладко на протяжении двадцати лет. Стоило Аттиле искоса взглянуть на какое-то племя, как оно бросало все на свете и в панике бежало куда глаза глядят,[159] а он забирал все, что попало под руку.

Одним из главных источников доходов для Аттилы служил император Восточной Римской империи Феодосий II,[160] Робкая душа, Феодосий был столь наслышан о гуннах, что решил платить им очень хорошую дань только для того, чтобы они обходили Константинополь стороной. При первом взгляде на профиль Аттилы он удвоил ежегодную плату, доведя ее до семисот фунтов золота. Через несколько лет, когда Аттила явил ему свое лицо вновь, Феодосий согласился давать ему втрое больше, да еще и премию в шесть тысяч фунтов за то, чтобы он никогда не возвращался. Преемник Феодосия платить отказался, однако тут случилась одна любовная история.

Предполагают, что Аттила получил письмо от Гонории, сестры Валентиниана III, императора Западной Римской империи, с просьбой поспешить в Италию, дабы спасти ее от неприятностей. Ее поймали в тот миг, когда она держалась за руки со своим слугой Евгением, и родственники были исполнены решимости лишить ее подобных удовольствий, приговорив к замужеству с престарелым сенатором Флавием Басусом Геркуланом, у которого был замечательный характер и паралич.[161]

Хотя Гонория была чем-то вроде сорвиголовы, но, тем не менее, прослыла истеричкой. Причиной недуга послужил навязанный ей визит в Константинополь к святой сестре Феодосия II и другим девицам, все интересы которых заключались лишь в молитвах, посте и заутренях, посвященных вечной непорочности.[162] Она предвидела, что брак с Флавием будет такой же скучищей, и не могла с этим примириться.[163]

Аттила имел уже триста жен, однако не отказался от возможности пошантажировать семью Гонории и заодно почистить Запад, поскольку Восток и так уже был им основательно вычищен. К тому же Гонория присоединила к посланию свое кольцо, а он посчитал это предложением и потребовал ее в качестве невесты вместе с половиной территории, которой правил Валентиниан. Предложение, как и ожидалось, было отвергнуто.

Итак, Аттила вторгся в Галлию в 451 году н. э. с армией ругиев, антов, акацырей, аланов, роксоланов, остготов и бог весть с кем еще, грабя, насилуя и сжигая все на своем пути.[164] Он потерпел поражение в битве при Шалоне от римского полководца Флавия Аэция и царя вестготов Теодорика.[165] На следующий год Аттила пришел снова, все еще бубня себе под нос об обручении с Гонорией и заявляя налево и направо, что не потерпит издевательств над ней. Папа Лев Великий встретил его у ворот Рима, хорошо с ним побеседовал, и Аттила отправился прямо домой в страну Дракулы. Вот и все, что произошло с ним. Из попытки Гонории самой распорядиться своей собственной жизнью ничего не вышло.[166] С тех пор и до конца дней своих она находилась взаперти под присмотром.

Что такое мог сказать Аттиле Лев Великий, чтобы заставить его быстро собрать вещички и убраться, не обнародовалось. Думаю, кто-то третий, возможно Валентиниан, передал ему все золото, какое только он мог унести, то есть такое количество, которое можно назвать приданым Гонории. Эту догадку поддерживает и господин Гиббон. Конечно, это только предположение.[167]

Аттиле было уже за шестьдесят.[168] Его разум слабел, и он решил жениться снова, поскольку до этого его не поняли триста раз подряд. Итак, он женился на Ильдике, или Хильде, прекрасной блондинке, чьих родителей он убил в Галлии. На следующее утро его нашли в постели мертвым. Ильдика сидела рядом с трупом и лепетала на странном языке. Когда ее спросили, она ли убила своего мужа, Хильда продолжала сыпать умляутами. Ее оставили в покое и до сих дней никто не знает, что произошло той июньской ночью. Это мог быть и апоплексический удар.[169]

Похоронили его в трех гробах – золотом, серебряном и железном, и на похоронах были произнесены очень хорошие слова. Какое-то время гуннами правили шесть его любимых сыновей – Эллак,[170] Денжизик, Эмнедзар, Узиндар, Гейсен и Эрнак, или Эрни. Они правили лежа на боку и в конце концов были стерты с лица земли.[171]

Как завоеватель, Аттила представляется нам человеком, не оправдавшим надежд. Ему вредила его внешность, а его подход к мировым проблемам был исключительно невежественным и грубым.[172]

Он никогда не помышлял быть чем-то другим, кроме крысы, – качество, которое едва ли срабатывает в сотворении великого исторического характера. Ему нравилось, когда его называли Бичом Бога, но для меня он просто – Старая Сковородка. Он также заявлял, что трава никогда не растет в тех местах, где пасся его конь. Но, увы, она росла.[173] Карьера Аттилы учит, что вы действительно можете какое: то время получать все, что хотите. Но вряд ли это может продолжаться долго.

Карл Великий

Карлу Великому довелось жить в мрачную эпоху, когда люди не были столь сообразительны, как теперь. Со временем они становились все смышленее и смышленее, пока, наконец, не достигли сегодняшнего уровня.

Карлуша, как его называли домашние, родился в 742 году. Он был сыном Пипина Короткого[174] и Берты Большой Ноги, выдающейся девицы своей эпохи. У нас нет сведений относительно его младенчества и отрочества, но, вероятнее всего, он съедал тем больше каши, чем больше общался с Бертой.

Пипин был хозяином дворца, или мажордомом, поскольку один из королей франков Селдерик Безмозглый был выдающимся бездельником и предпочитал ничего не делать и бить баклуши, вкушая один кубок с медом за другим вместе со своими родичами. Иногда для разнообразия они поднимали зады, чтобы убить какую-нибудь из своих бабушек, используя всю свою изобретательность.[175] Правда, ее хватало лишь на то, чтобы привязывать их к хвостам диких лошадей и кричать «гиддап!», что казалось им очень смешным.

Однажды терпение Пипина лопнуло, и он выбросил Селдерика из дворца, провозгласив себя в 752 году королем франков.[176] Пипин Короткий умер в 768 году, завещав свой титул совместно Чарлзу и Карломану, младшему сыну, который внезапно умер, хотя за всю свою жизнь и не болел ни единого дня.[177]

К этому времени Чарлзу исполнилось двадцать девять. Он был слишком хорош для этого мира – репутация, которая преобладает и в наши дни и имеет все шансы остаться при нем навсегда. Он был таким замечательным солдатом, государственным деятелем, моралистом, реформатором и так далее, что совершенно невозможно предполагать какую бы то ни было связь со смертью Карломана. Это же относится и к печальному уходу из жизни двух маленьких сыновей Карломана, что произошло в тот момент, когда их мать попыталась решить некоторые проблемы, касающиеся их права на престол. Такая вот случайная погибель суждена была их семье.[178]

Таким был король большого и могущественного германского племени, питающегося преимущественно пивом и сосисками.[179] Вначале все франки были германцами, однако некоторые из них принялись есть лягушек и улиток, постепенно превращаясь во французов, – факт, который не был так общеизвестен в те времена, потому что тогда еще не существовало французов. Большинство историков полагает, что Карл не был ни германцем, ни французом, а – франком. Возможно, он был немцем.

Мораль была сильной стороной Карла. Он был настолько морален, что некоторые считают, что это давало кое-кому повод думать, будто он только то и делал, что потешался над остальными. Все эти люди не были пригодны ни к чему хорошему, поэтому Карл стремился улучшать других, преимущественно варваров саксов, которые накопили несметные сокровища в дуплистом дереве Арминийсул, названном так в честь деревянного идола Арминия.[180] Итак, он нанес им визит, окрестил их и срубил Арминийсул, а его содержимое выпало прямо в подол королевского платья. Вот это был сюрприз! Что ж, они сами нарывались на это.

Затем он улучшил аваров, которые тайно припрятывали целые кучи золота внутри неприступных крепостей, каковыми они, по крайне мере, их считали.[181] Он также поглядывал на сорбов и вильтцев, однако те выглядели безнадежными. Они были бедны и голы, как камни.[182] Где и кому бы он не пытался оказать моральную помощь, люди тотчас закапывали свои медяки и скрывались в лесах и болотах. Карла отличал интерес к фундаментальным вещам. Поэтому его и назвали Великим.

Карл оказался настолько великим, что был коронован императором Рима самим папой Львом III на Рождество 800 года. Таким образом, он, хотя бы на бумаге, превратился в преемника Цезаря, то есть забрался на наивысшую ступеньку политической лестницы. Впоследствии он заявлял, что никогда не помышлял о такой чести и был весьма удивлен случившимся. Он говорил, что у него и в мыслях не было ничего такого, покуда корона действительно не оказалась на его голове. Карл часто чувствовал, что кто: то дергает его за бровь, и сам себя вопрошал, а не проклята ли эта императорская корона?

А собственно, кто вы такой, смею спросить, для того, чтобы называть Карла безбородым старым лжецом,[183] даже если он действительно любил рядиться для церемоний и тщательно продумывал каждую деталь своего одеяния? Надеюсь, не каждое произнесенное вами слово является библейской истиной.

В своих новых регалиях император выглядел великолепно, и халиф Багдада Гарун-аль-Рашид послал ему слона по имени Абу-эль-Аббас. Такие вот хлопоты приносит успех: люди начинают присылать вам слонов в качестве маленького знака внимания.[184]

Как законодатель, Карл не знал усталости. Ежегодно он проводил со знатью две ассамблеи: одну осенью – для того, чтобы сотворить побольше законов, а другую – весной, чтобы их отменить.[185] Он также издал серию указов или капитулярий[186] относительно всего, о чем он мог только подумать, и назначал королевских «визитеров», или ищеек, дабы они доносили о соблюдении правил морали епископами. Они действительно приносили Карлу довольно интересные известия.[187]

Карл желал, чтобы справедливость и право преобладали среди всех классов. Как только для этого предоставлялась возможность, он говорил о вдовах, сиротах и бедных и о том, что невинные не должны нести наказания. Он являлся страстным сторонником процедуры испытания «судом божьим», в соответствии с которым обвиняемый должен был окунуть свои руки в котел с кипящей водой, чтобы все видели, как они после этого выглядят. Проконсультируйся он со специалистами, котел наполняли бы просто теплой водой. Хотя все равно чернь ни к чему не прислушивается. Вы никогда не сможете сделать достаточно много для бедных, поскольку они общаются не с теми людьми.

Среди достижений Карла далеко не последнее место занимает его вклад в дело образования. Он импортировал учителей из Ирландии, Англии, Италии. Они жили во дворце, ели каждый день и обучали предметам, входящим в тривиумы[188] и квадривиумы,[189] которым, как тогда считалось, имело смысл обучать. Профессора жили вольготно. Иногда император предлагал им отгадывать загадки. Ему отвечали латинским гекзаметром, а если в панике, то пентаметром. Без надувательства.[190]

Один из поклонников Карла назвал его величайшим интеллектом средних веков. Едва ли он был таковым, но, негде правды деть, пытался научиться читать и писать. Он кое-как овладел чтением, но так и не научился писать что-нибудь длиннее своего имени и предпочитал подписываться инициалами. Карл спал с карандашом и бумагой под подушкой в надежде, что вдруг среди ночи у него проявится к этому занятию сноровка, но почему-то этого не случилось. Он сетовал на то, что не мог приучить свои покрытые мозолями от постоянного пользования мечом пальцы к выписыванию букв. Но, конечно, дело было не в пальцах.[191]

Как всем хорошо известно, рост Карла был в семь раз больше длины его ноги. Трудно представить, какой она была. Если он пошел в этом отношении в Берту Большую Ногу, то обладал ростом в восемь или девять футов, что весьма сомнительно.[192] У него была прекрасная фигура, невзирая на длинный нос, короткую шею и массивное туловище. Не случайно господин Гиббон, следуя своей манере портить картину, замечает: «Из его моральных достоинств воздержание не являлось его выдающейся чертой». Зачем все это ворошить?

Факт в том, что Карл был рожден мужчиной и отцом, в то время как Гиббон таким не был. У него имелось четыре или пять жен, но не больше, чем две одновременно, а также, по достоверным сведениям, пять-шесть наложниц.[193] И если существует вещь, которую бы он очень любил, так это медовый месяц. Думаю, что Дезидерата, Хильдегарда, Фастрада и Люитгарда были законными дочерьми, а Мальтегарда, Герсвинда, Регина и Аделинда – таковыми не являлись.[194] Я не упомянул его прежнюю привязанность Эрминтруду. Тогда он только входил во вкус дела.

Некоторых дочерей держали дома и не позволяли им выходить замуж, поскольку Карл не хотел никаких наследников по женской линии.[195] Одну из них посетила прекрасная дружба с поэтом Ангильбертом, в результате которой их сын Нитхард стал литературным критиком. Другие также умудрились как-то устроиться, но о них распускалось довольно много слухов.[196]

Боюсь, что мало правды и в истории о том, что Эмма, или Имма, вышла замуж за биографа ее отца Эгинхарда, или Эйнхарда, после того как вынесла его из замка на своей спине, дабы на снегу не оставалось его следов. На самом деле, Эгинхард, или Эйнхард, женился на Эмме из Вормса, то есть на совсем другой девушке.[197] Кроме того, у Карла не было дочери по имени Эмма, или Имма. По меньшей мере, восемь сыновей и дочерей Карла были законнорожденными. Он признал своими десять других – факт, свидетельствующий о его щедрости и справедливости. Я действительно верю в то, что человек, признавший десять детей своими законными чадами, возможно, имел их и больше.

За сорок три года своего правления Карл развязал пятьдесят четыре войны. С каждой из них его империя становилась все больше, пока не достигла нелепых размеров, простираясь от Северного до Средиземного моря и от Атлантического океана до бог знает чего еще.[198] Умер он от тяжелой простуды[199] в 814 году и был похоронен в своей столице Ахене. Это неправда, будто его борода выросла до таких размеров, что заполнила собою весь саркофаг и вылезла сквозь его трещины.

Как мы знаем из книг, Карл сделал из Европы нечто единое. Вместо враждующих племен появилось организованное общество. Историки единодушны в том, что он принес культуру, религию и цивилизацию всем и каждому в отдельности и заложил основы справедливого и длительного мира среди народов. Интересно, что они еще придумают?

Слон Абу-ель-Аббас умер на несколько лет раньше хозяина. В 810 году Карл взял его с собой в поход через Рейн, намереваясь использовать его a la Ганнибал в кампании против Гутфрида Дунайского. Однако план не сработал. Абу-ель-Аббас лег и умер у Липенхайма в Вестфалии. Там его и закопали. Должно быть, он съел что-то неподходящее.

Леди Годайва

В некотором царстве, в некотором государстве, а именно, в англосаксонской Англии, жила-была хорошая маленькая девочка по имени Годайва.[200] У нее были голубые глазки и золотые волосы, такие длинные и красивые, что люди часто ей говорили:

– Годайва, как прекрасны ваши волосы! А какие они длинные!

– Ах, да, – отвечала маленькая Годайва, – они почти достают моих ног.

После этого она принималась бегать кругами, что-бы попасть кому-либо на глаза.[201]

Она была хорошей маленькой девочкой, совершенно безупречной, может быть, лишь с одним-единственным изъяном – надокучливой гордостью своими волосами и привычкой слишком высоко задирать юбку, когда она пела и танцевала в своем доме. Ее родители предпочитали никогда не напоминать ей об этом грешке из-за боязни привить нежелательные комплексы и так разрушить ее жизнь.

– Она ведь еще ребенок и у нее нет ни малейшего представления о том, что она делает, – говорила мать.

– Мы решили не препятствовать развитию ее индивидуальности.

Возможно, сие было бы и неплохо, не сбрось Годайва в один из прекрасных дней своих одежд при исполнении обычного адажио перед всем двором. Она опускала руки пониже, а голову и ноги задирала повыше. Это дало повод одному из зрителей заметить, что ее чресла вселяют большие надежды на будущее, что и подтвердилось впоследствии.[202]

То, что несколько позже произошло в кустарнике, явилось причиной боли во всем теле на протяжении нескольких дней. Тем не менее, тогда же и там же она приняла решение побыстрее выйти замуж, дабы покинуть ужасных, грубых родителей.

Итак, потребляя овощи, она вскорости стала прекрасной молодой женщиной с очень приличной фигурой, которой она была обязана своим атлетическим наклонностям. Она любила ездить верхом, и ее нередко можно было видеть галлопирующей на старой кобыле по Ланконширу в ее любимой позе с устремленным к горизонту взглядом, высматривающим вероятную партию, – предпочтительно красивого молодого рыцаря в сияющих доспехах. Ее золотые волосы ниспадали по обе стороны или развевались на ветру, как грива у Ателнос.[203] Она, несомненно, была первой достопримечательностью всей округи. И, возможно, она не знала об этом.

И вот однажды судьбе стало угодно, чтобы весенним утром на ее пути возник всадник в дорожной накидке. Он возвращался домой с войны и, узрев белое видение, тут же безумно влюбился. И это был сам Леофрик, граф Меркский, один из трех известнейших вельмож Англии, к тому же, несусветно богатый! Естественно, они поженились и отправились жить в замок Леофрик, что вблизи Ковентри, в Ворвикшир. Однако это еще не конец нашей истории.

Леофрик являл собой не совсем то, чего хотела Годайва. Это был старый вдовец, домосед с поредевшей бородой, который вблизи имел несколько другой вид, нежели издали.[204] И все же, он представлял собой именно то, чем был на самом деле. А все потому, что на тот момент обладал еще большей частью своего состояния, добытого путем облегчения врагов от бремени их имущества, а церкви – излишних земель. Он охотно оказывал помощь королю или любой политической партии за соответствующую мзду. Словом, это была одна из наиболее могучих и уважаемых персон королевства, то есть одна из тех, которые сделали все, чтобы привлечь в страну нормандских завоевателей.

Достигнув желаемого, леди Годайва была настолько счастлива, насколько это вообще возможно. Тем более, вскорости Леофрик отбыл из дома на весьма продолжительное время, что было совсем не лишним, ибо, бывая дома, он посвящал все свободное время пересчету денег и жалобам на боли в спине. По прошествии нескольких недель его гордость волосами Годайвы начала иссякать, и он более не улыбался, когда она часами просиживала перед зеркалом, расчесывая их, собирая в пучок, либо играючись, просто била ими по лицу.

Он более не говорил:

– Девочка моя, твои волосы – восхитительны!